It Runs In The Family/Это наследственное

От Алека осталось так мало: штрих-код и кусок кожи. Дин вспомнил последний взгляд Сэма — в нём плескалась тысяча эмоций, но ни одной, похожей на прощание. Он не был готов к звуку выстрела, к виду безжалостного пламени, которое забрало ещё одного члена его семьи. «Мантикора» уничтожила Сэма огнём. В огне погибла их мать. Огонь погребального костра превратил их, казалось бы, непобедимого отца в пепел. И теперь Дин задавался вопросом: сожгли ли тело Алека? Более двадцати четырёх лет горе шло рядом с Дином, словно ещё один член семьи. И когда умер Джон, а после него Сэм, Дин чуть не утонул в этом горе. Но у него всегда было то, за что можно было зацепиться, чтобы жить дальше: папа и Сэм, потом просто Сэм, а затем лишь тонкая надежда, что ещё не поздно, что он сможет вернуть младшего брата. Но на этот раз не за что было уцепиться. Не было ни надежды, ни тела. Была только правда: его братья ушли. И боль оказалась невыносимой — от неё перехватило дыхание, исчезло желание жить. Дин даже не поднял взгляд, когда в комнату ворвались двое охранников и утащили клона. Он сидел на полу, держа в руках единственную частицу, что осталась от младшего брата. И когда водоворот горя захлестнул его, он понял, что на этот раз у него нет никого, за кого стоило бы бороться. Рядом не было ни Сэма, ни Бобби, ради которого он должен был оставаться сильным. Не было никого, кто мог бы увидеть его агонию. Он был одинок в своём горе — последний выживший. Он пожалел, что братья смогли спасти его от ада. Потому что эта победа стоила Сэму и Алеку жизни. Такой сделки никто из них не ожидал: его жизнь за их жизни. «Они оба были бы живы сейчас, если бы я не пытался вырваться из своей сделки, если бы был достаточно силён, чтобы заплатить цену», — с горечью признал он, так сильно сжав маленькую пробирку, что стекло чуть не треснуло. Никаких сделок больше не будет. Нет Трикстера, который мог бы перемотать время назад. Нет возможности добраться до перекрёстка, не говоря уже о том, чтобы торговаться с преемницей Лилит. И нет никакой реальной надежды на то, что он проснётся и обнаружит, что всё это было кошмаром или галлюцинацией. Он вспомнил слова Руфуса.

***

— Я знаю, что ничто тебя не спасёт, — прямо сказал ему Руфус, когда Дин цеплялся за надежду, что кольт может его выручить. — Почему ты так уверен? — попытался беззаботно возразить Винчестер, но отвёл взгляд от старшего охотника. — Потому что это наша работа, малыш. Даже если тебе удастся избавиться от сделки, в будущем будет что-то ещё. У таких, как мы, счастливого конца не бывает.

