Блудный сын: сборник

(pov Мартин) Ты снова мне не доверяешь, Я начал сильно уставать. Твой путь ко мне стал слишком долгим, Но ещё рано умирать. Я скрою чувства, они глубоко, Эксперт ты, но не мой эксперт. Прочесть пытаешься, я вижу, Но я не по зубам орех. Мне надоело притворяться, Я в этой клетке словно зверь. Я так надеялся и верил, Но ты меня разочаровал. Ты снова мне не доверяешь, Я начал сильно уставать. Твой путь ко мне стал слишком долгим, Но ещё рано умирать. Говорить, что Мартин Уитли просто взял и забыл - нет, такого, конечно, не случилось. Как можно забыть то, что не забывается? Последствия выбора его мальчика (и что греха таить - и своего тоже) продолжали отражаться на нём. Мартин варился в собственном соку. Он был заточён в этом тюремном аду. Обязательно нужно упомянуть, что это был психиатрический тюремный ад. Что означало бесконечные таблетки, уколы, верёвки, а то и удары и током. Да, и про удручающие сеансы "терапии" тоже нельзя забывать. Мартин Уитли всё это ненавидел. И с новым каждым годом тут или даже днём начал бояться того, что так и продлится до конца его дней. Причём, какие это будут его последние дни? Он станет овощем? Дебилом? Действительно, сумасшедшим? Мартину иногда удавалось с периодическим успехом обманывать своего надзирателя Дэвида. Можно сказать, что он поднаторел в искусстве фальшивого проглатывания препаратов, что ему регулярно (чёрт побери, каждый божий день! и не один раз, а, порой, и два раза в сутки) исправно доставляла славная американская система здравоохранения. Мартин ценил не только свои волшебные руки хирурга. Мартину Уитли крайне важен был его разум. Его называли психопатом. Все, кому не лень. Его родной сын поддался этому веянию и отверг его (но Мартин отказывался это признавать - его мальчик иногда был удивительно глуп и не понимал, что для него хорошо, а что плохо). Но Мартин любил свой разум. Он не находил его отталкивающим. Как можно отталкивать себя? Мартин Уитли прекрасно ощущал себя в своей собственной шкуре. Он знал, кто он такой лучше любого эксперта. И он был доволен собой. Всегда...Ну, во всяком случае, ровно до того момента, как дал себя заковать в цепи. Ради мальчика. Ради своего любимого мальчика. Но его мальчик бежал от него. Его мальчик предал его. Как? Как такое возможно? Что Мартин Уитли сделал не так? "Я должен был убить его?" - Мартин неизменно возвращался к этому вопросу. Снова и снова. Поедая больничную баланду. Пользуясь хрупкой пластиковой вилкой, что было смехотворно с застывшим пудингом. Выплёвывая осточертевшие таблетки - жёлтенькие и беленькие (белые Мартин ненавидел особенно сильно) в унитаз. Мучаясь бессонницей от "отмены" препаратов. Ожидая визита сына и так не дождавшись его. "Да. Я должен был убить его", - иногда Мартин представлял, как он душит Малькольма. Когда тот - весь такой чистенький и аккуратный, в школьной форме, садится перед ним на небольшом коричневом стуле. Стул всё время был неизменным. На определённые вещи тюрьма не поставляла дополнительных средств. Мартин уже успел запомнить, как доподлинно выглядит каждое пятнышко или щербинка на этом грёбаном стуле. Он также замечал и изменения, которые происходили с этим предметом мебели со временем. Менялся ли сам Мартин точно также? Также неотвратимо. Время. Время утекало сквозь пальцы. Его замечательные пальцы хирурга. Пальцы, что гнили здесь, и свободы им не было обещано. Как там сказала (или, точнее, провопила) Джессика - его дражайшая, уже бывшая, супруга? "Ты будешь сидеть до конца своих дней. Ты умрёшь здесь. Один. Одинокий и презренный." Мартин смеялся ей в лицо. Что она знает, эта женщина, что? Что она