Последняя тайна Мэнора.

Драко так и не убрал руку с шеи Гермионы. Его палец застыл на прохладной от слез щеке гриффиндорки. Гермиона боялась пошевелиться, глядя на Драко, не моргая. Она не знала, что делать, лезть в сумку или спросить его что все это значит. Было слышно, как на улице воет ночной ветер, колыхая плотные стены палатки. А между ними была такая тишина и спокойствие, что кроме прерывистого дыхания Гермионы не было слышно ничего. Драко убрал руку, сжав пальцы в кулак, словно сжимая осязание ее кожи. — Надо достать портрет, — равнодушно проговорил он. Говорящие изображения уже давно не пугали его. Гермиона приподнялась и опустила руку в сумку. Портрет Меропы Мракс моментально увеличился до настоящего размера. Они с Драко уселись напротив, выжидая следующей реплики. Меропа не шевелилась, но краски медленно стали насыщаться более ярким цветом. Гермиона нервно прикусила губы: мысли витали между Малфоем и пугающим голосом некрасивой женщины. Шея все еще горела от пальцев Драко, будто он оставил на ней невидимый ожог, след от которого не исчезнет никогда. Меропа дернула бровями, и Гермиона машинально повторила за ней. — Вы когда-нибудь любили? Согласитесь — ужасное состояние! Никакого проку, лишь сердечные боли и душевные метания. — Скорее всего, — буркнул Малфой. Гермиона внимательно посмотрела на него. А действительно, он когда-нибудь любил? Надо уточнить на досуге после того, как все это сумасшествие прекратится. — Я бы поспорила, — возразила гриффиндорка. — Любовь — это прекрасно. Драко нахмурил брови, пытаясь скрыть волнение. Голос Грейнджер звучал как-то по-другому, да и бред, который она несла, воспринимался с особым трудом. — Только когда тебя любят в ответ, — Меропа криво ухмыльнулась, но бездна ее глаз по-прежнему выражала океаны тоски. — В общем-то, когда любят тебя и, даже чуточку больше, чем любишь ты — это лучше всего. Ее голос звучал гораздо хуже голоса Друэллы. Он был прерывистый, сухой, с нотками легкого сумасшествия. Драко осознавал, как неприятно воспринимать слова Меропы и что-то о любви из ее уст. «Что вообще такое любовь?» — промелькнуло в его мыслях. — Когда двум людям хорошо вместе, — продолжила Гермиона, — у них просто не останется времени на сравнение чувств. Драко приблизился к портрету, вглядываясь в карандашную подпись: — А может быть вы, мисс Меропа Мракс, просветите нас о том, что такое любовь? Хотя, Грейнджер, ты в ликбезе не нуждаешься с учетом твоих философских потугов… — Малфой, заткнись пожалуйста. — Постараюсь, — вымученная улыбка снова коснулась губ некрасивой женщины. — Вот вы, юная леди, любите этого юношу? Гермиона почувствовала, как в горле встал ком. Она презирала Малфоя всю свою сознательную жизнь, она так упорно пыталась игнорировать его существование, так старалась представить его пустым местом, чтобы его черная аура никак не проникала в ее жизнь. Она расхохоталась после того, как до нее окончательно дошел смысл вопроса Меропы. — Нет… — Гермиона собралась выдать тираду о скверном характере Малфоя, его неутомимой злобности и жуткой сущности, но слова перестали приходить на ум. — Не любила, не люблю и никогда в жизни не буду любить, — это все, на что ее хватило. Боже, она так ясно осознавала свою нелепость. Приступ смеха улетучился вмиг. А Драко смотрел ей в спину, краем глаза замечая, что Гермиона сжимает уголок пледа до побелевших костяшек. — А как можно не любить человека и спасать его? — Меропа недоуменно всплеснула руками. — Я видела вас в подвале, ваше лицо, ваш взгляд… мне кажется, я даже видела ваше сердце… — Нет! — Гермиона вскрикнула, выставив ладонь перед