Блудный сын: сборник

(pov Малькольм) Не нужно нам соревноваться вместе, Его любовь - это же беда. Я про него всегда всё понимаю, Но про себя забываю я. Малькольм завидует. Он не сразу это понимает и уж точно не признается. Но он поражён. Он заразился. Этот недуг окутал его с ног до головы. - Моя девочка, - воркует хирург. И Малькольму физически плохо. Его тошнит, правое подреберье колет. Слюна становится противной, хочется на свежий воздух. - Моя девочка, - будто нож вонзается в самую голову. Мозги кипят. "Так быть не должно". Но время не повернуть вспять. Можно исказить воспоминания, подделать личность, но собрать расчленённое по кускам тело воедино? "Не тело, - Малькольму страшно от собственной циничности. - Это был человек. Человек." И именно так. Николас Эндикотт был плохим типом, но он был человеком. Был... И Эйнсли его убила. Точнее, Малькольм стал её сообщником. Поневоле. И вот теперь... - Моя девочка, - взгляд Малькольма натыкается на ответный взгляд отца. Тот обнимает дочь, но его внимание направлено на сына. Зачем. Зачем... "Я не люблю его. Мне это не нужно." Но сердце стучит. Замирает. Ноет. - Мой мальчик, - голос отца странно смягчается. - Я буду в коридоре, - бросает в спину сестры Малькольм и разворачивается. В камере хирурга душно. Или ему нет здесь места. - Он встревожен, - Мартин злится, но не показывает этого. - Ты знаешь, почему? Эйнсли нехотя отстраняется. Отец снова о "своём мальчике". Она не ревнует, нет, просто ей непонятно. И надоело. Сколько можно размазывать одни и те же сопли? - Он так никогда не повзрослеет, - ворчит Эйнсли. - Ты слишком его опекаешь. - Я люблю его, - Мартин вновь принимает благодушный вид. Важно не вспугнуть девочку. - И тебя я тоже люблю. - Моя девочка, - руки мужчины обвиваются вокруг дочери - выросшей, уже такой взрослой. Мистер Дэвид в отпуске, а новый надзиратель более, чем лоялен благодаря деньгам Уитли. Отца и дочь никто не потревожит ещё целых двадцать минут. - Не хмурь свои прелестные бровки, - большой, сильный палец разглаживает морщинку на нежной переносице. - Пусть твоя красота длится вечно. - Нет, его ты любишь больше, - Эйнсли недовольна. - Я люблю вас обоих, - в своём стиле соглашается Мартин. Эйнсли этого мало, но ей ясно, что большего она не получит. - И я тебя люблю, папочка, - она прижимается к своему папе. Они теперь почти одного роста, но он всё ещё такой большой, широкий, крепкий. Отец пахнет лекарствами и лишь совсем немного лосьоном после бритья. Парфюм отчего-то не разрешён в Клэрмонте. "Или это папа сам дурачится", - Эйнсли считает хирурга сумасбродным. - Ах, моя девочка, - тает мужчина, обнимая её в ответ. А Эйнсли счастлива. Но лишь наполовину. Ей почему-то хочется отомстить брату. За что-то. Но за что? За любовь их отца? "Какая глупость", - фыркнет Эйнсли потом. Но это будет потом. Потом. - Эйнсли, ты уже говоришь, как он, - Малькольм в ужасе отшатывается от сестры. Та презрительно усмехается. - Ставишь диагнозы? Ты только этим и занимаешься в жизни, братик. А жизнь то проходит мимо! Но я не собираюсь как ты сидеть в тёмном углу и плакаться о несправедливости. - Или о плохом папочке, - с язвительностью добавляет Эйнсли после небольшой паузы. Малькольм хочет прогнать её, но язык не поворачивается. Откровенно говоря, даже эта квартира, точнее, огромный лофт, не его. Всё здесь не его. Всё не его. "И отец не мой". "Папа", - сказала бы Эйнсли. Малькольм изумляется и боится. Эйнсли так легко перешла на прежние отношения. Но разве прошлое - это не стена? Разве их отец - не чудовище? "А, может быть, она хочет. Хочет быть именно с ним. Ей нравится опасный отец. Ей нравится адреналин." Малькольм как потерянный ходит на работу. Гил это замечает и иногда комментирует. - Ты в порядке, ребёнок? - В порядке. Брови Гила приподнимаются. - То есть, нет... - бормочет Малькольм. - Как обычно, - виновато завершает он. Обычный диалог между ними в начале трудового дня. Убийства в городе происходят так часто, что нет времени на переживания или обсасывание этих самых переживаний. - Что случилось? - Дэни более любопытна. А, может, это от того, что ей наказали следить за профайлером. Нет, Малькольм не злится, он всё понимает. Он бы и сам следил за собой, если бы мог. Но он - не может. - Всё в