знает о потребностях мужчин? Эта кукла. Маленькая, хныкающая девочка, что ловко спряталась за имиджем богатой и роскошной женщины. Мартин видел свою жену насквозь. Он и выбрал её, потому что знал, кто она на самом деле. Та, кто не сможет сказать ему "нет". Та, кто сама отдаст ему свои ресурсы и не посмеет пойти против него. Ненавидел ли Мартин Уитли Джессику? Неизвестно. Он не тратил на неё много сил и времени. Пусть в тюрьме у него было много и того, и другого. Стоило ей выйти за порог её камеры или (ещё в самом начале его тюремного заключения) из комнаты свиданий, как Мартин тоже выкидывал её из своего разума. Он лучше послушает Моцарта в своём воображении или вскроет череп надоедливому новому охраннику, что неизменно грубит ему. Или помечтает о новом доме. Его доме. Где его будет ждать...его мальчик? Но был ли он его? Мартин иногда был в таком глубоком отчаянии. Потому что сын ускользал. И Мартин больше не мог как всезнающий и всепрощающий мудрец всё списывать на взросление и переходный возраст. "Мне стоило его убить", - Мартин злился, когда Малькольм дерзил ему. Мальчик давил на больное. Взрослея, он давил всё искуснее. Мартин и восхищался им и желал задавить. "Он предал меня", - стучало в висках от ярости. Малькольм ни во что не ставил отца. Да, ему пятнадцать. Но даже Мартин не был таким засранцем в его годы. Брючный, толстый, тяжёлый, жёсткий ремень оказывался в его руках - ремень, которого не было ("потому что тюремно-больничная роба должна быть максимально безопасной", - язвил Мартин) - и Мартин лупил сына, что есть мочи. Прямо как описывается во всех тех душещипательных романах, которые так обожают домохозяйки. Но это не было насилие. Это был воспитательный процесс. Однако, в реальности этого не происходило. Поэтому...поэтому всё было зря. Мартин давил улыбку, мечтая вернуться в прошлое. Чтобы сделать то, что должен был сделать. Убить гадёныша. Возможно, у сына были и свои демоны вопреки его отвратительному характеру, который Мартин Уитли точно у него не формировал. Заскоки Малькольма - целиком и полностью его вина. Причём тут Мартин? Порой, мальчик смотрел на него не просто обиженно (обида - это, вообще, конёк Малькольма - Мартин подозревал, что сыну просто нравится играть в жертву обстоятельств, ну или в жертву Мартина). Его мальчик словно тонул. Голубые, широко распахнутые глаза были наполнены слезами. Но Малькольм никогда их не проливал при отце. Если было совсем невмоготу, он убегал, выбегал, сбегал. А Мартин хотел. Он хотел увидеть, как его сын плачет. Маленький. Подросток. Юноша. Мужчина. В каждом из периоде взросления. Но Малькольм убегал. Иногда Мартин знал, что если бы ему вдруг предоставили свободу, он бы посадил Малькольма на цепь и кормил бы с ложечки. Путая злость с любовью. - Ну что опять не так? - Мартин устало вздохнул. Сегодня даже он не мог справиться с собой - улыбка никак не хотела приклеиваться на губы. Что уж говорить о его вечно мечущемся мальчике. - Ты уничтожил меня! - Малькольм повышал голос. Однако, не кричал. Всё же так могут и из камеры раньше времени вывести. Мартин знал, что играл не только он. Однако, он не всегда понимал сына. То есть он надеялся, что он понимал. Но что если он всё это время не понимал? Или понимал неправильно? Его мальчик - его ли? - Ты невыносим! Ты мучаешь меня! Ты...