портретом, чувствуя, как теряет самообладание. Ей казалось, что она буквально загнана в угол. — Этот человек — мой недоброжелатель. Между нами никогда… никогда не было ничего светлого. Я спасла его потому что я такая. Я спасла бы любого на грани жизни и смерти. Я не думаю о прошлом в такие минуты, я не думаю ни о чем. Она резко замолчала, потому что Драко вальяжно захлопал в ладоши. — Браво, Грейнджер. Твоя ода себе любимой превзошла все ожидания. А я надеялся, что ты стала хотя бы немного поскромнее. Гермиона наконец обернулась к нему. И снова взгляд Малфоя, полный отторжения. Гриффиндорка уже начинала забывать, каков он. — Я просто пытаюсь разобраться в своем поступке, — прошептала она. — Мы поняли, да, мисс Меропа Мракс? Звучало патетично. Спасибо, Грейнджер еще раз. Расскажи в Хогвартсе, может, Филч приколотит твой портрет в коридоре школы. Гермионе почувствовалось, будто она вернулась в первый день их встречи возле дома Сириуса. Там с нее так же стекал яд, выплеснутый Малфоем за считанные минуты. — Она лишь озвучила свои мысли вслух, — спокойно проговорила Меропа. — Это так прекрасно, когда человек говорит то, о чем думает. Я долго жила во лжи… Гермиону затошнило. Она поняла, что монолог Мракс если и будет содержать смысл, то все равно не приведет ни к чему хорошему. — Нам нужна ваша помощь, — резко начала она. — Я знаю. В вашей сумке камень. И вы хотите очистить его от зла, коим он преисполнен. — Именно, — Гермиона кивнула. Тошнота мешалась с раздражением. — Через три часа рассвет. Отнесите мой портрет на кладбище и найдите там могилу Тома Реддла. Драко закатил глаза и закрыл лицо ладонями. Боль на ребрах снова дала о себе знать. — Это все? — сквозь зубы проговорила Гермиона. Меропа медленно кивнула. — Слишком просто. Никаких инферналов, оборотней и троллей? Женщина усмехнулась и пожала плечами. — Одного кладбища Литтл-Хэнглтон достаточно, чтобы кровь застыла в жилах, — вмешался Драко. — Я более не буду говорить о вас, молодые люди. Полагаю, это больная тема. Прибудем на место — лишь следуйте моим указаниям, — внезапно Меропа так жутко улыбнулась, что у Гермионы похолодели пальцы рук и ног. Из глаз Мракс потекли слезы, и гриффиндорка тут же разглядела, что они отливают перламутром и выглядят, как реальные капли, стекающие по холсту. — Проклятье с камня может снять только любовь. А я любила Реддла, — в голосе Меропы чувствовалась невообразимая горечь. — Я не боюсь любви… в отличие от вас обоих. — Она тут же застыла. Драко замер, а Гермиона пропустила это мимо ушей. Сама не зная, зачем, гриффиндорка коснулась одной слезинки пальцем, и он тут же намок. Она поднесла его к лицу. Драко не видел ничего происходящего, он сидел с закрытыми глазами, скрестив руки на груди, считая уходящие минуты. — Это не слезы, это амортенция, — прошептала Гермиона. Малфой тут же посмотрел на нее. Лицо Меропы приобрело прежний вид, она уже не шевелилась. — Какого Салазара ты несешь? Гермиона поднесла к нему руку, Драко тут же отстранился, брезгливо поморщившись. Он снова ненавидел ее, ненавидел за этот отвратительный геройский монолог. Он будто снова оказался на уроке, где Гермиона сидела с вечно вытянутой рукой и буквально подскакивала на месте. Жалкое зрелище. — Что ты чувствуешь? — спросила Гермиона. — Ты — сумасшедший человек, Грейнджер. Убери от меня свою чертову руку и прекрати задавать идиотские вопросы, мне неприятно, — Драко закипал с каждым брошенным словом. Все сильнее и сильнее. Гермиона тоже с легкостью вернулась в ту реальность, где Малфой постоянно пытался уколоть ее. Тех прикосновений, его шепота и взволнованного взгляда будто не было