Просто

Этот вечер был поразительно похож на предыдущий и в то же время был абсолютно другим. Шерлок словно впервые заметил, какое всё вокруг… Сложно подобрать нужное слово. Настоящее? А впрочем, ничего особенного: просто прозрачное сиреневое небо, вкрадчиво шелестящий лес и почти беззвучный всплеск близкого озера. И опять костёр, да – Майкрофт молчаливо возился с ним, пока Шерлок обследовал окрестности. За все время братья и десятком слов не перемолвились. В общем-то, всё уже было сказано, о чём еще говорить? Но даже повисшая тишина была другой: не давящей, тяжёлой, а живой, уютной, наполненной шорохами и звуками. Шерлок опять присел на облюбованное дерево, с любопытством прислушиваясь к доносящимся вокруг звукам и исподволь наблюдая за братом. Тому явно было неловко, и одно это, по мнению Шерлока, с лихвой компенсировало любые неудобства. Жёсткий хладнокровный старший брат утратил самоконтроль, каково? Смотреть на это было куда приятнее, чем на окружающие красоты или даже на горящий огонь. А вскоре Майкрофт удивил в очередной раз, когда, исчезнув на несколько минут, вернулся с серебряной фляжкой. Неловко повертел её в руках и присел рядом: - Очень непедагогично, знаю. Тем не менее, виски. Ты не против? Шерлок ехидно глянул на брата: - Алкоголь обычно используют, чтобы снять напряжение. А ещё он подавляет способность к самоконтролю и снимает моральные блоки. Конечно, я не против! Всегда хотел посмотреть, на что ты похож без этих своих «надо», «так будет правильно» и «у меня есть обязательства». Майкрофт отмахнулся: - Думаю, ничего нового ты уже не увидишь. И сделал глоток. Очень интересно. Майкрофт Холмс, оказывается, завёл себе заветную фляжку и время от времени снимает напряжение алкоголем. Шерлок повертел нежданное открытие со всех сторон и в конце концов решил, что ничего удивительного в этом нет: Майкрофт не курит, запрещённые препараты не употребляет, да и ловеласом никогда не был, так что алкоголь – вполне закономерное и доступное средство. А интересно, как оно действует? В теории, конечно, всё понятно, но на практике?.. Шерлок потянулся за фляжкой: - Да, я знаю, что мне нельзя. Не будь занудой, Майки! Майкрофт хмыкнул: - А иначе что? При первом удобном случае сбежишь в какое-нибудь сомнительное заведение и напьёшься там? - Именно, - Шерлок довольно кивнул, - и виноват в этом будешь ты! С первого глотка виски ожёг горло теплом. Со второго и третьего тепло показалось даже приятным, разлилось по телу, мягкое, умиротворяющее. Напряжённые плечи расслабились, и мысли, вроде бы не потерявшие прежней ясности, приобрели странное и непривычное направление. Шерлок покосился на фляжку в собственной руке и отложил её в сторону: алкоголь и в самом деле штука опасная. Майкрофт рядом, поглядывает с интересом. Вот как, тебе интересно, что такого вытворит младший брат, какие из него полезут тайны и чудовища? А нет чудовищ, кончились, и даже ты, Майки, неожиданно добрый и симпатичный. А что есть? Сожаление. Опять, как и утром. Внезапное и острое понимание, что всё это – не навсегда, что сиреневые сумерки, лес и озеро останутся, а вот их с братом уже завтра здесь не будет, и вряд ли они сюда вернутся. А если даже вернутся, то всё равно всё будет по-другому. Вот прошедшей ночью Шерлок впервые в жизни спал не один, и даже не заметил, не запомнил этого. Только и осталось, что неясное сожаление о том, что он так и не узнал, каково это – когда нет одиночества, когда рядом чужое ровное дыхание, мерно стучащее сердце и тепло случайных прикосновений. Чужое? Глупость какая. Нет, это всё виски, конечно, но всё равно глупость – и про «чужое», и про «случайных». Это оказалось почти несложно: потянуться, запустить пальцы в волосы и прижаться губами к шее, чуть пониже уха. Сложнее оказалось не сбежать, ожидая ответных действий брата. Отстранённо мелькнуло, что тот, наверное, возьмёт его за плечи, развернёт и отодвинет подальше, а сам