Ты... - Малькольма распирало. "Следовало убить его. Тогда бы ты не сидел тут как чья-то игрушка. Тогда ты бы жил, а не существовал", - его мальчик обвинял его, а Мартин думал о своём, вглядываясь в лицо сына. Уже взрослого сына. Мартин как никто другой видел все изменения в нём. От него ничего не ускользало. Намечающиеся морщинки, пробивающаяся щетина, более резкая челюсть. Разве что голос даже после ломки остался нежным. Каким-то сладким. Прежним. Мартин любил, закрывая глаза, "слушать" своего мальчика перед сном. - Что я? Что? - Мартин вдруг без напряжения легко и свободно улыбался. Это была не его фирменная улыбка Чеширского кота. Это была улыбка. Настоящая улыбка. Возможно, Мартин Уитли в кои-то веки явил сыну настоящего себя. Или одну из своих реальных сторон. Интересно, что скажет мальчик. Может, что-то новенькое? Хотя бы для разнообразия. - Ты - чудовище. Ты - монстр! Мартин закатил глаза. Разочарование. Одно и тоже каждый чёртов раз. Может, у Мартина день сурка? Причём в этом дне сурка он всё же стареет. Мартин видел и свои изменения. Морщины, усталые мешки под глазами, боль в пояснице по утрам несмотря на ежедневную зарядку утром и вечером. - Я же тебе говорил, мой мальчик, монстров не существует. И разве Мартин лгал? Если бы он был монстром, он бы убил сына тогда. Или сейчас. Но Мартин оставался на месте. Потому что таков его выбор? Его путь отца? Иногда Мартин уставал слишком сильно. Порой, и его голова разрывалась на части. - Уходи, - начинал он спокойно. А заканчивал воплем. - Убирайся прочь! Это было в особенно кризисные моменты - когда Малькольм выплёскивал на Мартина абсолютно всё дерьмо, что в нём скапливалось из-за гормонов, школьных и студенческих проблем, проблем с девушками, снами и прочей хренью. Порой, Мартин с удовольствием бы оторвал сыну язык. Ведь как можно быть настолько грязным? Мальчик играл с огнём. И никогда не обжигался. Потому что Мартин...жалел его? Любил его? Оберегал его? Мартин иногда и сам не знал, что он чувствует. Но тем не менее его мальчик оставался его мальчиком. Всегда. Мартин прогонял сына, зная, что он вернётся. Но однажды Малькольм ушёл и больше не вернулся. И вот тогда для Мартина Уитли наступил новый ад. Всё стало серым. Всё стало ужасным. Мартин не знал, что он, оказывается, не достиг дна. А вот оно дно - специально для него. Теперь Мартин был согласен даже на самые отвратительные и кошмарные вопли Малькольма. Ведь, в конце концов, можно и беруши в уши вставить. Изготовить затычки из той же самой набивки матраса на его кровати. А защитив уши, наблюдать. Смотреть. Вглядываться. Запоминать. Замечать. Наслаждаться. Своим мальчиком. Своим драгоценным мальчиком. Но Малькольм не приходил. Мартин выдержал ровно пять лет. Он знал это, потому что отсчитывал дни по чёрточкам на ножкам своей кровати. С помощью пластиковой вилки это было сложно, но иногда Мартин использовал зубы и ногти. Малькольм за это время уже успел прославиться в криминальных кругах. Хоть и проблемный, но вместе с тем лучший начинающий агент ФБР. Мартин гордился сыном, но больше гордился собой, когда сбежал. Не составило труда использовать мычащего Джейсона, бесноватого Пита и тупого Гектора. Когда пришло время, Мартин бросил их без сожаления. Придурков поймали в два счёта. Но не Мартина. Хирург наполную использовал свои связи, ум и способности, чтобы исчезнуть. "Малькольм, должно быть, уже знает о моём побеге, - Мартин закрывал глаза и видел семью. Но странно - в ней были только они вдвоём. Эйнсли и Джессика Уитли не возникали в его царстве желаний и фантазий. - И если он знает, может, он меня ищет. Да, наверное, он меня ищет." Мартин страшился разве что чуть-чуть. Возвращения в психиатрическую тюрьму он не желал всем свои измученным сердцем. Но существовала вероятность, что сын его предаст. Снова. И тогда... "Я убью его? В этот раз я убью его?" - Мартин крутился по кругу, не зная или боясь. Что если он, действительно, убьёт его? Своего мальчика. Неужели