никогда. На секунду Гермионе показалось, что это ей приснилось. Она вытянула руку еще дальше, пытаясь игнорировать слова Малфоя. — Для каждого амортенция пахнет по-своему, — завороженно говорила Гермиона, мысленно погружаясь в первый урок Слизнорта. — Интересно, что почувствуешь ты… — Я тебе повторяю, Грейнджер, еще раз, если ты глухая… твоей болтовни с меня на сегодня достаточно. — В груди Драко все пылало, от нарастающей злости он перестал контролировать свои мысли. — Убери от моего лица свою грязнокровую руку… Гермиона будто с размаха прыгнула в ледяную воду. Ее сердце окаменело и с глухим стуком упало куда-то вниз. Взгляд уперся в губы Драко, она попыталась убедить себя в том, что ослышалась, и он просто-напросто не произнес этого. Медленно растирая каплю амортенции между пальцами, Гермиона опустила глаза на свою все еще вытянутую неподвижную руку. Рукав снованатянулся, и шрам «грязнокровка» вызвал желание вытащить себе глаза. Он действительно произнес это вслух. Драко не отрывал взгляд от Гермионы, чувствуя, как легкие прихватило железной хваткой. В голове была чернеющая пустота, он не соображал ничего, лишь с леденящим колким ужасом ждал реакции Грейнджер. Он слишком давно не говорил это слово, которое доставляло безмерное удовольствие в прошлом. Когда она опустила взгляд на свою руку, он повторил за ней. Кожа Гермионы была белоснежной, как у него, и буквы, так старательно и четко выцарапанные на ней, начали медленно заполнять сознание Драко. Очертания комнаты стали плыть, он перестал видеть все, кроме предплечья Гермионы. Драко чувствовал, как его затуманивает, а холодок внутри сменяется жжением. Гермиона одернула рукав, быстро поднялась и молча вышла из палатки. Драко остался сидеть неподвижным. Закрыв глаза, он почувствовал, как тело начало тяжелеть. «Молодец, что додумался взять растопырник» «Поешь» «Я думала, ты погибнешь» Драко оглушило жгучее чувство стыда, буквально влетело с размаху в его саднящий затылок. Он непроизвольно зажмурился и взялся за шею двумя руками. Глубоко выдохнув, он представлял, что выдыхает из себя ту злость, что пенилась в нем несколько минут назад. Выходило с трудом. Драко упал на постель, игнорируя щиплющие раны и попытался задремать, но отсутствие Гермионы проходило сквозь его кожу туда-сюда каждую проклятую минуту. Драко повернул голову в сторону ее мерзкой сумочки и увидел лежащую рядом склянку с растопырником. С трудом вздохнув, он поднялся с кровати.

***

Гермиона сидела на небольшом камне, поросшем тусклым зеленым мхом. Драко едва разглядел ее силуэт. Она обнимала себя, потирая замерзшие предплечья. Малфой встал напротив, но гриффиндорка даже не взглянула на него. Ее лицо не выражало ничего. — Грейнджер… — Драко сделал шаг к ней, ресницы Гермионы вздрогнули. — Отойди от меня. — Нет. Гермиона понимала, что меньше всего в жизни хочет смотреть на него и дышать с ним одним воздухом. А он, между прочим, сокращался, потому что Драко подошел еще ближе. Гриффиндорка сделала резкий вдох и повернула голову, думая, что так отдалится от него. Близость Малфоя пугала и сдавливала шею слишком сильно. — Я сказала, Малфой, — прошептала Гермиона, — отойди отсюда. Мне неприятно с тобой находиться… — Я знаю. — Тогда почему не уходишь? — Не знаю… не могу, — он правда не знал. И не мог. Наконец, Гермиона смогла взглянуть на него, чтобы понять, в себе ли он на самом деле. Драко в упор смотрел ей в глаза, и гриффиндорка заметила, что его зрачки слегка подрагивали, в них отражалось крошечное пламя огонька за стеной палатки. — Не можешь? Я же тщеславная зазнавшаяся дрянь, Малфой. К тому же, грязнокровка. Спасибо, что