Блудный сын: сборник

(pov Малькольм) Я снова говорю, что я не помню, Я говорю это другим и вновь себе. Мне непонятно, отчего же мне так страшно, Если не помню, что же снится мне. Ты в моём прошлом, но не в настоящем, Ведь между нами разорвал я связь. Так почему я вижу эти сцены, И почему ты за спиной моей сейчас. - Не рыдай, - приказывает себе Малькольм, в беспомощности наблюдающий за тем, как его отца уводят под руки. Запястья скованы наручниками. Но Мартин улыбается. Но Малькольм - не тупой. Он знает, что видит. Его отец арестован. А из тюрьмы не возвращаются. Он слышал это от Винса, своего закадычного друга из школы. Правда, в последнее время они как-то не особо общались. Впрочем, Малькольма это не тревожило. Потому что он был занят другой проблемой - чудовище из сундука. И вот, наконец, тайна раскрыта. Малькольм убеждён, что полицейские разберутся с сундуком. Только вот отчего всё так. "Папа", - Малькольм отчего-то не способен произнести даже это. Мартин Уитли снова оборачивается. И успевает сказать прежде, чем его фигура окончательно не скрывается за захлопнувшейся дверью. - Мой мальчик, всё хорошо, - широко улыбается отец. И сердце Малькольма отчаянно стучит. Понимание медленными волнами настигает его. Он совершил правильный поступок и вместе с тем ужасно неправильный. "Он не вернётся", - Малькольм поймёт это позже. Как и поймёт, что же он в действительности совершил. А в этот момент Малькольм как завороженный смотрит на закрытую с другой стороны дверь. Всюду туда-сюда снуют полицейские, мама плачет с бокалом вина в одной руке и телефоном в другой, маленькую Эйнсли забрала бабушка, и в некотором роде мальчик сейчас совершенно один. "Не рыдай." У Малькольма не дрожат губы, нет. "Не рыдай." Ведь кто утрёт тогда его слёзы? - Не рыдай, - бросает презрительно Эйнсли. Сестра быстро разобралась, что к чему. Убийство Николаса Эндикотта - магната, шантажировавшего всю их семью, словно открыло её новое "я". И Эйнсли явно нравились перемены в ней. Она закончила мыть руки. Кофточка и брюки были безнадёжно испорчены. Жаль, конечно. Особенно, бежевая кофточка, идеально сидящая на ней, была её любимой. Эйнсли вздохнула, взглянув на брата. - Не рыдай, - повторила она с намёком на мягкость. Да, право слово, что же это с ним? К дрожи Малькольма она привыкла с детства. Как, очевидно, и мама с отцом. Но тем не менее - что за трусливый заяц стоял перед ней? - Умойся, - посоветовала Эйнсли. - На тебе кровь. Малькольм словно впервые посмотрел на себя. Он растерянно начал ощупывать руки, живот, лицо. Эйнсли закатила глаза. Ну начинается. А она то думала, что уже началось. - Я заварю нам чай. А потом нужно решить, что нам сделать с телом. Эйнсли направилась на кухню. Малькольм не отправился следом за ней. "Рыдает там что ли?" - напрягалась она, накрывая на кухонный стол. Гостиный зал, где они обычно обедали, был не в лучшем виде, учитывая произошедшие там недавно события. Но до её тонкого слуха не доносилось ни звука, поэтому, наверное, что нет. "Значит, просто трясётся. Как и всегда", - Эйнсли любила брата, но вместе с тем она изменилась. Она стала хищником и не могла теперь игнорировать разницу в их положении. Потому что брат, по её мнению, так и остался жертвой. - Малькольм! - крикнула Эйнсли. - Чай готов. Иди давай уже. Нам надо поговорить. "Не рыдай", - повторял себе Малькольм на протяжении всей своей жизни. С того времени, как его существование разделилось на "до" и "после". "Не рыдай", - указывали ему чужие глаза. Сестра, мама, полицейские, учителя, одноклассники, босс, коллеги. Никому