(Не)братья

В черном платьишке идёт по минному полю, направляясь в покои человека, которым бредит. Ей с детства быть обычной было скучно, тяжело и не зачем, тогда почему перед дверью руки, сжимающие бутылку крепленого вина, потеют, как у самой заурядной? Стук раздаётся вслед за десятком «передумала», «идиотка» и «лучше завтра приду». За дверью послышался стук каблуков, и вспомнилось папино: «Лучше сделать и лохануться, чем зассать и жалеть потом до старости». Юля почти уверена, что если бы он знал, к чему эта присказка приведёт, он бы заткнулся на полуслове. — Юля? — Можно войти? Беллатриса окинула взглядом девушку и, вскинув бровь на зажатую в пальчиках бутылку вина, неторопливо качнула головой: — Ну, входи. Провожая хозяйку взглядом, Юля тихонько выдохнула и вошла следом, закрыв за собой дверь. То там, то здесь лежали рулоны акварельной бумаги. Лохматые кисточки, остро заточенные карандаши стояли в стаканах, валялись на столе, вместе с пергаментами, пепельницей и пустыми бокалами. У окна стоял мольберт, с наброском бордовых пионов в вазе, что стояли на комоде, рядом с шелковой пижамой, кинутой второпях. Большая кровать с тяжёлым балдахином, несколько натюрмортов на стенах, двери в ванную, и Юля в коротком платье и чёрных гольфах выше колена пухлые губки надула, тонкая, как будто красивыми ресницами взмахнет — и взлетела. Девочка софт-гранж, дебоширка, скандалистка не решается сказать и слова, пока не разрешат, наблюдая, как профессор снимает высокие туфли и с наслаждением шагает по полу в одних чулках, неслышно ступая. Боясь пропустить мелочь, слизеринка понимала, что ей доверяют, приоткрывая двери в частную жизнь, что, по словам Панси, для аристократа большая редкость. Дрожащими руками протянула бутылку, когда Белла взяла в руки два больших бокала для красного вина. — Присаживайся, — пригласила женщина и устало опустилась в кресло у столика с бокалами. — Куришь? — Да, но не взяла… — засуетилась Юля, хлопая себя по бокам, где не существовало сейчас карманов. Подкурив сигариллу с мундштуком, Белла резко подтолкнула к девушке по столу серебряный портсигар. — Спасибо, — сказала Юля, некстати вспомнив папино «за отраву не благодарят». — Не знала, что вы рисуете. — В юности мы с Нарси часто рисовали, захотелось вспомнить, — усмехнулась Белла. — Рассказывай, что тебя привело? — Я влюблена, — произнесла Юля, глядя на то, как женщина снимает с шеи колье из чёрного жемчуга и оно со стуком приземляется на стол. — Знаешь, между нами девочками: я не лучший собеседник на тему амурных дел. — Я влюблена в вас. Громкий хруст лопнувшего бокала в тишине. С приходом опасности Юля иррационально успокаивается и смотрит в чёрные глаза спокойно. Лестрейндж скользит оценивающим взглядом по миловидному личику с большими голубыми глазами, забранным в низкий пучок высветленным волосам, по всей хрупкой фигурке и молча вертит в окровавленных пальцах ножку от бокала. — Папочка тебе про меня не рассказывал? — Мои темные делишки не темнее твоих, Предельно узкий круг друзей, Но мне так даже лучше. Моя безумная малышка не умеет любить, А с той, которая умеет, мне безумно скучно, — с милой улыбкой пропела Долохова, отводя руку с сигариллой от лица. — Я взрослая замужняя женщина, девочка… — Не смеши меня, — хохотнула Юля. — Не надо со мной на «ты», — опасно сверкнула глазами Белла. — Никого не любить, ничего не хотеть, да мы просто уроды, — продолжала смеяться девушка. — Я загадала тебя и раскатала губу, так ты хотя бы попробуй, может, понравится… Белла вскочила с кресла и схватила девушку за волосы, приставив к горлу кусок хрусталя. — Да кто ты такая, чтобы так со мной разговаривать, наглая мерзавка! — Я точь-в-точь ты — жрица всех несоответствий, — полуприкрытыми глазами смотрела в опасную черноту Юля, продолжая улыбаться. Белла смотрела ей в лицо ещё несколько секунд, а потом выпустила из рук, оттолкнув в спинку кресла. — Посмотрим, что с этим можно сделать. Входная дверь открылась, приглашая выйти. Юля поняла намёк и, выдыхая дым по пути, ушла не прощаясь. *** — Себя наказали — себя надо простить. Проницательный Блэйз лишь с виду балагур «максима цинизма». Драко таким ещё долго не стать — он умён, но не мудр. Мулат по-итальянски мастерски разбирался в чужих хитросплетениях сердечных, темными глазами подмечая малейшие детали настроений. Проникнувшись, он умеючи расплетал тревоги и узлы непонимания. Слишком свой и не свой одновременно. Это нормально для слизеринцев неизвестного поколения. — Гарри не из тех, кто с цветами. Тебе нужно очень сильно захотеть быть с ним, иначе вы просто загрызёте друг друга, слишком уж разные. — Мы всю жизнь были вместе… — Нет, Драко, вы жили вместе, а это не одно и то же, не мне тебе объяснять. Ты упустил Гарри в плане воспитания, но разве ты когда-нибудь хотел быть его воспитателем? Вы не братья, Драко, он всё верно сказал. Хватит разыгрывать ахуенную правильность, ты хоть знаешь, что это такое? — Но это ведь и правда неправильно, — помотал головой блондин. — А что такое «правильно», Дева Мария? Нет такого в природе. Пытай, полыхай, греши. Драко провел рукой по волосам, пропуская пряди сквозь пальцы. Мальчишеский, незрелый жест, который он себе позволяет столь редко, привыкший контролировать свои движения. Небо разлилось красным, готовое заснуть вместе с замком. — Ты посмотри, Дракон, какой закат, — приобнял его плечи Блэйз, глядя в окно. — Всё остальное, брат, такая мелочь. «Мелочь» прошла мимо них, сверкая зелёными глазищами. Драко сделал вид, что не заметил, как его распилили взглядом.