подожмёт губы, встанет и уйдёт в дом, один. Ещё поцелуй, и ещё. Запах дорогого одеколона, виски, костра и еще чего-то терпкого, чему нет названия, горячее дыхание на щеке. Могут люди измениться так сильно и так быстро? Тот, прежний Майкрофт, уже давно оттолкнул бы его и ушёл. А этот замер. Удивительно… А Майкрофт действительно замер. Оцепенел, понимая, что надо прекратить это, прекратить немедленно, не позволять прикасаться к себе, и уж тем более – медленно, медленно, медленно – не поворачивать голову, не встречаться губами. Это, в конце концов, уже не смешно. Вот совсем. Это безнадёжно и неправильно – настолько, что в груди начинает давить болезненно и резко, и губы закушены почти до крови. И тут либо смеяться, либо плакать. Или пойти и убиться о ближайшую сосну. Вместо этого Майкрофт делает вид, что всё хорошо, молча поднимает ладони и гладит узкую спину – осторожно, бережно, словно Шерлок – самое ценное, что у него есть; не решаясь прогнать младшего брата, но мысленно упрашивая того прекратить. А тот тихонько ахает, вцепляясь в плечи, и приоткрывает рот, углубляя поцелуй. И, похоже, не собирается ничего прекращать, напротив, в лихорадочном взгляде на мгновенье мелькает явный вызов. Вот как, братец, ты опять устроил свои игры и сейчас проверяешь меня на прочность? Это ведь несложно: всего лишь спровоцировать, дать полную свободу действий и не сопротивляться, что бы ни происходило. Ведь это так интересно – посмотреть, чем всё закончится! Майкрофт отстраняется на несколько секунд, придерживая брата пальцами за подбородок, вглядывается в лицо и снова ловит тот самый дерзкий взгляд. Маленький провокатор думает, что именно он тут главный, что именно он устанавливает правила игры? Шерлок, ты всегда так самонадеян, когда-нибудь это выйдет тебе боком. Ты всё готов довести до абсурда, до крайности, вот и сейчас доводишь, даже не замечая этого. Закрыть глаза, пряча свои мысли, и снова приникнуть к губам. Если ты не остановишь меня, Шерлок, я тоже не остановлюсь. Я ведь тоже люблю игры. А еще – тебя, поэтому останови меня, маленький, останови сейчас, пока не поздно! Жаркий поцелуй в шею и шёпот на ухо: - Солнце моё, ты же понимаешь, что это неправильно? Майкрофту не обязательно смотреть на Шерлока, чтобы видеть, как тот распахивает глаза, сосредоточенно хмурится, а затем уверенно мотает головой: - Нет. То есть я знаю, что для других это неправильно, но мне нет до этого дела. И тянется, обнимает, подставляет под поцелуи шею и тонкие ключицы. И можно бы спросить, до чего ему есть дело и чего он, собственно, хочет, но ответ на этот вопрос Майкрофт знает и сам: мальчик решил идти до конца – что ж, это его выбор. Поэтому остаётся только кивнуть и спросить совсем о другом: - Ты ведь… у тебя всё в первый раз? - С парнем – да. Шерлок заявляет это мгновенно и держится уверенно, но ему явно не по себе, и Майкрофт усмехается, целует снова – жарче, раскованней, глубже, чем раньше: - Ты ведь лжёшь, маленький. Это хорошо. Можешь лгать – сможешь выдержать и всё остальное. *** Надо было пойти в дом. Конечно, ведь благовоспитанные люди занимаются любовью в постели, а не там, где приспичит. Но брести к дому, ощущая, как подгибаются колени, оскальзываясь на траве, спотыкаясь на ступеньках и настороженно взглядывая друг на друга, как-то не хотелось. И потом, где вы видели благовоспитанных людей? Их нет. Поэтому после секундного раздумья Майкрофт решает, что если уж ломать табу, то все сразу: в конце концов, ночь тёплая, трава мягкая и одеяла будет вполне достаточно. Это так странно и непривычно – оказаться на таком близком расстоянии. Обжигать прикосновениями кожу, ловить губами рваные выдохи, ощущать дрожь под пальцами и колотящееся в рёбра сердце. И шептать, не в силах сдержаться, бессвязно и откровенно. – Маленький мой, - потереться щекой о шею, вдохнуть одуряющий юный запах, - ты ведь не остановишь меня, даже сейчас не остановишь.