Топильциновый сок

Смех разлетался мгновенно, как огонь по полю. Кто-то запевал песни, их тут же подхватывали, и мелодия неслась с одного конца площади на другой. Люди собирались в кружки, разбредались, кого-то обходили стороной, за кем-то следовали неотрывно. Кецальпетлатль смотрела на них со ступеней, как на воду реки, улыбаясь. Ей нравились праздники, но она во всём знала меру и, пообщавшись и потанцевав, отходила в сторону, чтобы вскоре вернуться. Так пиршество приносило ей больше удовольствия, хотя иногда, когда она вдруг по настроению покидала компанию, вдогонку летели шутки о том, что она подхватила от брата затворничество, как чуму. Она спустилась, медленно, словно заходила в холодную воду, но почти сразу нашла знакомых и присоединилась к разговору. Её все знали, с ней было невероятно интересно говорить, ведь никто не сочетал такое красноречие со знанием мира. Впрочем, и на язык она была остра, чем порой отталкивала особо чувствительных. Кецальпетлатль нравилось быть частью людей, она расслаблялась, и ей было тепло в свете факелов, в лёгком головокружении от октли и смеха, в мареве флейт. В танце она была не первая, но и не последняя. Кецальпетлатль заметила, что внимание приковывают обычно те, кто хочет понравиться, для кого этот танец важен, у кого наверняка сейчас колотится сердце, кто наверняка высматривает в толпе знакомые глаза... Она не привлекала внимание, но ей этого было и не нужно, ей нужно было развлечься. Она даже не слишком старалась танцевать красиво, не выдыхалась после круга и возвращалась к друзьям с той же улыбкой. Компания пошла к музыкантам, а ей не хотелось, и она решила снова на время отойти на ступени, когда заметила, что наверху горит огонь. Конечно, сейчас ведь на западе восходит звезда Кецалькоатля, и его самый верный жрец уже омылся и набрал шипов агавы... Она усмехнулась, представив, что сейчас в голове у Топильцина, и стала по-доброму подтрунивать над ним про себя, поднимаясь по ступеням. Наверняка он всей кожей чувствует, что он особенный, что он выше мирской суеты. Уйти со всеобщего веселья на молитву - чем не подвиг? А сколько удовольствия от осознания своего одиночества, своих мучений, своей жертвы, наверное, на его лице. Разве не льстит самолюбию жреца такая явная самоотверженность? О, это, наверное, пьянит сильнее, чем октли. Признаться, она сама бы это чувствовала, если бы не продпочла стать человеком, а не богом. Любой бы это чувствовал. Кецальпетлатль выглянула из-за колонны и увидела его. Топильцин уже собрал кровь и теперь капал её в огонь, едва слышно произнося молитву, которую она знала наизусть. Её поразило лицо Топильцина, и она застыла, всматриваясь. Предсказания не сбылись, наоборот, в нём не было и тени спеси или показного страдания, он был так чист, так умиротворён и спокоен, так ясен был его взгляд, обращённый к небу, что Кецальпетлатль не знала, что думать. Притворяется ли он? Кажется, он не умеет. От такого злого предположения даже горько. - ...ты, что находишься в глубине небес, ты, что заставляешь сиять всё вокруг, владычица нашей плоти, владыка нашей плоти, ты, что одета в чёрное, ты, что одет в красное... Она вслушивалась в негромкий, знакомый с детства голос и слышала в нём вдохновение и безмятежность, каких она никогда не видела и тем более не переживала, хотя, кажется, что-то от Топильцина начало передаваться и ей. - ...Ты, что придаёшь устойчивость земле, ты, что покрываешь её хлопком... Так здорово было слушать и замирать, как в детстве, когда идолы в храме кажутся огромными, а жрецы - загадочными и мудрыми. Топильцин умолк, продолжая смотреть на звёзды тем же зачарованным взглядом. "Спасибо, что ты есть" - одними губами произнесла растроганная Кецальпетлатль, улыбаясь. Топильцин сказал ещё какое-то слово (она не услышала), вздохнул, нехотя отвернулся и стал завязывать раны. Кецальпетлатль зашла за колонну и прислонилась к ней спиной. Ей было грустно, но ещё легко и свободно. Она спускалась по ступеням встревоженная, погружённая в свои чувства, пыталась их понять. Танцы теперь не были для неё ни смыслом жизни, ни презренной мирской суетой - она не существовали. Существовало звёздное небо и Топильцин, в котором оно свернулось и сжалось, и когда девять небес поместились в одном человеке, они взорвались сиянием. Оттого его взгляд так обжигал, что больно было смотреть, но не смотреть нельзя.