Блудный сын: сборник

(pov Малькольм) Я снова тебя зачем-то зову, Потому что мне грустно, Но я не реву. Я не знаю, как плакать, Мне жалко себя. Но страшнее мне знать, Что я знаю себя. "Моя девочка", - вклинивается в мозг Малькольма и больше не желает оттуда уходить. Радость отца - это кинжал ему в сердце. Малькольм отказывается считать это ревностью. Он просто боится за сестру. Его страшит тот факт, что отец жаден. Что ему недостаточно одного только сломленного сына, он жаждет добраться и до своей дочери. Но милая Эйнсли так невинна. Чудовище не должно прикоснуться к ней. Малькольм готов выхватить меч из ножен и сразить его, если понадобится. Но отец снова удивляет. - Спасибо, - горячечно шепчет он на ухо обомлевшему Малькольму. Мистер Дэвид там за дверью что ли ослеп? Но никто не останавливает это безобразие. Мартин продолжает вести себя как король, будучи в тюремной камере. - Ты спас мою девочку, мой мальчик, - воркует хирург. И Малькольма тошнит от страха, парализовавшего его тело. Губы отца вовсе не камень. Они тёплые и мягкие. Аккуратно стриженная борода довольно приятно щекочет нежную кожу на лице. Малькольму хорошо, но и плохо одновременно. Физическая близость с отцом - это ведь нечто из ряда вон выходящее. Малькольм отвык от этого. Он не хочет. Молодой профайлер ожидает, что отец начнёт требовать визиты с Эйнсли, но Мартин Уитли гнёт эту свою новую линию. Он зовёт, конечно же, к себе - но не Эйнсли, а Малькольма. Снова. "Он ведь уже поблагодарил меня. Причём, сделал это самым наглым образом. Что ему ещё надо от меня?" - Малькольма внутренне трясёт. Его заводит куда-то не туда. Но кто его ведёт? Отец ли. Может, он сам. Малькольм защищает сестру, поэтому он соглашается на каждое посещение. - Мой мальчик, - отец сияет. Иногда он задорно подмигивает сыну и добавляет. - Партнёр. Малькольм срывается как истеричная девчонка. Он не маленький. Он не девочка. Он - нормальный. Во всяком случае, нормальный в сравнении с хирургом. - Не называй меня так! Но Мартин Уитли неумолим. Поэтому хоть Малькольм и ужасается, но он отчасти рад, когда натыкается на Эйнсли в Клэрмонте. - Он тебя позвал? - Малькольм затаивает дыхание. - Я сама ему позвонила, - горделиво отвечает Эйнсли. Она вся светится достоинством. Она такая - вся в мать - и манеры, и красота, и самоуважение. "Она не сломана. В отличие от меня", - сестре Малькольм точно не завидует. Он просто ощущает печаль. В сравнении с Эйнсли Уитли Малькольм Брайт - точно ненормальный. Хотя зарезанный ею Николас Эндикотт, плавающий где-то далеко за пределами США, уже опровергает его устоявшееся мнение. Тем не менее, Малькольм отказывается считать Эйнсли чудовищем. Она не такая, как отец. Она не такая. - И что он сказал? - Малькольм зачем-то спрашивает. Ответа он не хочет слышать. Эйнсли улыбается с пониманием. Малькольму становится плохо. - Что он мне всегда рад. Что я его девочка. Нет, пол не треснул под ногами. Но ему плохо. Ему так плохо. - Понятно, - Малькольм кивает, а потом пятится к выходу. Сестра здесь, значит, ему нечего тут делать. Играть в счастливую семью он не будет. И он не хочет видеть любовь отца - притворную, лживую к своей забытой дочери. Малькольм бежит из больницы, не понимая, что бурля в этом клубке чувств, он, определённо, думает, прежде всего, не о благополучии своей сестры. Эйнсли отсмеялась. Злым, противным смехом. Так не смеются любящие сестры. Малькольму хочется плакать, и он бы заплакал, если бы находился в своём лофте один. - А я тебя обманула! - Эйнсли не выказывает раскаяния. Её белая кофточка испачкана кровью. Свиной, как призналась она. Она не убивала никого в беспамятстве. Но Малькольм в ужасе. "Она убила свинью сама?" - это не нелепое предположение, это закономерно теперь. Когда милая Эйнсли уже не смотрится милой. Малькольм встал с дивана. Сидеть рядом с сестрой было невыносимо. - Боишься меня? - тут же отметила Эйнсли. - Нет, - Малькольм сглотнул. - С чего ты так решила? Ты - моя сестра. Я знаю тебя. Эйнсли хихикнула. - А я теперь, наверное, понимаю отца. Тебя так и хочется обидеть и вместе с тем защитить. - О чём ты говоришь? - Малькольм дрожал. - Причём тут хирург? - Он не хирург, Малькольм. Он - наш папа, - Эйнсли рассердилась. - Называй вещи своими именами. Ты же профайлер. Отчего ты бегаешь всё время? Не будь таким жалким, братик. "Тебе лучше уйти", - Малькольм сжимал и разжимал губы, не в силах произнести эти слова. - У меня завтра встреча с отцом, - сменила тему Эйнсли. Её настроение тоже тотчас поменялось. Агрессия ушла и обычно тёплые карие глаза больше не блестели так, пугая Малькольма. - Мне нравится разговаривать с ним. Жаль только, что он то и дело говорит о тебе. Он очень любит тебя, Малькольм. - Ты - его мальчик, - многозначительно произнесла Эйнсли после паузы. - Я не его мальчик, - деревянными губами вымолвил Малькольм. - Ты больше, чем его мальчик, - хитро улыбнулась сестра. - Но вместо слов я лучше покажу тебе, чтобы ты перестал, наконец, быть таким трусом. Эйнсли в несколько шагов подошла к брату и поцеловала его. Быстро и легонько, практически невинно. Но этот жест смутил Малькольма до крайности. - Что ты творишь? - шёпотом возмутился он. - Ты же слышал, что отец говорит теперь: я - его девочка. И я соглашусь. Я - папина дочка. А это значит, что я люблю тоже, что и он. Или что я готова это полюбить. - Мы и так любим друг друга, Эйнс, - Малькольм приказывал себе остаться на месте. Но сестра права: он - заяц, только и желающий запрыгнуть в спасительные кусты. - Папа любит тебя по-другому, братик, - Эйнсли медленно провела тонким пальчиком по его горящей щеке и тут же отскочила, насмешливо взирая на его реакцию. - Может, и мне стоит. - Шутка! - закричала Эйнсли. Она звонко рассмеялась и застучала каблучками своих дорогих, сегодня бежевых, туфель по направлению к входной двери. Малькольму бы тоже засмеяться. От облегчения. Но почему ему кажется, что сестра ему врёт?