***

Дин ненавидел, что Руфус оказался прав, что его слова стали почти пророческими. Не оружие спасло его от ада, а братья. Они использовали свою любовь к нему как оружие — намного более мощное, чем кольт или нож Руби вместе взятые. И да, он выбрался из сделки, но никогда не думал, что будет «что-то ещё в будущем», и тем более не ожидал, что это заберёт обоих его братьев. «Я заключил сделку, и теперь Сэм и Алек мертвы. Они оба заплатили цену за мою трусость». Дин даже не старался подавить рыдания. Ему нечего было терять. У него ничего не осталось. Не за что было бороться. «За исключением того, чтобы почтить их память», — прошептал голос в его голове. Дин хотел орать от горя. Он не мог жить воспоминаниями. Он пытался так жить ради матери — быть храбрым, как она и хотела. И только присутствие отца и Сэма, их любовь поддерживали его в здравом уме. Он сомневался, что сможет выжить в одиночку, с воспоминаниями о людях, которых любил и потерял, которых не смог спасти, людей, которые умерли из-за него, ради него. «А сколько ещё людей погибнет, если Борис найдёт способ использовать мою проклятую кровь? Людей, которых любил Алек: Макс, Джошуа и остальных трансгенных в Терминал-Сити». Дин знал: чего бы ни хотел Борис, он собирался использовать это на всех трансгенных, которые бросили вызов «Мантикоре», кто осмелился думать самостоятельно, бороться против того, чтобы быть просто оружием. И Дин лучше всех понимал, каково это — когда тебе отводят роль оружия. Старший Винчестер сделал всё, что мог, чтобы Сэм никогда не испытал подобного чувства, и сожалел, что не смог защитить от этого Алека. Младшему брату промыли мозги, заставив верить, что он всего лишь оружие, сомневаться в том, что у него есть душа, что он достоин любви. И кроме горя, Дин почувствовал тошнотворное отвращение при мысли, что он может помочь Борису превратить ещё больше трансгенных в безмозглых солдат, в бездушных монстров, подобных тому клону, который носил лицо Алека, но в котором не было ни грамма его доброты. Всё, за что сражался Алек, за что боролись все в «Терминал-Сити», могло быть подорвано одним сумасшедшим учёным, который хотел превратить проклятую кровь Винчестера в оружие. Внезапно Дин понял, что его боли и ненависти должно хватить, чтобы придать ему сил для последней битвы. Он позаботится о том, чтобы смерть его братьев не была напрасной, и чтобы Макс, Джош и другие трансгенные были в безопасности. Он откажет Борису, лишит его возможности использовать себя. Он будет сражаться на каждом шагу, сделает всё необходимое, чтобы гарантировать, что вакцина, которую хотят применить против трансгенных, никогда не выйдет в производство. Дин поклялся себе, что его ДНК не разрушит новую семью Алека. «Я умру прежде, чем позволю этому случиться, Алек. Обещаю».

