Блудный сын: сборник

(pov Малькольм) Наверное, это разочарование, Я представлял тебя богом, А ты оказался таким. Таким слабым, таким усталым, Таким нуждающимся? Отец, ты был монстром, Но ты не монстр давно. Малькольм манипулировал. Малькольм лгал. Но разве отец не видел этого? Разве он не знал? И самое главное - разве он чувствует? Разве он способен чувствовать любовь? Неужели он действительно... "Любил меня?" - Ты - убийца. Ты - психопат. Ты - садист. Ты, правда, думал, что я отпущу тебя? Нет. Никогда. Словно ножом. Малькольма резали словно ножом. Потому что он давно не видел такого выражения на лице отца. А, может быть, никогда. - Я служу в полиции. Я - профайлер. Моя задача - ловить преступников. Я не такой как ты, - кого и в чём убеждал Малькольм? Отца? Себя? Малькольму было отчего-то так больно. Хотя разве это не его привычная боль? Нет. Потому что отцу тоже было больно. Но этого не может быть. - Ты же знал, - Малькольм почувствовал себя беспомощным. И жестоким. Но это отец всегда был жесток к нему. Это он искалечил и продолжал калечить Малькольма. Это он. Или нет?... Ведь отец смотрел так. Он смотрел на Малькольма так, словно... Словно Малькольм снова его предал? Как и в тот день, когда маленький Малькольм Уитли сдал своего отца офицеру полиции. Но Малькольм Брайт, уже не Уитли, поступил правильно. Он поступил правильно. Так? Правильно? - Я больше не могу, - выдохнул Мартин. Хирург практически всегда контролировал себя в присутствии сына, но сейчас его лицо исказилось в какой-то жуткой, болезненной гримасе. - Я устал надеяться. Устал переживать. В конце концов, я устал ждать. - Малькольм... - старший мужчина на мгновение замер, будто смакуя имя сына или же...Прощаясь с ним? - Мой мальчик, - Мартин Уитли улыбнулся с трудом, криво. От прежней привычной, фальшивой, набившей профайлеру оскомину улыбки Чеширского кота ничего не осталось. Разве что вот эти лохмотья. Казалось, что хирургу сводило челюсть, зубы были крепко сжаты, а блеск из обычно сияющих, прищуренных глаз ушёл. Почему Малькольм не замечал этого блеска раньше? Почему он считал его естественным и обычным? Теперь Малькольм видел разницу. Отец смотрел на него по-другому. Иначе. Как на предателя? Как на чужого? Как на того, от кого устали? Устали...любить? "Он любил меня. Он любил меня. Он любил меня." Как заезженная пластинка царапало по мозгам. Малькольм зажмурился. Любовь, которую он искал. Которую всегда хотел. И которую не замечал. Оказывается, никогда. "Отец любил меня. А я...а я...", - Малькольм почувствовал, что расклеивается, а отец продолжал смотреть так. Его кривая, поломанная улыбка угасла, и оттого молодому мужчине стало ещё холоднее. Как будто могло быть хуже. Но это был не предел. - Мой мальчик, - повторил Мартин. Не сильное лицо, будто высеченное из камня как прежде, но лицо сломанного человека. "Мы - одинаковые", - как насмешка вновь всплыло в памяти. Малькольму нестерпимо хотелось плакать. Он был сломан отцом, он был убеждён в этом так долго, но и отец пострадал. От его рук. Маленькие детские ручки, ломающие взрослые. Потому что сын предал. А отец любил. "Он любил меня", - правда, которую ему твердили при каждой встрече, а Малькольм не верил, потому что отец причинял боль другим, он нёс страдания и смерть, и это плохо, все так считали. И Малькольм тоже. Но, действительно ли, убийства хирурга предопределили их разрыв? "Он убивал, значит, он не любил/не любит меня", - навечно, намертво отпечаталось, будто ножом вырезалось в его сознании. Так говорила мама, так сказал Гил, ставший Малькольму почти вторым отцом (но почти отцом), так твердило общество и писали в СМИ. Но отец любил его. "Он любил меня", - Малькольм в ужасе начал понимать, что трагедию всей своей жизни запустил именно он. - Мой мальчик, - в третий раз произнёс Мартин. Он поймал бегающий взгляд сына и больше не отпускал его. - Я устал тебя любить. Малькольм бы ответил: "Ты никогда и не любил меня", если бы был в состоянии разлепить пересохшие, будто склеенные губы. - Я сдаюсь, - а вот теперь улыбка отца была лёгкой. Грустная нежность была легкочитаема. Малькольма не отвергали. С ним...