Близкие люди

Когда Ингрид Гром с разбегу запрыгивает к нему на шею, обхватив руками и ногами и повалив на землю, становится ясно, что об итогах собеседования можно не спрашивать. Разумовский не то чтобы против подобных приветствий с ее стороны — наоборот, очень даже за, но спина предательски болит от внезапного столкновения с асфальтом, да и голова, долбанувшаяся о поребрик — тоже. Благо надетая в целях маскировки широкополая шляпа смягчила удар. Ингрид испуганно ойкает, рассыпается в извинениях помогая подняться, тараторит что-то про то, что она случайно, она не хотела, что она сейчас вызовет скорую… — Не нужно скорой, — парень прокашливается, восстанавливая сбившееся дыхание. — Поздравляю с назначением, мадемуазель частный детектив. Гром внезапно смущенно опускает глаза, шаркнув ногой и это заставляет насторожиться. — Вообще-то не детектив, — когда она снова смотрит на него, то буквально светится изнутри и это заставляет насторожиться. — Помнишь я говорила, что чую подвох? — Так. — Он все-таки был. — Но судя по всему он тебя более чем устраивает. — Сереж, — она сжимает его руку с такой силой, что становится больно. Ее голос дрожит — судя по всему от волнения, но когда она начинает говорить, то из глаз начинают вытекать слезы. — Мне звание вернули. Представляешь? Эти слова обрушиваются на голову подобно молоту. — Всмысле? — Я снова майор. — Я не понимаю… Она обхватила руками голову, крутанулась на месте и сделала глубокий выдох. — Полтора года назад генерал Хрусталев создал что-то вроде особого подразделения для расследования особо сложных дел. Оно хорошо себя показало и месяц назад ему дали добро на расширение штата. Настасья Дмитриевна была привлечена еще при первом наборе, как консультирующий криминальный психолог, так как на этом методе строились все ее расследования. И, в общем, она порекомендовала меня, потому что решила, что это подойдет мне больше, чем просто роль детектива в ее агентстве. Ну и в общем, как оказалось, собеседование было с ним. Просто она мне не сказала, чтобы добавить фактор внезапности как необходимый элемент. Выше майора я теперь конечно не поднимусь, но… — Но у тебя сердце, — реальность все еще плыла кругом, отказываясь укладываться в голове. — Неровная стенокардия. Это противопоказание. Они не могли тебя допустить. — Мне сказали, что мои проблемы с сердцем в достаточной степени некритичны, чтобы они закрыли глаза. Сказали, что человека с таким послужным списком как у меня упускать грешно. — И ты согласилась. — Ну разумеется! Я даже мечтать о подобном не могла! Разумеется, придется пройти все полагающиеся этапы, но это будет чистой воды формальностью. Конечно, если я не завалю физические показатели, а я не завалю. Дату первого рабочего дня мне скажут уже потом. Ты рад? Тело как будто налилось свинцом. У него не выходит ни выдавить из себя столь ожидаемое ею «Да, конечно», ни просто кивнуть. Он не рассчитывал, что она вернется в полицию. Он не рассчитывал, что она снова будет загонять себя и рисковать жизнью. Он был совсем не рад тому, как именно все обернулось. Ему хотелось запереть ее в комнате без окон и не выпускать. Посадить на цепь. Чтобы мир забыл о ней. Чтобы она была в безопасности. Принадлежала только ему, и неважно, что она никогда ему не принадлежала. Она все равно его. Его. Он всегда может заставить ее. Сломать. Уничтожить все, что ей дорого. Его душит соблазн хорошенько встряхнуть ее за плечи. Выбить всю эту чертову дурь из ее головы. Наорать. Потому что она сейчас так чертовски похожа на Олега… Злые слова подступают к горлу, стремясь вырваться на свободу. Все, что он сейчас думает о ней, ее выборе, ее решении… — Сереж? Ингрид смотрит на него с недоумением и растерянностью. Птица смеется внутри его головы, издевательски стуча своими когтями по стеклу. Разумовский зажмуривается, хватая себя за горло — в прошлый раз его слова Олегу привели к катастрофе и он не мог позволить себе потерять еще и ее. Кого угодно, только не ее. Она была нужна ему. Здесь. Рядом. Он совершенно разучился без нее жить. — Голова кружится, — выдавливает он первое, что пришло в голову. — Нужно немного посидеть. Ничего страшного. — Разумовский, блять. — Недоумение и растерянность сменяются беспокойством. — Я все-таки вызову скорую. Когда Ингрид Гром загорается энтузиазмом спорить с нею совершенно бесполезно. Сережа усвоил это еще в самом начале их общения, но только сейчас окончательно осознал, как ему не хватало подобных приступов и как тяготил ее потухший, обесточенный взгляд, лишь иногда загорающийся мимолетными, словно случайными искрами прежнего жизненного огня. Поэтому он просто тяжело вздыхает и покоряется. Молча наблюдает за тем, как она ругается с диспетчером скорой помощи, молча позволяет усадить себя на ближайшую лавочку в ожидании врача, молча слушает очередной поток извинений, в которых на самом деле нет никакой нужды, потому что она сто процентов вычеркнула бы его из своей жизни, если бы знала о том, что творилось внутри его головы. Ингрид придвигается ближе и накрывает его руку своей рукой. Теплой, мозолистой, загрубевшей, с короткими обкусанными ногтями; украшенной мелкими, но заметными шрамами. Один — между большим и указательным пальцем левой руки. Второй — на внутренней стороне фаланги среднего пальца на правой руке. Третий — тонкий и вертикальный, на левой ладони. Самый длинный. Разумовский догадывался, что на самом деле эти три отметины — только вершина айсберга, но поднять эту тему так и не решился: у них был не тот уровень близости, чтобы спрашивать у нее такие вещи. … «Скорая помощь» не находит у него никаких проблем, попеняв Ингрид за ложный вызов. Та в ответ почти вступает с ними в словесную перепалку, но Сережа успевает зажать ей рот и торопливо поблагодарить удаляющихся медиков. — А я тебе говорил. — Я тебе раньше тоже. Мы квиты. Ингрид корчит смешную рожицу и кусает его за плечо. Но сразу серьезнеет. — Без тебя я не дожила бы до всего этого. Спасибо. — И что ты будешь делать теперь? — задать вопрос в интересующей его формулировке не получается. Но она понимает. Упирается подбородком ему в предплечье и лукаво щурит глаза. — Задалбывать тебя просьбами добыть информацию. Мы в одной квартире живем, забыл? Не отвертишься. И тут же сдавленно пищит. Кажется, он слишком сильно сжал ее в эмоциональном порыве, но по другому просто не получилось, ведь теперь, когда самая важная вещь в ее жизни вернулась, он вполне мог стать отжившим свое пережитком прошлого. Свидетелем ненавистной слабости. — Итак, товарищ майор, как насчет кофе? — Ага. Навынос. А потом на Зодчего Росси. Или… Мир поглощает звуки, оставляя только горящие жизнью глаза. И если этот огонь, заполняющий собой все пространство разом, вызывает возвращение в ряды профессии, значит так тому и быть. В конце концов, теперь у него будет больше возможностей проследить, чтобы она не загоняла себя до полусмерти. — Да. — Что «да»? — она остановилась перед ним и возмущенно уперла руки в боки. — Просто «да».