спустил меня на землю, а то я подумала, что попала в абсурдную сказку, где Драко Малфой хоть немного изменился. — Грейнджер… — выдохнул он. — Уйди. Просто пожалуйста сделай это… скоро рассвет. Скоро все закончится, и я просто выжгу из себя эти дни, Малфой. После всего, что случилось в моей жизни, никто, слышишь? Никто, особенно ты, не в состоянии расстроить меня. Я просто… не хочу, не могу видеть тебя. Ты такой же, как и был… Такой же. Убирайся, прошу. — Гермиона, — Драко было не по себе от того, что он первый раз в жизни произносит ее странное имя. Но это отрезвило окончательно. И Гермиона моментально замолчала. — Извини, — Драко с трудом проглотил послевкусие от этого дикого ему слова. — Прости меня. Гермиона внимательно смотрела на него и видела напряженные скулы и прыгающие желваки. Было понятно, что ему трудно произносить это. — Зачем извиняться, если это так тяжело дается? — Гемриона горделиво задрала подбородок с ужасом чувствуя, как в груди что-то медленно оттаивает. — Потому что я никогда этого не делал, — честно признался Малфой. — Видно. Он поднялся и, обернувшись, посмотрел куда-то вдаль: — Мне плевать на твои побуждения, Грейнджер. Ты спасла меня… наверное, это важнее всего. Видимо, в жизни у меня глобальная миссия, раз именно ты вытащила меня, — он трагикомично усмехнулся. — Кто бы мог подумать… — саркастичным тоном откликнулась Гермиона. Малфой посмотрел на нее через плечо: — Ты идешь в палатку? — Немного позже, — равнодушно бросила Гермиона. Драко небрежно окинул дрожащие плечи Гермионы и вынес из палатки плед, бросив ей на колени. Огонек между ее легкими был подобен тому, что горел в палатке — таким же крошечным, но все никак не желающим погаснуть.

***

Гермиона сидела на улице еще полчаса. Она пыталась проанализировать происходящие вокруг нее события, но мысли упорно не хотели посещать ее. Все казалось каким-то сюрреализмом, эфемерным сном. И она вот-вот должна проснуться. Гермионе показалось, что начало светать, на часах было пять утра. Она вздохнула и пошла в палатку. Драко спал, заняв всю половину кровати. Одна рука лежала под головой, и Гермионе снова предстала злосчастная татуировка, которую она боялась до сих пор. Вторая лежала на животе, гриффиндорка увидела, что он неровно дышит. Она осторожно присела рядом. Лоб Драко был слегка напряжен, губы приоткрыты. Она взглянула на его пальцы, длинные, бледные с едва видимыми царапинами. На фоне платинового перстня рука Малфоя казалась еще белее. Гермиона осторожно взялась за края его свитера и потянула вверх. Кровь на реберных ранах запеклась до черноты и превратилась в корку. Внезапно, дыхание Драко стало тише, и Гермиона тут же опустила свитер, испугавшись, что он просыпается. Она медленно опустилась рядом, стараясь придвинуться к краю, чтобы быть подальше от него. Гермиона не уснула ни на минуту. Она призналась себе в том, что просто боится спать рядом с Малфоем. Она не понимала его, не могла предугадать. Слова о том, что он не изменился, были сущей ложью. Изменился так, что стал совершенно непредсказуемым. Гермиона зажмурила глаза. Из ее приоткрытого рта медленно выплывали струйки пара: огонь погас, в палатке стало холодно. Гермиона повернулась и увидела, что Драко уже не спит. Он смотрел наверх и думал о чем-то своем. — Давно не спишь? — шепнула она. Малфой повернул голову к ней, его вид был сонным и слишком уставшим. — Не очень. Проснулся от зябкости. Гермиона полностью повернулась к нему: — Да… огонь данным давно потух… я так и не смогла уснуть, — она положила руку под щеку и прикрыла глаза. Драко увидел, что ее губы слегка посинели. Он осторожно