Близкие люди

— Блин, прости-прости-прости! Я не хотел, прости, я просто споткнулся… Ингрид молча, не разжимая глаз, снимает с себя прилетевшую на голову коробку, игнорируя торопливые, сбивчивые Сережины извинения. Что-ж, по крайней мере это были не елочные игрушки, которые вдохновленный идеей Юли совместить новый год с новосельем рыжий гений закупил под стать притащенной в новое жилье елке (они тогда буквально охрипли, споря друг с другом: ставить ли дерево живое, или искусственное. Сошлись на искусственном и живых веточках в вазе.): в крупном размере. Огромном, если точнее. Он даже сгонял к ней на квартиру и приволок оттуда игрушки, которые когда-то давно она доставала каждый праздник вместе с родителями. Это вызвало у Ингрид максимально странное ощущение, ведь они с отцом перестали наряжать елку после маминой смерти: у папы была работа, а у нее просто не было настроения. А тут… — Я сейчас… Содержимое этой коробки, судя по ощущениям, мелкое и сыпучее. Легкое. Словно песок. Ингрид осторожно приоткрывает левый глаз и тяжело вздыхает. Блестки. Чертовы блядские блестки, которые это недоразумение планировало распихать по самодельным хлопушкам. А ведь она с самого начала говорила ему — устраивать столь масштабную вечеринку для двоих гостей (Дубин и Зайцева, слава богу, от приглашения отказались, собираясь провести новый год исключительно вдвоем; а Прокопенко пригласили их к себе первого числа, не желая мешать «молодежи» веселиться) — плохая идея. Сережа же возражал, что малое число гостей — не повод отказываться от веселья. Ебнутый. Последние несколько дней он упорно производил на нее впечатление обдолбанного. С того самого момента, когда они вернули хозяйке съемного жилья ключи и заехали сюда. Казалось бы, — серьезный человек, миллиардер, а ведет себя как мальчишка. И не то чтобы она имела что-то против… просто бьющие через край энергия и энтузиазм ее пугали. И вот вам итог — она стоит в россыпи золотой пыли и сверкает не хуже новогодней игрушки. Разумовский. Господи. Блять. Человек-пиздец. Катастрофа. Разумовский слетает со второго этажа прямо к ее ногам. Слетает в буквальном смысле — запнувшись на первой же ступени лестницы. На ровном месте. Ингрид вздыхает еще тяжелее и открывает второй глаз. У нее в голове — блядские параллели с вечером в казино, и это заставляет вздрогнуть непроизвольно. Но Разумовский живуч и удачлив словно какой-нибудь… Гарри Поттер. Хотя внешне, конечно, посимпатичнее. Красивее. Особенно по сравнению с этим убожеством. Радклиффом, или как там его… Неужели так сложно было нормальный каст найти? — Ты живой? — Так точно, моя королева. И вот что с него, дурака, взять? Ингрид протягивает ему руку, помогая подняться. Думает о том, что могла бы сейчас работать, а не участвовать во всем этом цирке абсурда. Снова вздыхает, когда Сережа молча подается ближе и принимается смахивать с ее волос, плеч и лица несостоявшиеся хлопушки. Но не сопротивляется, только наконец-то осознает идиотизм ситуации полностью и собирается отстраниться: она вполне способна справиться с этим сама, вопреки тому, что последние несколько минут стояла как истукан, ошарашенная случившимся. Но именно в тот момент, когда она собирается осуществить задуманное, Сережа почти невесомо касается пальцами ее губ и Ингрид вдруг чувствует, как воздух резко покидает легкие, словно ее изо всех сил ударили в солнечное сплетение. пиздецпиздецпиздец Открывает рот, собираясь уточнить: не попутал ли он берега часом? Все ли у него в норме с башкой? Какого ебаного хера вообще… А потом вдруг понимает, что блядское рыжее недоразумение прижалось к ее губам своими. Неожиданно уверенно и крепко. Едва заметно утягивая к себе, так, что у нее не остается другого выбора, кроме как положить руки ему на плечи. И это просто смешно. Максимально нелепо. Во всем: начиная с того, что гребанный Разумовский за каким-то хером решил полезть с поцелуями, низведя тем самым все их отношения до банальной интрижки; продолжая