зяблик пишет ласточке

у меня нет больше родины, нечего защищать, крыса, загнанная в угол скалит щербатые зубы. тетя Люба повесилась и качается на веревке, отлетают снежинки с люстры, засохли кактусы. стоят ли перемены такого, кого мне спрашивать, окна упрятаны в решетки до третьего этажа. это, чтобы ночью не влезли воры, но я думаю, чтобы не пытались сбежать, что тут красть-то: коробки с одеждой, тарелки со сколами, сухие цветы, а может быть фотографии счастливого прошлого, людей, чьи глаза когда-то полны любви были, теперь выжженная ядерная пустыня. родина умерла, уснула и не проснулась, меня не взяли на похороны, всё как обычно, вспомнил я, как гроб с телом прабабушки бросали в раскисшую весеннюю кашу, наши, а кто теперь будут наши. и запомнит ли мир меня таким как сейчас, с обломанным крылом, разбитыми стеклами, не открывая глаз, на качелях взлетая до неба, так хорошо имитируя прошлое, я вышел через стеклянную дверь, скажу, что открыл ее, это ложь. и еще до рассвета плакал, вспоминая пирожки тети Любы, бразильские сериалы, поле чудес и сам себе режиссёр, всё, что отняли у меня, чего уже никогда не будет, прикусывал руку, чтобы не выть как пес, самолетик бумажный складывал, загадывал три желания, вот тебе золотая рыбка. падал вниз комком грязи, и снег срывался с его крыла, безошибочно мог я определить момент касания, как момент собственной смерти, человек на фото больше не открывает глаза, не куда смотреть ведь. страна обещала любить меня, ценить меня, хотя бы как подготовленную за счет бюджета боевую единицу, хотя бы так, любовь к человеку придет позднее. но больше не было человека, не было дня, когда я не вспоминал лживые обещания, липкие фразы, не мед, но яд. когда я не вспоминал тот взгляд на мир, который они воспитывали в каждом, учили не противиться своей участи. и когда я смотрел на смерть сверху вниз, они всегда смотрели в ответ с земли, кто ж знал, что так выйдет, что так получится, земля вращается, сменяется год. без приказа, без родины, без яблочных пирожков. может быть, я просто больной на голову, изувеченный ментально урод, и хотя в день моей гибели было тепло, мне до сих пор так холодно-холодно-холодно.