не нужны были слёзы отчаявшегося ребёнка. Никто не мог ему помочь. Да и не хотел. "Не рыдай", - он смотрел в глаза отца и тонул, погибая мучительной смертью. Проклятие хирурга распространилось далее. Сестра заражена. И Малькольм тому виной. А отец лишь подливает масла в огонь, восхваляя Эйнсли. - Моя девочка, - почти наслаждение, ничем не замутнённое, восторженное. И это режет Малькольма без ножа. Он был тем, кто расстраивал отца постоянно. Он не был предметом для гордости, ведь он бежал от предназначенной ему судьбы, сверкая пятками. А вот Эйнсли приняла кровавое наследие с лёгкостью. "Не рыдай", - Малькольм стал ничем. Но он и был ничем. Сколько можно прятаться от демонов собственного предательства? Но Малькольм не сможет измениться, он знал, что не сможет. Где-то что-то пошло не так. Да, он расчленил беднягу Эндикотта, воспользовавшись своими навыками в хирургии, полученными при обучении самостоятельно и в академии ФБР. Малькольм подчистил следы. Ковёр был уничтожен, пол вымыт. Но натоптано было и в нём. И эти следы ничем не вытравить. "Не рыдай", - взмолился Малькольм, когда отец схватил его за руку. Взрослая ладонь профайлера, на удивление, казалась детской в широких ладонях Мартина Уитли, обхвативших её в горячечном порыве. - Спасибо, Малькольм. Мой мальчик, спасибо. Отец не понимал. Он не понимал. И никогда не поймёт. Иначе бы он не убивал Малькольма так легко. "Не рыдай. Не рыдай. Не рыдай..." "Да где же этот мистер Дэвид", - Малькольм в отчаянии обернулся. Но надзиратель как назло куда-то отошёл. И это не было профессиональным попустительством мужчины. В некотором роде мистер Дэвид доверял обоим Уитли. Ведь столько лет посещений без эксцессов. Кроме того, Малькольм сам попросил о получасовом визите, и даже половины этого времени не прошло. Но он переоценил свои силы. Как и всегда он переоценил себя. - Мой мальчик, что не так? Мой мальчик, что? - наконец, заметил Мартин. Малькольм был как в лихорадке. Он не мог отнять свою руку, а отец не отпускал её. Это было так приятно и одновременно так болезненно, что сводило с ума. "Не рыдай", - разве это не было его девизом? "Не рыдай", - но Малькольму всё время хотелось плакать. Но никто его не понимал. Или не хотел слушать. Видеть... Всем надоело его утешать. Всем было некогда. Никто не понимал его драмы. Драмы, что никогда не заканчивалась. - Мой мальчик, - Мартин вдруг понял, отчего сын так дрожит. Столь тревожно глядит на него оленьими глазами и поджимает губы. Небольшое раздражение от продолжающего упрямиться Малькольма, не желающего признавать свои заслуги, мгновенно испарилось. Мартина наполнили нежность и облегчение. А он то уже боялся, что ему придётся разнимать детей. А дело вовсе не в ревности его мальчика к его девочке. Просто как дважды два. Кажется, Мартин, и вправду, пересидел. Пора уже выходить на свободу. И у него уже есть кое-что на уме. Ну а сейчас надо бы сделать то, что он должен был, определённо, сделать давным-давно. - Мой мальчик, ты можешь поплакать. Мой мальчик, поплачь. Ладошка мальчика дрогнула. Задрожала. Снова? О, мальчик. Мартин сжал её сильнее. Успокаивая, оберегая. Мартин не был жесток. Только не к Малькольму. Мартин никогда не желал стать жестоким к нему. А что это там шепчет его мальчик? - Не рыдай... И Мартин пропал. Да, дороги назад нет и не будет. Он должен двигаться вперёд. Он построит новое будущее со своим мальчиком. Хирург рывком притянул сына к себе. И никакой надзиратель в мире не расцепит их сейчас. - Мой мальчик, плачь, - ласково приказал он. И Малькольм зарыдал.