тем, что она не отвесила ему пощечину, как должна была; и заканчивая тем, что она от неожиданности начала ему отвечать. И даже не забыла как это вообще происходит, хотя последний поцелуй у нее был больше десяти лет назад. И все-таки, мужики дико предсказуемы. Жаль только, что потом они разойдутся как в море корабли: Ингрид уже давно не была маленькой глупой девочкой и прекрасно знала, что будет дальше. Поцелуи перерастут в ласки, ласки в секс, а потом интерес угаснет и ее вежливо попросят освободить помещение. Или не попросят, но она сама уйдет, чтобы не видеть равнодушной холодной вежливости там, где раньше была уютная дружеская теплота. А ведь она успела действительно прикипеть к нему за все это время. Да и его помощь в работе была бы незаменима. Да и чете Прокопенко он понравился. Господи, как же глупо. Умный же парень, ну почему так сложно было подумать головой… а может именно для этого он и ввязался во всю эту мутотень с сожительством. И она тоже хороша. Знала ведь с самого начала, что есть подвох. Что миллионеры не сваливаются просто так на головы и лестницы простых полицейских со стаканчиком кофе. Ну, зато она теперь точно знала его мотивы. И от этого знания было обидно до слез. Он ведь… а она… Дура. Господи, ну какая дура. Столько раз видеть все эти манипуляции, и все равно повестись. Ингрид решительно отстраняется и сразу же поворачивается к нему спиной, усилием воли подавляя подступающую истерику. Истерика давится, а вот слезы — не очень, потому что у нее внутри — огромная кровоточащая рана, пополам с восхищением. Гений. Ну точно же гений. Так манипулировать людьми еще уметь нужно. — Ингрид?.. Растерянность в голосе. Ну естественно, он же не ожидал, что она сохранит голову на плечах. А ведь она серьезно поверила, что они заведут кошку. Что ему не все равно. — Если бы ты сразу сказал правду, я согласилась бы, — голос все-таки предательски дрогнул. — Потрахушки с симпатичным мальчишкой — отличный способ разгрузить голову. Зачем… вот так? — Я н-не… Больно. Хочется просто лечь и умереть. Но нельзя. Она сейчас соберет немногочисленные вещи и уйдет. Хотя нет, пускай остаются. И игрушки тоже. Они все равно ей не нужны. Лучше уж снова оказаться во дворе, где по ее вине убили лучшего друга. И в квартире, где до сих пор, кажется, пахнет одеколоном Юлия и лежат вещи родителей. Она справится. Выживет. Она ведь майор. — Это бесчеловечно. — Но сначала выскажет все, что думает. — Нет, я все понимаю. Сложная добыча. Азарт. — Ингрид, я… — Птица сказал, что он это ты. А я дура, только сейчас поняла, что он был прав. — Я тебя люблю. Фраза догоняет ее у самого выхода из комнаты, на долю секунды опередив заготовленное ею «ты такой же как и он», которое так и не вылетает наружу, перебитое смехом. Ингрид смеется как ненормальная, судорожно размазывая по щекам слезы, хлынувшие с новой силой. Даже находит в себе ресурсы повернуться и посмотреть на него — помятого, взъерошенного, растерянного. Явно не вдупляющего, что происходит и, кажется, самую малость испуганного. Эго. Господи, какое огромное эго! — Хватит пиздеть, — боль начинает сменяться яростью. — Ты сам! Сам сказал мне, что мы — просто друзья! Что сожительство нужно рассматривать как дружбу! — Потому что ты сказала, что ничего не помнишь, — в широко распахнутых голубых глазах сверкнула злость. И еще что-то, нечитаемое. Ингрид не шибко хотела думать о том, что именно: эмоции били из нее таким фонтантом, что она боялась в них захлебнуться. — Тогда, в больнице. — Да что я по твоему должна помнить?! У меня погиб лучший друг! Из-за меня! Вместо меня! Юлий погиб, потому что помогал мне. Я разрушила жизнь Сони, разрушила все, до чего смогла дотянуться! Я хотела умереть, потому что моя жизнь была закончена. Была уверена, что ты не выживешь. Ненавидела себя за то, что преступила закон. Ненавидела себя за то, что по-прежнему считала это правильным. Не знала, как дальше жить. Если бы не Настасья Дмитриевна, я по прежнему не знала бы, потому