он поднимет руку на него? Он сможет? "Найди меня, - тоска по сыну была оглушающей. Месяцы на свободе были прекрасны, но это также были дополнительные месяцы без его мальчика. - Найди меня, Малькольм. Мой мальчик, найди меня." - Я не вооружён, - Малькольм отбросил свой табельный пистолет на пол. Подальше и от себя, и от Мартина. - Смотри: я не вооружён. Я не угроза. - Разве? - Мартин был напряжён. И в то же время восторг бурлил в нём. Радость, что он ощутил, увидев Малькольма воочию, была ошеломляюще сильной. - Действительно, Малькольм? - Я хочу тебя понять, - Малькольм протягивал к нему руки. Доверительно. Но Мартин знал, что это уловка. - Твой напарник...Где он? - О чём ты? - глаза Малькольма округлились. - Я один. Шум за дверью опроверг сказанное им. Мартин горько усмехнулся. - Ты всё также врёшь мне в глаза. О, Малькольм, как думаешь, каковы пределы моего терпения? Мартин убил всех. Это было нетрудно. Всё время, проведенное на свободе, он "практиковался". И место, куда он заманил агентов ФБР, было нашпиговано ловушками. Предполагаемый триумф правоохранительной системы обернулся кровавой бойней. Отчего они все считали, что Мартина легко изловить? Это они так тупы, или это Малькольм постарался? - Я не боюсь тебя, - его мальчик гордо вскинул голову. Глаза сияют. Бесстрашием? Или обречённостью? Но Мартину всё равно. Он хочет чего-то. Убить? Отомстить? Наказать? Воспитать? Вернуть? Изменить? Что? Что?... - Ты ушёл, - с упрёком. - Ты ушёл, мой мальчик, и больше не вернулся ко мне. Малькольм уже начал трястись. Вот глупый ребёнок. - Ты сам меня прогнал. Какой же упрямый взгляд. Упрямое дитя. "Мой блудный сын". Теперь, как ни странно, оставаясь атеистом, Мартин Уитли понимал все эти библейские сказки для дураков. Блудный сын. Во истину блудный сын. "А я буду блудный отец?" - ведь Мартин тоже бежал от сына. В какой-то степени. От своих обязанностей отца. Теперь он это понимал. Сын не свернёт на неверную дорогу, если его направляет нужная рука. Рука отца. Отца, что воспитывает. Заботится и любит. Мартин Уитли слишком долго пребывал в своём воображаемом мире. Но больше нет. - Ты предал меня, Малькольм. Тогда и сейчас. Но я прощу тебя, мой мальчик, как и всегда, - Мартин раскинул свои объятия для сына. - Иди к чёрту! - психовал Малькольм. Мартин покачал головой. Всё было сложно. Но не в его руках. Пока ещё пустых. Пока ещё. - Ты ушёл, мой мальчик. Я прогнал тебя. Потому что ты обидел меня. Но теперь я не сержусь, - Мартин был ласков, но Малькольм упёрся спиной в стену, трясясь. Снова. Какой же он глупый этот ребёнок. Его ребёнок. - Поэтому...Поэтому, Малькольм... Мартин замолк на некоторое время. Он смотрел на сына с тоской. А ещё с голодом, который сейчас не осознавал. Но сын видел. И был в ужасе и одновременно в изумлении. Как может быть такой голод в глазах отца? Такой силы. И направленный на него. Разве...Почему... Что произошло с отцом, пока его не было? Малькольм хотел узнать и боялся этого знания. - Я простил тебя, мальчик мой, приходи, - наконец, произнёс Мартин, и его руки обвились вокруг сына. Малькольм забился, но что его сила желания - желания освободиться против необратимой воли отца? И неважно, о чём говорил Мартин - был ли он в своём воображении сейчас или же ясно смотрел на сына. - Я простил тебя, мой мальчик, приходи, - повторил Мартин, чувствуя себя целым. Наполненным. И он больше не хотел смерти сына. Наоборот, именно её он страшился больше всего. Поэтому отпустить мальчика было равносильно его погибели. И Мартин больше не отпустит. Не отпустит своего мальчика. Из своего мира. Из своей жизни. Из своих рук. - Мой мальчик, приходи.