придвинулся к ней, прежде чем Гермиона в испуге вскинула на него глаза. Его рука легка на ее поясницу и настойчиво притянула к себе. Гермиона боялась издать звук, чувствуя, как кожу окатывает запах его тела вперемешку с эликсиром. Его ладонь скользнула вниз по бедру Гермионы и проникла под колено. Драко поднял ее ногу и закинул на себя. Гермиона оказалась настолько прижатой к его груди, что не могла пошевелить руками, хотя тело катастрофически захотело обнять его. Сердце на некоторые мгновения просто переставало биться, замирая вместе со всем ее существованием. Драко накрыл ее своей рукой и положил голову выше Гермиониной макушки, от которой пахло влажным сентябрьским утром. Гермиона чуть приподняла голову, и кончик ее носа коснулся шеи Драко. Он ощущал ее тоненькие как нити выдохи, щекочущие кожу. Его губы дрогнули в полуулыбке. Он чувствовал, как Гермиона оцепенела, чувствовал, что она не рискует шевелиться, но ему слишком хотелось провести в таком состоянии еще по меньшей мере несколько часов. И неважно, ворочается ли она в его руках или нет. Внезапно Гермиона начала медленно протягивать руку к его спине… снова забравшись пальцами под ткань свитера, она коснулась его поясницы. Драко закрыл глаза, чувствуя, как в животе что-то вибрирует и тяжелыми каплями падает вниз. Прикосновение Гермионы ощущалось, как крошечное перо из подушки. Она вела пальцами выше, оставляя прохладную дорожку на его выступающих позвонках. Ее руки начинали греться между его кожей и шерстяной тканью. Когда Гермиона дошла до лопаток, Драко резко втянул воздух. Гриффиндорка остановилась: — Больно? — Не останавливайся, — прохрипел он ей в волосы. Гермиона обрисовала круг около его лопатки и опустила руку. Она понимала, что надо выходить, но сил не было. Вдобавок, ей стало так спокойно и безмятежно, словно она дома, дремлет под родительским одеялом. Они с Драко сложились как идеальный пазл, и теперь Гермиона уже не боялась шевелиться, она просто не хотела этого. Несмотря, на холод, шея Драко была теплой. Гермиона еще крепче уткнулась в нее носом. За плечом Малфоя виднелись расплывчатые контуры пресловутой сумочки. Гермиона вспомнила изображение несчастной женщины. — Через пять минут надо собираться, — медленно проговорила она, касаясь губами его кожи. Драко отнял от постели руку, накрывающую Гермиону и запустил пальцы в ее волосы. Жесткие волны пружинились в его ладонях и были слегка влажными. — Надо. — Я брала с собой чай в термосе. Нужно согреться. — В чем? Гермиона улыбнулась, и Драко почувствовал это. Но его лицо по-прежнему оставалось неподвижным. Он так же, как и Гермиона моментами думал, что находится во сне. — Не вникай, Малфой. — Чертов чай из чертовой школы я пить не буду, Грейнджер. — Хорошо, — Гермиона быстро поднялась, скинув его руку с себя и направилась к столу. Драко окатило холодом, он потер воспаленные от сложной ночи глаза. — Странно все как-то, да, Малфой? — Гермиона медленно наливала чай, не глядя на него. Драко прикрыл глаза: — Скоро это закончится… и нам будет казаться, будто ничего не было. Когда они шли на кладбище, осенний рассвет уже окружал их со всех сторон. Обувь намокала от росы, а руки мерзли под утренней прохладой. Гермиона шла за Драко, глядя ему в спину. Он молчал и за все время ни разу не обернулся. Никогда прежде гриффиндорка не испытывала таких странных чувств: Драко был настолько чужой, холодный и далекий, что становилось на по себе, но в то же время ей казалось, что за эти сутки он стал ей чуть ли не самым близким человеком. Так по больному близким… отчаянно близким. Она не могла заговорить с ним, не могла окликнуть