прощались? Профайлер ощутил, как задыхается. Отец уйдёт. Он уйдёт. И больше никогда не вернётся. Не к нему. Зачем Малькольм вызвал полицию? Зачем позвонил Гилу? Зачем? Зачем?! - Давай убежим, - так тихо, но отец услышал. - Давай сбежим. Прямо сейчас. - Куда? - Мартин присел на торчащий пень и вытянул ноги. Его руки всё ещё были в крови. Малькольм толкнул его на это. Господи, какой он ужасный сын! Малькольм начал понимать, что границ его предательства нет. Он предавал отца раз за разом. Снова и снова. Он использовал отца. Он манипулировал им. Он обесценивал его действия и слова. Отец был в тюрьме двадцать лет, но все эти двадцать лет он был рядом. С Малькольмом. Для него. Ради него. Всё это время. - Я видел карту. Я знаю дорогу, - Малькольм с трудом ворочал языком. Ему было страшно и больно. Очень. Охватившая его паника плохо влияла на него. - Пойдём. Скорее. - Нет, - неожиданно весело, словно он сбросил с себя тяжёлый, давний груз, произнёс Мартин Уитли. - Я никуда с тобой не пойду. - У нас мало времени. Пошли, - Малькольм "разморозился", но взамен вернулась дрожь. Времени, и вправду, было мало. У них был в запасе час, от силы два. Но Малькольм не врал. На какую-то сумасшедшую долю секунды во время их совместного "расследования" он поверил отцу. И решил. Точнее, скорее, помечтал, что они, действительно, могли бы где-нибудь жить вместе. Поэтому он отогнал машину с наличными, позаимствованными у отца, в безопасное место. В точку, из которой они могли бы уехать из этого города. И исчезнуть навсегда. - Нет, - покачал головой Мартин. - Но почему? - взмолился Малькольм. - Я не верю тебе. "Не верю тебе. Не верю тебе. Не верю тебе." Малькольма будто ударили по голове чем-то тяжёлым. Отец верил ему всегда. Но теперь больше не верит?... Стеснение в груди стало непереносимым. Малькольм хотел сказать, убедить, но не мог произнести ни слова. Он, действительно, задыхался. Он...Он... Заваливаясь на бок, Малькольм почти сразу ощутил крепкие, всё ещё сильные руки отца, надёжно удерживающие его от падения на влажную от недавнего дождя землю. - Малькольм! Малькольм! - отец, кажется, кричал что-то ещё, кроме его имени, но Малькольм был словно в тумане. Или в колодце. В чёрном колодце, пропитанном безнадёжностью. Отчаянием. Одиночеством. Отвержением. Малькольма отвергли. Ему не верят. Его не любят. Он больше никто. Он ничто для отца. Губы стали синеть. Травма, полученная от сумасшедшей Вивьен, начала о себе напоминать. Малькольм задыхался. Малькольм умирал. И он и хотел умереть. - Мой мальчик, ну же, не расстраивай отца, - Мартин был в панике, хотя со стороны так не казалось. Уверенные движения рук, ясный взгляд, чёткие действия. Но он, честно, не ожидал такой реакции от сына. Малькольм, действительно, расстроил его. Мартин понял, что его не переубедить и не перевоспитать. Значит, всё зря. И вдруг вот это. Мартин хлопал сына по щекам, делал искусственное дыхание. Отголосок какого-то запретного чувства на миг пронзило его, когда его губы легли на пересохшие, но всё равно мягкие, нежные губы сына. Но он быстро отбросил это чувство назад. Не