Ты ведь хочешь узнать, каково это – быть живым, не думать, а чувствовать – хоть что-то, кроме тоски и скуки. А я единственный, с кем ты можешь говорить, кому хоть немного доверяешь, кто точно знает о твоих желаниях и твоих страхах. Ты ведь боишься этого – быть человечнее, и отчаянно хочешь именно этого… - Замолчи, - Шерлок затравленно дышит, кусает губы, выгибается навстречу уверенным рукам. - Не могу, извини, - губы прижимаются к груди, ладони скользят по рёбрам. – Ты ведь этого тоже хотел: посмотреть, что произойдёт, когда я перестану себя контролировать? Вот, любуйся теперь. Слишком много всего накопилось… Брюки резко стянуты и отброшены в сторону, и Шерлок не выдерживает, зажмуривается от ощущения жуткой беспомощности. Это почти невыносимо – быть таким слабым и открытым в чужих руках, это попросту страшно! - Ты красивый… И смелый, правда, Шерлок? Тебе не нужна моя жалость, тебе не нужно, чтобы я был слишком нежным с тобой. – Ладони скользят по груди, животу, ниже, и Шерлок запрокидывает голову, стискивает зубы, комкая пальцами край одеяла. - Ты ведь солгал мне, маленький. Эта близость в твоей жизни – первая, у тебя ничего не было не только с парнями, но и с девушками. Красивый, невинный, строптивый, покорный – да от этого даже святоша голову потеряет, а я, знаешь ли, совсем не святой… И резко, повелительно: - Посмотри на меня! Открыть глаза не получается, Шерлок жмурится и кусает губы, изо всех сил надеясь, что выдержит и не разревётся. - Ну же, солнце моё, - ладони касаются лица и снова опускаются на бёдра, скользят, гладят, стискивают. – Ты ведь сам этого хотел, ты сам хотел чувствовать! Настойчивые пальцы проникают внутрь, отчаянно хочется сбежать или хотя бы закрыть лицо руками, но Майкрофт прав – он сам этого хотел. И Шерлок снова распахивает глаза, и часто дышит, и не отводит взгляда, когда тот приподнимает его бёдра и входит медленными, уверенными толчками. - Больно? Знаю, маленький, потерпи. Ты ведь к этому привык, не чувствовать – это тоже больно. А сейчас просто расслабься. Легко говорить «расслабься», когда сил хватает только на то, чтобы не паниковать, чтобы лежать, судорожно вцепившись в одеяло и глотая слёзы от невыносимого давления, от неотвратимой, мучительной близости. Интересно, это у всех так? Не может быть! - Зато сейчас ты чувствуешь, правда, солнце? Сейчас ты чувствуешь, что живёшь. Движения резкие, сильные, на грани жестокости, но ладонь гладит по щеке с неожиданной нежностью, губы ласкают шею, и что-то внутри действительно разгорается, отзываясь на грубую ласку, и стискивать зубы теперь приходится, чтобы не стонать. - Тебе нравится, маленький? Вижу, что нравится… А если так? Подхватывает под бёдра и резким рывком – внутрь, ещё глубже, чем раньше. Шерлок вскрикивает от неожиданности, не понимая, сможет он когда-нибудь ненавидеть Майкрофта Холмса сильнее, чем сейчас. Вот ведь садист, больно же! Правда, больно! Или всё-таки нет?.. Наверное, нет, раз уже не получается не стонать, не выгибаться в такт, не вцепляться в плечи, не обнимать за шею. Не дрожать всем телом, не тянуться за поцелуем, не давиться дыханием – одним на двоих. И плевать на мокрые щёки, когда сердце колотится совершенно безумно, когда хочется умереть и родиться заново, просто нужны для этого силы, нужно, чтобы кто-то был рядом. И сквозь слёзы вырывается смех, глупый, неуместный, торжествующий, когда наконец настигает ослепительная агония, когда тело становится лёгким и невесомым, и парит в нестерпимо ярком сиянии. Ведь Шерлок точно знает, что Майкрофт где-то рядом – слишком ненавистный и почти любимый. И даже здесь не может молчать, пятнает невыразимое счастье тревожным шёпотом: - Маленький, ты как? Не молчи, скажи что-нибудь! Шерлок чувствует, как пальцы гладят лицо, отводят со лба взмокшие пряди. Он ощупью проскальзывает по плечам брата, неловко запутывается в волосах. Не открывая глаз, выдыхает устало: - Майки... Замолчи наконец.