его по имени, он казался отчужденным. Но в то же время Гермиона знала, что, если сейчас обнять его, он обнимет тоже. Эти ощущения разрывали ее напополам изнутри, но она старалась просто идти за ним, не продумывая все это. Как только они пришли на кладбище Литтл-Хэглтон, показалось, что снова наступила ночь. Со всех сторон Драко и Гермиону окружали утопающие во мхе и грязи могильные плиты и криво стоящие надгробия. Гриффиндорка почувствовала, как неприятно закрутило живот. — Грейнджер, — Драко протянул ей руку. Гриффиндорка тут же взяла его под локоть. Малфой криво усмехнулся, но Гермионе не хотелось выяснять причину этого. — Ты знаешь, где могила Реддла? — прошептала она. — Идите прямо, а потом налево, — послышался скрипучий голос из сумочки, прежде чем Драко открыл рот. — Мэрлин… — выдохнула гриффиндорка, прижавшись к плечу Драко сильнее, — иногда я забываю о ее существовании. — А вы не забывайте! — не унималась Меропа. Могила Тома Реддла была предназначена для того, чтобы умереть от страха, глядя на нее. Статуя смерти казалась еще выше, а огромная коса норовила войти прямиком в землю, попутно отсекая чью-то голову. Драко буквально застыл, глядя на надгробие Реддла. Гермиона поспешно достала портрет из сумочки и поставила его напротив могилы. На лице Меропы уже читалось сильное беспокойство. Гриффиндорка не хотела видеть ее, опасаясь этой жуткой улыбки, двусмысленных фраз. Эта женщина не вызывала ни доверия, ни сочувствия. — Доставай камень, — приказала Мракс. Драко обернулся: Гермиона всем видом показывала, что ее раздражает интонация Меропы. — Грейнджер, — тихо, но твердо проговорил Малфой. — Достань его. — Это все байки Барда Бидля про то, что камень дали Тому в приюте. Чушь и нелепица. Он мой, это семейная реликвия по линии моей мамы. Я принесла его в приют вместе с Томом, и там были совсем другие руны, добрые. А мой мальчик все испортил… он проклял его. Юная леди, положите его между мной и Томом. Гермиона внимательно слушала каждое слово Меропы, не сводя глаз с Драко. Малфой был напряжен всем телом. — Это камень, излучающий любовь. Раньше он был цвета розового топаза, — голос Меропы стал дрожать, — и там было написано кажется так… «Никто за любовь никогда осуждать другого не должен». Это скандинавская «Эдда». Гермиона понимала, что не хочет ее видеть, но слушать Меропу было захватывающе. Драко тоже, судя по озадаченному выражению лица. — А мой мальчик все испортил. И камень, и его значение. Но ведь откуда в его жизни взяться любви? Она замолчала надолго, пристально вглядываясь в могилу Реддла, словно ожидая чего-то. Гермионе не нравилась эта тишина, повисшая на кладбище. — Я не верю, что все так просто, — проговорила она. — О чем вы? — равнодушно бросила Меропа. — Я не верю, что сейчас вы поможете снять нам проклятье с камня безвозмездно, просто так! Это невозможно, это слишком просто. Меропа печально усмехнулась: — Наверное у вас произошло много плохого, раз вы так мнительны. Спешу заверить, что все самое страшное в жизни я уже сделала. У меня внутри все черно, и единственное, чего я не успела — это искупиться… И, если я помогу вам здесь, мне станет спокойнее там. Гермиона посмотрела на Драко: она хотела увидеть хоть одну эмоцию на его лице, но он просто переводил изучающий взгляд с нее на Меропу. Мракс снова взглянула на надгробие, и на ее лбу прорезались глубокие морщины: — Томми… я помню все. Эти жуткие бессонные ночи, когда ты понимаешь, что поступаешь ужасно, но ничего не можешь сделать. Я помню «я люблю Сесилию», «Меропа-дурнушка». Сколько еще плохого ты сказал бы мне, если бы не амортенция. Возможно я начала