сигаретный дым над ромашковым полем

в деревне по вечерам жизнь кипит не хуже и не лучше, чем в городе — различие только в бюджете, выделяемом на электричество. и неважно праздник это или обычный будний день. ведь в целом, и дороги, и оперативники, и музыка — везде всё одинаково ублюдское. ах, да. ещё одно важное отличие заключается в том, что стонать под грузным, потным телом придётся не в номере класса люкс со сладким игристым и просторной ванной, а на допотопной кровати со всхлипывающими в такт пружинами, которым смазка, очевидно, тоже не предусматривалась. поди в этих топях дремучих и того хуже — здесь местные наверняка сразу на сеновал поволокут, в прогнившие, влажные, червивые колосья вобьют со звериным оскалом, и душонку из младого тела выпроводят. лишь бы безымянный и безликий, как бог, хозяин не начал сезон охоты. лишь бы смилился. лишь бы снова не пошёл по головам. забавно. крепостное право отменили, а выправить народу завсегдатаем согнутые спины забыли. джису отрывает взгляд от раскрытого настежь окна, криво срубленного, кажется, ещё при петре великом, и застывает на месте, когда видит в белокурых волосах гурьбу живехоньких опарышей. они прозорливо скользят меж золотистых прядей, сально блестят, обмачиваются в подсолнечном масле единственной лампы, болезненно и старательно изгибаются, подначивая на кислотную промывку рта. ким инстинктивно прикрывает рот ладонью, еле удерживая равновесие на ватных ногах. благо, что вовремя подступивший к горлу ком пробкой перекрывает обжигающие желудочные непотребства. — эй, ты чего? — взволнованный голос над ухом и тёплые руки на плечах действуют на джису как экстренный призыв пристегнуться; она судорожно хватается за тонкие девичьи запястья и выпучивает мутные, будто размытые акварелью глаза. — ай! госпожа, полегче. — прости… я просто… забей. — ким глухо выдыхает, словно последние всполохи эмоций спрятались в бездне её расширенных зрачков. жар чужого тела медленно отступает, позволяя ночному сквозняку лизнуть взопревшие ладони. никаких омерзительных гадов, естественно, нет и быть не может. они не сползают с длинных локонов, не приземляются на угловатые лопатки, не ныряют в ямки острых ключиц. у нахмуренной манобан чистая, вьющаяся грива, которая сейчас едва отливает рыжеватым. джису вымученно усмехается. вдруг не галлюцинация была, а тоже — обыкновенная игра света? "ага, белого. выгрызть бы эту поганую опухоль. хоть пожила бы нормально, как курица — пять минут в здравии и бодрствовании." — прыскает про себя ким, нащупывая в карманах джинсов гремящую баночку. — слишком сложно, чтобы объяснить, что ли? — забористый тон режет слух своим необъяснимым напором, а сама журналистка ни на миллиметр не отходит от "подруги" — руками по воздуху ведёт, трет их о спортивные штаны. — слишком сложно, чтобы ты поняла. — джису ядовито скалится, чуть покачивая головой, как старшеклассница перед надоедливым дитем. — вали давай на свои святки-гадалки или на что ты там собралась. точнее — её вниманием удостаивается короткий, обтягивающий топ на точёной фигуре, — разделась. — а что? красивое женское тело в новинку? — лиса заискивающе поднимает брови и наклоняется вперёд, сокращая расстояние между их лицами до пограничного минимума. светлые распушившиеся волоски щекотливо касаются впалых щёк ким. — мизогинию поддерживаешь? прямо уже вижу заголовок "гениальная изобретательница трутолк против открытых плеч россиянок" или "мисс ким за современные технологии, но далеко не за подобные взгляды". как тебе? нужно доработать, конечно, но… — отъебись, манобан. — голос звучит грубее, ниже, будто из глубоко вырытого погреба. — о своих убогих фаворитах желтуху пиши. — ну-ну, принцесса чичу. не обижайся. ладони лисы, пахнущие зверобоем и смогом недавно выкуренной сигареты, мягко накрывают собой обострившееся лицо, пальцами поглаживают нависшие веки, порознь сворачивают к разгорячённым вискам. джису не в силах ни накричать, ни пошевелиться, ни оттолкнуть — головная боль застоявшимся гноем наконец рассасывается благодаря незаурядным круговым движениям. её язык в плохо скрываемом удовольствии проходится по пересохшим губам, уголки которых невольно тянутся на вверх. совсем как в детстве, когда было страшно засыпать в тишине, когда в углу чудился рогастый барабашка, когда мама заваривала ромашковый чай. совсем как и год назад, когда сон стал кошмаром без когтей и клыков, когда тьма стала необъятной, когда мама все выходные проводила у неё дома. ностальгия — самое приятное и одновременно самое отвратительное чувство. она мало того, что вышибает недюжинную дверь с ноги в колыбель человеческой души, так ещё и вздымает ввысь застоявшуюся пыль воспоминаний, от которой до красноты слезятся глаза и нос. ностальгия — как аллергия, разве что таблетки от неё помогают только в утроенных дозах. — не трогай меня. — сухо приказывает ким, словно вовсе не она разнежилась перед неугомонной журналисткой, и подрагивающими руками упирается в костлявую грудную клетку. — как скажете. — с безразличием хмыкает манобан и отстраняется, пятернёй приглаживая лохматую чёлку. — пойду дальше вести расследование и пытаться хоть как-то вытащить нас из этой дыры. сладких. — подмигивает, напоследок оглядывая тесную (теперь уже для троих) комнатушку. морфейная нега спадает с сутулых плеч потихоньку, как узкие бретельки сорочки, но джису отчетливо слышит, как лиса на кухне вежливо отказывается от чая бабы нюры, как страдальчески скрипит калитка перед её уходом в неизвестность. тремор раскатывается ковром мин под одеждой. затёртые образы за спиной у ким будто бы перешёптываются, коллективно осуждают за что-то, в назидание хлыщут тяжёлыми пылающими взглядами. с безлюдной улицы настойчиво доносится мертвецкий холод и звон колоколов. рукава свитера больше не спасают. правду говорят: что в городе, что в деревне — без разницы. одна и та же чертовщина на фоне позолоченных крестов.