порядке, - вновь дежурная фраза. Всегда и везде, да... Малькольм не умеет иначе. Не умеет. - Брайт, ты можешь мне довериться, - напарница умеет быть поистине настойчивой. Но есть вещи, которые Малькольм Брайт не откроет никому. Даже под страхом смерти. - Всё в порядке, - повторяет он. А что он может ещё сказать? Тем более, что ложь Дэни удаётся ему гораздо лучше, чем своему начальнику. Он не краснеет, не заикается и даже голос вполне прилично твёрдо звучит. - В порядке, Дэни. Малькольм избегает отца. Тот звонил сначала, а потом перестал. Эйнсли что-то передавала, но Малькольм всё время "забывал". "Ты этого не дождёшься, - он почти успокоился. - Отец...Не будет никакого воссоединения." Мартин Уитли желать иметь партнёра, но Малькольм не подходил на эту роль. Никогда. И теперь не только они двое знали это, или, точнее, лишь он - отец продолжал делать вид, что они - "одинаковые". Знала Эйнсли. Малькольм встречал её регулярно за семейным ужином. Мама ни о чём не подозревала. Эйнсли нравилось играть, но не с ней, поэтому она быстро перестала дразнить братца за столом. - Я вас так люблю, - расчувствовалась однажды Джессика Уитли, с нежностью оглядев их обоих по очереди. - Мои милые, взрослые, исстрадавшиеся дети. - Я не страдаю, мама. Я счастлива, - Эйнсли была само солнце: белокурые волосы, жёлтое платье, сияющая улыбка. Но Малькольм знал, что за этим солнцем скрыта настоящая тьма. - А ты, Малькольм? - мама сочувственно смотрит на него. Что он может сказать? Что? - Я в порядке, мама. Снова и снова. Побег был предсказуем. Возможно, Малькольм знал об этом с самого начала. Ещё до того, как Эйнсли прирезала Эндикотта. Но тогда чего он ждал? Конца? Но, может быть, он хотел, чтобы хирург сбежал. Чтобы отец стал свободным. Но вместе с Эйнсли? Нет. Нет... - Пойдём-ка, дочка, - Мартин щурится. Ему неприятны слова сына, его реакция. Малькольм не рад отцу. Он хочет вернуть его в клетку. Но Мартин смотрит только вперёд. Теперь. - Он ещё не готов. Эйнсли обнимает отца. Довольная и счастливая. Она всегда такая. С тех пор, как отец вновь вошёл в её жизнь. Она приняла его тёмную сторону. Она полюбила хирурга, как любила когда-то своего большого и сильного папу, будучи маленькой. "А я так не могу. Не смогу", - Малькольм ощущал себя в ловушке. И он и был в ловушке. Отец с сестрой уходили от него, но не оставляли его. Привязанный на цепи у батареи, Малькольм не был свободен в своём выборе. Эйнсли смеялась, Мартин её обнимал, а в ушах Малькольма звенело эхом: "Пойдём-ка, дочка". Это эхо причиняло ему боль. Именно оно, а не его, к примеру, скованные запястья. Эхо. Но почему? - Моя девочка, - донеслось до Малькольма. Как будто "дочки", произнесённого с такой обескураживающей теплотой, было недостаточно. А, может, ему всё это чудится. Малькольм зажмурился. И открыл глаза лишь когда перестал слышать хоть что-либо, кроме своего собственного дыхания. Но его тишина длилась недолго. - Ты что плачешь? - Эйнсли подскочила к брату, с удивлением всматриваясь в его, и вправду, вдруг мокрое лицо. - Папа! Иди сюда! Хирург не заставил себя ждать. - Что такое, любимая дочурка? Что? Ох, мой мальчик... Малькольма тянут вверх, обнимают, укладывают на себя. По-прежнему связанного, конечно - ему в этом плане всё ещё не доверяют. Эйнсли мило ругается, но присоединяется. - Ты не знаешь, что с ним? - спрашивает сестра отца над головой Малькольма так, будто его тут нет. - Он расстроился, - рассеянно отмечает Мартин. - Я вижу, - Эйнсли таки фыркает. Она не особо отличается терпеливостью. - Что я последним сказал? - серьёзно интересуется Мартин. - Да, тебе, моя девочка. Когда мы ненадолго оставили его одного. - "Пойдём-ка, дочка?" - Эйнсли смешно, но отвечает. Мартин улыбается в макушку сына, а Малькольму хочется умереть от того, что он так остро это чувствует. И от того ещё, что его явно радует, что "моя девочка" на этот раз ему лишь послышалось. - Да, пойдём-ка, дочка, - Мартин тихо смеётся. Малькольма зажимают две фигуры с обеих сторон ещё сильнее. Но это не самое ужасное. Отец добавляет, уничтожая его. - Пойдём-ка, сынок. И контрольный выстрел, целуя в горячую макушку. - Мой мальчик, - с настоящим урчанием довольного зверя. Эйнсли смеётся следом. Громко и заразительно. Теперь она тоже всё понимает.