давать тебе ее не от любви, а от желания прекратить эти унижения. И тебе повезло, что моей бедной доброй душе стало стыдно. И дальше я помню все… «я ненавижу тебя», «я ненавижу этого ребенка». О, как я настрадалась тогда! Ты и впрямь чудище, Том Реддл-старший, — Меропа горько усмехнулась. — Не меньше моего. Гермионе стало больно слушать это, а Драко вновь обернулся на могилу Реддла, которая казалась теперь еще большим воплощением зла. — И несмотря на все это, несмотря на всю боль, которая искалечила меня задолго до моей смерти, несмотря на все деяния, что совершил наш сын, который так похож на тебя, Том, я продолжаю искренне любить тебя. Искренне и чувственно. Драко замялся, чувствуя неловкость. Так было всегда, когда кто-то говорил о любви, когда мать крепко целовала его в лоб, когда вечно ледяной отец внезапно говорил «сын». Для Драко все это казалось потусторонним. Засунув руки в карманы, он окинул взглядом окрестности кладбища, чтобы отвлечься от монолога Меропы. Гермионе тоже было не по себе: ей казалось, что она смотрит на чужую кровоточащую рану и ничего не может сделать. С портрета донесся всхлип, отрезвивший Гермиону. Она наклонилась к изображению и увидела, что Меропа плачет. Тихо и безвыходно. И это была не амортенция, а крупные прозрачные слезы. — Я люблю тебя, Том Реддл, — отчаянно шептала она. Гермиона тут же поняла, что нужно делать. Ее феноменальная сообразительность сработала в очередной раз. — Драко, — шепнула Гермиона, будто боясь остановить плач Меропы. — В сумочке должна валяться пустая склянка. Достань пожалуйста. Драко понял ее. Найдя пустую колбу, он тут же прислонил ее к щеке Меропы. Слезы с еле слышимым звуком падали на донце. Вскоре она перестала плакать, ее глаза высохли вмиг вместе с разводами на холсте. — Вы же знаете, что нужно делать? — невозмутимым голосом проговорила она. — Кажется, да, — откликнулся Драко. — Камень оставьте здесь. А мой портрет сожгите прямо сейчас. — Почему? — ахнула Гермиона. — Мне больше нечего тут делать. И смотреть больше не на что, — Меропа улыбнулась выстраданной улыбкой. — Делайте как я говорю. Драко медленно наклонил колбу над камнем. С каждой каплей темно-синяя краска стекала вниз и сливалась с росой на грязной траве. Все это время Меропа смотрела на могилу Реддла. Внезапно на камне стал проявляться еле уловимый нежно-розовый цвет. С каждым падением слезы он проявлялся все больше и больше. Когда последняя капля коснулась камня, он был розовым уже полностью. Гермиона сразу же разглядела крошечные руны, написанные насыщенной белой краской — Никто за любовь никогда осуждать другого не должен, — прервала молчание Меропа, не сводя взгляда с надгробия. Почитайте на досуге мифологию. Занимательная вещь… я увлекалась в юности. Драко взял камень и положил к статуе под ребра, прямо на место сердца. Внутри Гермионы что-то дернулось и прошло электрическим разрядом через нервы. Наконец, она смогла взглянуть на Меропу. На ее лице читались умиротворение и глубокое самопрощение. — Спасибо вам, мисс Мракс. Спасибо тысячу раз. — Мы все друг другу помогли, — улыбнулась Меропа. — Желаю вам, юная леди, сохранять вашу внутреннюю силу и верить в хорошее. А вам, юноша, прекратить бежать от себя. Драко даже не взглянул на нее: Меропа попала слишком метко. Гермиона совершенно легко и искренне улыбнулась ей и достала волшебную палочку. — Уверены? — Пожалуйста, мисс Грейнджер… Гермиона выдохнула, и направила на портрет свою палочку: — Инсендио! Серо-черный пепел взмыл в воздух и, закружившись в причудливые спиральки полетел прямо в сторону костлявых ребер смерти, тут же исчезнув во мгле статуи.