что работа — самое главное и важное, что у меня есть. Так всегда было и будет. — злость отхлынула также резко, как и нахлынула, сменившись полным опустошением. Ингрид сползла на пол и закрыла лицо руками. — Не стоило мне тогда отвечать на звонок. Всем было бы легче. Проще. — Я сказал, что люблю тебя. В башне. — Он уселся на пол напротив нее и сосредоточенно дернул себя за выбившуюся из хвоста прядь. — П-помнишь, про перевернувшийся мир и недостающие паззлы? И когда он… когда я думал, что ты м… Дело не в потрахушках. Дело в тебе. Всегда было в тебе. — Ну да, — Ингрид скрестила на груди руки, возводя между ними невидимую преграду для собственного спокойствия. — Конечно. Жил-жил по-дружески. И в один момент решил поднять эту тему снова. — Это… — Разумовский залился краской. — Вышло случайно. Ну то есть… м-меня просто п-перекрыло. Как импульс. А п-потом ты… Господи ну и дура. — Я просто… Ахуела. Растерялась. Выпала в осадок. Не ожидала. И это состояние только росло, потому что… ну… она не рассматривала его слова в башне вот так вот. Знаешь, когда я тебя увидел, у меня как будто весь мир с ног на голову перевернулся. — И что дальше? Разумовский потупил голову. Вид у него теперь был как у побитой собаки. — Не знаю. Но если ты действительно воспринимаешь все это так, то нам действительно лучше разъехаться. Сейчас, — вдруг сказал он, поднялся на ноги и вышел из комнаты. Ингрид ахуела еще сильнее. — Ты что, обиделся? — она вскочила и вышла из гостиной вслед за ним. — Серьезно? — А по твоему, — Разумовский остановился у входной двери, сунув руки в карманы и обернулся, — я должен прыгать от радости, узнав, что ты все это время ждала от меня подлянки? — Не ждала, — максимально серьезно ответила Гром, прикрывая глаза. — В этом и суть. Я тебе верила. Думала, мы заведем кошку… — голос снова начал дрожать. Пришлось брать себя в руки еще раз. — Что для тебя это тоже серьезно. — Более чем. Я же тебя люблю. Правда. — Почему? Ну то есть… я же… Я ничего не сделала. Она не могла поверить что на полном серьезе стоит в холле огромной квартиры и обсуждает с мать-его-Разумовским его… отношение к ней. Это блядский абсурд и ирриалистичность. Фантасмагория. — Просто так. — Разумовский отложил в сторону шарф и пожал плечами. — На самом деле, я понимаю, что ожидание подвоха это правильно, учитывая… мою особенность. И то, что на тебя навалилось вот это все. И что ты постоянно сталкиваешься с худшей людской стороной. Что любви недостаточно, что я эгоцентрик, которому даже сейчас проще искать виноватого где угодно, кроме как в себе. Он запустил руки в волосы и тяжело вздохнул. Подошел ближе, взял ее руки в свои. Перебрал пальцами её пальцы, опустив на них взгляд. Ингрид молчала. Была слишком растеряна. Не знала, что говорить. Не знала, нужно ли вообще говорить. Она все еще сомневалась в том, что происходило с ними обоими прямо сейчас. — Просто… Мне так нравится, когда ты рядом. Я с тобой бы всю жизнь прожил. Правда. Пусть даже по дружески. Но я… раз уж оно вот так… Если т-ты мне поверишь еще немного, может быть у нас с тобой получится что-то… большее? Отношения, н-н-например. Мне бы очень этого хотелось. Ингрид поспешно подавила сарказм, за которым собиралась спрятать свое полнейшее смятение и растерянность. Она совершенно не знала, что сказать кроме вертящегося на языке «спасибо», искреннего, нелепого и идиотского. — Отношения у нас с тобой уже более полугода, — нашлось наконец хоть что-то. — Это со статусом проблемка вышла. — Значит, друзья? Ингрид хотела ответить ему согласием, но застопорилась. Разговор уже состоялся, а значит как раньше ничего больше не будет, при всем желании. Не то чтобы она поверила в его любовь, потому что ну кто в таких как она влюбляется, ну серьезно. Но это было лучше, чем снова собирать себя по кусочкам. Тем более, раз уж ей было проще называть его сожителем, а не другом… Да и целовался он не так уж плохо. Куда приятнее, чем её прошлые партнёры. — «Что-то большее» подойдет.