Белые и пушистые

«Если мы все сдохнем, то из-за Макса. Это он придумал купить мороженое без света. То есть, не мороженое без света, а мороженое, когда света нет. Но, вообщето, мороженое тоже без света, так что, всё правильно. Кстати мороженое со светом тоже бывает. Его типа поливают такой горючей хуйней и поджигают, получается такое ведьмино зелье, дым струится и ваще. Яровые ноют, что живот болит, но жрут еще. Хорошо, что Джек со Степаном помогают, без них было бы, совсем тяжело. А еще Макс опять бил клинья, к какойто женатой тетке, но она совсем беременная и не дала ему. Так ему и надо». Мишка торжественно поставил жирную точку, подумал немного, зарисовал Макса, бьющего клинья к тетке, почти полностью состоящей из тонких ног, толстых губ и стоящего колом пуза, и удовлетворенно протянул дневник Максу: — Вот так нормально? — Куда столько запятых? — спросил Макс, деликатно обойдя молчанием иллюстрацию. — Чё, опять не то? То добавь, то убери, — проворчал Мишка. — Да ладно, авось прокатит, — отмахнулся Макс и для разнообразия заглянул в брошенный посреди дивана раскрытый дневник Стрельцова. Там было торжественно выведено: «Играли. Ели. Всё». — Дождь еще, Жень. — Он входит во всё, — беспечно отмахнулся Стрельцов. — «Макадамия» с двумя «м»? — спросил Толик. — Да вроде с одной, — отозвался Макс. — С двумя, тупица, — поправил его Мишка и тут же заметил, проконтролировав каракули Толика: — А ты с тремя написал, ну. Толик непонимающе нахмурился, разглядывая свою «макадаммию». Макс посмотрел на всю эту пишущую ораву, взял со стола блокнот и принялся строчить. — Чё ты там делаешь? — насторожился Мишка. — Я тоже хочу, — пожал плечами Макс и старательно накарябал: «Мишаня был замечен в романтических чувствах. Сидел у заплаканного дождем окошка, повернувшись в сторону Германии и замотавшись в плед». — Ну эй! — возмутился Мишка, заглянув в блокнот. — Чё ты брешешь! — Да ладно, ладно! Макс, вдруг осознав, что шутить насчет свалившей по каким-то своим музыкальным делам Алисы не стоит, поспешно вырвал лист, скомкал его и бросил в печку. — Ну чё ты сразу, — вздохнул Мишка. — Пиши уже. — Да? — Макс прищурился, старательно послюнил карандаш, игнорируя гримасу отвращения на Мишкином лице, и вывел на обложке блокнота: «Дневник впечатлений Нестерова Максима, дебошира и двоечника». Пацаны сгрудились вокруг него, предвкушая веселуху. Даже Юрка, подчеркнуто державшийся подальше от дневников, подошел и сел рядом. Макс одухотворенно пожевал карандаш, посмотрел в потолок, раскрыл блокнот на чистой странице и застрочил: «Дорогая Селёдка Михайловна! Сегодня меня охуеть как впечатлил дождь. Будто небо пизданулось на землю и пролилось к хуям. Небо же из воздуха сделано, а в воздухе есть вода, так? Ну вот. Теперь вся эта вода у Сеньки на грядках. Сенька — это ваш физрук. Еще меня охуеть как впечатлила дедукция Нестерова Михаила (не однофамилец). Я только рассказал, что ездил к Алине напечатать фотки, а она беременная, а этот Шерлок правильно додумал всё остальное. Поставьте там ему от меня пятерку. А еще мы придумали охуительный план мести Курдышу Александру и его банде. Это как Квакин у тимуровцев, ну, вы поняли, да. Мы распечатали такую специально искаженную фотку, ее по периметру банки вставляешь и кажется будто там башка маринованная. Еще мы распечатали как я кривляюсь, фотки вырезали и прилепили на окно. Хотели на окно Курдышей, но Юра Крутов и Саша Кудрявцев говорят, так нельзя. Типа улики же, если там сразу моя морда будет. Короче, налепили на наши окна, пусть им будет страшно. А еще мы пошли в дом Деда Кузьмы и банку с башкой оставили возле пенька с топором. Еще резиновый хуй туда приколотим, но хуй сначала надо достать. Стрельцов спрашивает, можно мы возьмем ваш? Там на дорогах скользко от грязи. Я наебнулся два раза. Тоже охуеть как впечатлительно. А сейчас мы сидим в гостинной и ждем когда уже Курдыш влезет ко мне в комнату и пизданется. Там растяжка и все дела, пиздец ему короче. Всегда ваш Максим Нестеров. Чмоки».