зяблик пишет ласточке

она железная руда, кровавые слезы земли, у меня не получается улыбаться, глядя в ее глаза, чувствую, как силы утекают в небытие и в шаге от края оступиться страшнее чем когда-либо в прошлом, она хорошая. она сталь, закатный расплав, будущее отливаемое в причудливую деталь, которую потом установят в сияющий новизной механизм, ну, как же могу я ее перестать любить. она знает, что мне нельзя отвести глаза, разомкнуть ладони, иначе тяжесть сомнений, хвосты пустые, лавина черная похоронит. тянутся корни, стальные тросы, отблески солнца, ее улыбка, связывающая нас воедино. ворона, колыбельная, вдоволь сна, можно с птицами, можно на рельсах, ночи все равно не хватит на жизнь, а может и завтра ни мне ни ей, но если есть капли росы, освежающие мою жизнь — это ты, бессмертник, не дающий уснуть, спящий со мной рядом… мы таем, останавливаемся вместе, невидимые песни звенят в груди, стальной клинок о стекло, и на каждый лезвия удара, вздох пустого пространства, сомнение в том, что из прошлого нас забыли забрать. забавно, но так бывает, вещи осознают себя отдельно от их владельцев, вот, колыбель оживает, в которой меня качали, вот, поезд едет по проснувшимся рельсам, жутко и гулко отдается во мне чужая чуждая жизнь, мысленно повторяю только: «усни, усни», — словно могу избежать чего-то, отсрочить неизбежное узнавание, становление новой почвой, словно могу. словно я железная руда, кровавые слезы земли, и ноги мои длинны, и руки мои сильны, и никакая боль не касалась моей головы, потому что я запретила ей ко мне прикасаться. и даже удары кузнечного молота не слышны, прикосновения алхимика так нежны, и под его взглядом всё же свинец обретает золото. и первая птица падает с неба, ломая крылья, словно где-то перевернули листья календаря. она, жизнь, знает, что мне нельзя отводить глаза, но от холода чуть повожу плечами и опускаю веки.