время, не место. А, может быть, никогда. Лёгкий массаж сердца, и вуаля. Малькольм смотрел на хирурга без пелены в глазах. - Всё хорошо, - произнёс Мартин как можно мягче. - Всё хорошо, мой мальчик. - Нет, - замотал головой упрямый ребёнок. - Не хорошо. - Почему? - Мартин осторожно улыбнулся. - Ты не веришь мне, - Малькольм смотрел на него со слёзой в глазах. Таких ярких, голубых и доверчивых. О как же Мартин Уитли любил этот взгляд. Но он также знал, что это обманчивая иллюзия. Мартин двадцать лет продирался к сыну и так и не достиг его. - Я верю тебе, - возразил он. Малькольм вскинулся с детской обидой. - Тогда почему ты не бежишь со мной? Мартин в изумлении приподнял брови. Что? Сына всегда штормило, но сегодня явно уникальный день. Разве он не сам вызвал полицию? Отнимая свободу Мартина во второй раз. И, видимо, в последний. - Поедем, - Малькольм ухватил Мартина за руку, до этого рассеянно поглаживающую его по плечу. - Машина заведена. Я покажу. Пожалуйста. Мартин молчал. Малькольм поддался вперёд, чуть ли не обнимаясь с ним. - Пожалуйста, папа. Как дежавю. Ведь Малькольм почти также, разве что более робко, уговаривал его совершить преступление ради спасения невинной девушки. Но сейчас были только они двое. Но всё же веры его мальчику не было. Мартину нужно было нечто более убедительное. - Ты уже просил. И что я получил. Как упрёк. Или наказание. Малькольм задрожал в его объятии, но не отступил. Его ладонь медленно легла Мартину на щёку. И осталась на ней. - Пожалуйста, папа. Я сделаю всё, что ты хочешь. Пожалуйста. - Всё? - с сомнением протянул Мартин. - Всё. Мартин не мог оторвать от сына взгляда. Тот тянулся к нему словно ребёнок. Неосознанно ластился. И это, конечно, льстило Мартину. Но и пугало. Он уже обжигался об сына. Он не хотел больше чувствовать себя настолько слабым. Зависимым. Да, это его мальчик. Но Мартин был главным. И должен оставаться главным всегда. Потому что отец ведёт, а сын следует. И даже тюрьма или время не могли этого изменить. - Докажи, - вымолвил Мартин, чувствуя, что балансирует на грани. - Как? - Малькольм уже чуть ли не лежал на отце. Тяжело. Но это была приятная тяжесть. - Поцелуй меня. В губы. Глаза Малькольма широко распахнулись. Но Мартин не собирался его щадить. - И не как ребёнок. Как взрослый. Мартин уже почти ощущал горечь разочарования на языке. Сын не осмелится. Как и добровольный побег с отцом для него немыслим. Мартин понимал это и уже почти простил Малькольма за это. Как и прощал всегда за всё. Поэтому тепло губ, обрушившееся на него, на мгновение обескуражило его. Но Малькольм решил пойти ещё дальше. Язык робко, но тем не менее с упорством протолкнулся вперёд. "Как взрослый." Но Мартин сам сказал. Да, он сказал. Он сказал. Желание словно огненные волны ада прошлось по всему телу Мартина. Он не ответил на поцелуй сына. Но, определённо, открыл дверь в ад. Но это его не пугало. Мартин Уитли больше не будет один. В любом из миров они будут вместе. Потому что Мартин больше не отдаст своего мальчика. Потому что получив "да", он больше не позволит произнести "нет" в ответ. А с убийствами Мартин разберётся сам. Даже если сын не сможет пересечь эту черту, Мартин просто сделает всё необходимое за них двоих. Наверное, это и есть их путь. Самый верный путь из всех возможных. Неважно, чьи руки измазаны кровью: они - одинаковые. Они созданы друг для друга. Хирург и его мальчик. Малькольм оторвался от губ отца и робко посмотрел на него. Мартин поощрительно улыбнулся ему. Невысказанный вслух вопрос Малькольма не нуждался в озвучивании - "Бежим?" - Бежим. Бежим, мой мальчик. Вместе. В никуда?...