***

Шанпайк подумал, что Драко приболел, потому что за все время поездки он не проронил ни одной колкости и даже не наградил Стэнли своим отвратительным взглядом. Гермиона тоже погрузилась в свои мысли: блаженное выражение лица Меропы не покидало ее память. Гриффиндорка посмотрела на Малфоя: — Что думаешь о Меропе? — Чуть не всплакнул, — буркнул Драко. Он наконец-то вспомнил, что не ел больше суток, и неприятное чувство в желудке вытесняло все мысли. — Малфой, ты неутомим, — Гермиона выдохнула и отвернулась. В этот раз они ехали до Косого переулка гораздо дольше: Стэнли преобладал в меланхоличном настроении и напротив просил Эрла вести помедленнее. Быстрая езда мешала Шанпайку размеренно попивать ужасно горький черный кофе. Работа в такую рань быстро вытягивала бодрость. Их высадили прямо у жилища Снейпа и Малфоя. Драко дернул дверь, она была заперта. — Кажется, все Малфой. Как ты и говорил: скоро все закончится. Вот и закончилось… мне надо уходить. Драко посмотрел ей в глаза. Гермиона волновалась, и это передавалось ему, проникало под кожу и зудело около сердца. — Не забывай капать растопырник, — уголки ее потрескавшихся губ слегка дрогнули. Драко отрывисто кивнул. Улицы воскресного переулка пустовали ранним серым утром. Не было слышно ни звука, кроме шелеста листьев, стремительно несущихся по земле. — Спасибо, — шепотом продолжала Гермиона, пытаясь понять безмолвие Драко. — Грейнджер… — он покачал головой и сделал быстрый шаг к ней. Его рука оказалась на ее затылке и рывком притянула Гермиону ближе. Несколько секунд его губы осязали крошечное прохладное расстояние между ними, но потом прижались к губам Гермионы. Она тут же вцепилась в его плечи, будто удерживая, но Драко держал крепко, его пальцы погрузились в кожу на ее затылке. Он медленно втянул в себя ее нижнюю губу, увлажняя неглубокие трещинки на них, и Гермиона сдалась: выпустив его плечи, она скользнула руками вниз к груди Драко, принимая сильные удары в ладонь. Малфой не думал в этот момент, стараясь запечатлеть в себя только то, что чувствует. Сердце колотилось, глухо стукаясь о грудь, стремясь выпрыгнуть прямо в руки Гермионы. Он настойчиво приоткрыл ее губы своими, прижимая тело Гермионы к своему. Она почувствовала, как кончик его прохладного языка медленно проникает в ее рот. Драко осторожно закусывал ее губы, втягивал их в себя, притягивая согревшуюся Грейнджер еще ближе. Она коснулась своим языком его и почувствовала глубокий и горячий выдох Малфоя, от которого зазвенело в ушах. Пальцы Драко поднялись к ее щекам, он взял в руки лицо Гермионы, делая поцелуй настолько глубоким, что его язык, казалось, заполняет всю ее с раскаленной неистовостью. Под его ледяными пальцами щеки Гермионы горели красным пламенем. Дрожа всем телом, она схватилась за его запястья, пытаясь унять тряску, но ничего не выходило: ноги мучительно медленно становились ватными, она переставала их чувствовать. Драко проникал в нее глубже и грубее., хотя его язык двигался мучительно медленно — Я сейчас упаду, — Гермиона прошептала это в влажные губы Драко. Он отстранился, посмотрев ей прямо в душу. Гермиона почувствовала себя так, словно стоит здесь совершенно голая: глаза Малфоя были почти черными, на его губах блестела ее влага. Он продолжал держать ее лицо в своих ладонях, скользя пальцами под мочки ушей, смахивая волосинки, падающие на розовые щеки Гермионы. Он мог поклясться, что не знал, откуда в нем столько желания касаться ее, чувствовать ее губы, чувствовать, как она теплеет и рассыпается в его руках. После фразы о том, что ей нужно уходить, Драко казалось, что это единственное, что он свято обязан сделать. Ему нечего было сказать. Во взгляде гриффиндорки не было вопроса. Скорее, вопросы были у него, к самому себе. Но он разберется с этим позже, когда останется в каморке один, без ее сути, без ее запаха, голоса, дурацких вопросов, уродливой сумочки и внимательного взгляда. Драко отнял от нее свои руки, и Гермиона слегка подалась за ними вперед, будто не желая расставаться с его ладонями. Драко медленно проглотил вкус ее губ, заполонивший его рот полностью, пропитавший язык, проникший в память, оставив внутри издевательски-сладкую метку. Она не знала, что говорить, и он тоже. Гермиона посмотрела в его глаза последний раз: зрачки уменьшились и терялись в туманной дымке его пристального взгляда. Она медленно развернулась и пошла прочь. Внутренний голос орал в истерическом удушье, чтобы не смела оборачиваться назад.