***

Сэм сжал плечо Алека, пристально посмотрел брату в глаза и пообещал: — Дин сможет вынести всё, что они с ним сделают. Особенно если будет думать, что он единственный, кто может тебя спасти. Он не откажется от тебя, Алек. Так же, как не отказывался от меня. Громкий звонок мобильного телефона эхом разнёсся по складу, привлекая внимание троих мужчин. Зная, что Алек и Сэм следят за каждым его движением, словно он их враг, а не союзник, Лайдекер медленно вытащил телефон из кармана. Когда Алек не попытался вырвать мобильник из его руки, полковник ответил на звонок: — Лайдекер. — Полковник, Борис приказал вам прийти в его кабинет, — сказал его заместитель. Не сводя глаз с Алека, Лайдекер спокойно спросил: — Ты знаешь, почему? — Нет. Но я видел, как 492 вытаскивали из камеры Винчестера. Лайдекер отвернулся от Алека, понимая, что не сможет обмануть хорошо обученного солдата. — Скажи Борису, что я возвращаюсь и приду прямо к нему в офис, — сказал он и завершил разговор, решив, что по одностороннему разговору Алек и Сэм не смогут понять, что план по освобождению их брата уже быстро пошёл коту под хвост. Жалея, что даже его улучшенный слух не позволил ему слышать обе стороны разговора, Алек спросил бывшего командира: — Звонили насчёт Дина? — Нет, — ответил Лайдекер спокойно. Чтобы не попасться на лжи, нужно верить в то, что говоришь правду. «Я не вру: тот звонок был больше о 492, чем о Дине». — Я должен присутствовать на собрании. Сейчас, — сказал он, вытаскивая из кармана ключ от наручника Сэма и передавая Алеку. Он не очень удивился, когда его бывший солдат преградил путь к двери. — Я не позволю тебе уйти. Подойдя к Лайдекеру и его брату настолько близко, насколько позволяла цепь на щиколотке, Сэм угрожающе добавил: — Ты покажешь нам, где они держат Дина. — Если они хотя бы заподозрят, что их местонахождение находится под угрозой разоблачения, они уничтожат весь комплекс, — сказал Лайдекер и посмотрел на Алека. — Как они поступили с «Мантикорой» в Сиэтле. Они доказали, что не блефуют, и сожгут всё, но не позволят кому-то забрать результаты своей работы. Ты был там, видел место, которое сожгли дотла. Ты знаешь, что солдаты заперли все двери. Они хотели, чтобы все трансгенные в учреждении сгорели заживо. По-вашему, стоит рисковать? Сидеть в машине, наблюдая за комплексом, чтобы спровоцировать их на атаку? Алек хорошо помнил пламя, что вырывалось из окон «Мантикоры», уничтожающее стены и крышу. Он наблюдал, как его товарищи-трансгенные бежали, спасая свои жизни. Его наивная вера в то, что он ценный актив, превратилась в пепел на его глазах. Отведя взгляд от Лайдекера, он повернулся к брату, понимая, что должен объяснить Сэму, насколько «Мантикора» беспощадна. — Если они решат, что их безопасность под угрозой, они, не колеблясь, сожгут все здания… со всеми внутри. «С Дином внутри». — Но он сказал, что Дин им нужен, — возразил младший Винчестер, кивнув в сторону полковника, но не отрывая взгляда от брата. — Они всегда стараются сократить свои потери, — с горечью сказал Алек. Он видел, на что способна «Мантикора» той ночью. Сэм знал, что Алеку больно вспоминать о предательстве «Мантикоры», осознавать, как все эти годы его обманывали, заставляя думать, что он делает добро. Но какое бы сострадание он ни испытывал к Алеку, оно не могло затмить страх, который он испытывал за Дина. — И теперь мы будем просто сидеть сложа руки? Поверим парню, с которого всё это началось? Лайдекеру придётся ответить и за то, что он использовал уязвимость Дина, за то, что взял его кровь и использовал её как столовую ложку сахара в рецепте клонов. Сэм чуть не вздрогнул, вспомнив холод в глазах клона в номере мотеля. И понял, что полностью поверил Алеку, потому что в глубине души знал: брат способен на убийство, но только чтобы защитить его и Дина, и никогда не причинит вреда никому из них. Вместо того чтобы ответить Сэму, Алек повернулся к Лайдекеру и придвинулся к нему вплотную. — Если хоть что-то случится с Дином до того, как мы вытащим его оттуда, я использую все навыки, которым ты меня научил, и все навыки, которым научили меня мои братья, чтобы выследить тебя. — Он нагнулся ближе к полковнику и прорычал: — И когда я найду тебя, ты из первых рук узнаешь, какого монстра ты действительно создал.

***

Будучи солдатом, Лайдекер практически всю свою жизнь подвергался угрозам расправы. Но угрозы Алека нервировали больше, чем всё, что он слышал раньше. Это было не просто обещание смерти — это было обещание боли, которую он ещё не знал и вряд ли сможет вынести. Это была клятва, что каждая капля боли, которую перенесёт Дин Винчестер, вернётся к нему в десятикратном размере. Лайдекер вошёл в кабинет Бориса и увидел, как тот наотмашь ударил 492 по лицу. — Тебе приказали обмануть его, заставить поверить, что ты 494, — рявкнул Борис, и его гнев возрос, когда трансгенный продолжал спокойно смотреть на него. — Он понял, что я не 494, — ответил клон, выпрямившись и глядя прямо перед собой, как его учили. Со смертельным спокойствием Борис протянул: — Вот тут-то и вступает в игру обман. Винчестер сомневался, мы могли бы заставить его поверить, что его брат жив. Но сейчас об этом можно забыть. Многие рассчитывали на его сотрудничество. Теперь он откажет нам. — Кому нужно сотрудничество, когда можно применить силу? Что бы он ни сделал, я могу заставить его сотрудничать, — дерзко пообещал 492, переводя взгляд на начальника. Наступила тишина. Улыбка Бориса казалась доброй, но блеск в его глазах был смертельным. — Неужели? — Да, сэр, — ответил 492, либо не замечая нарастающего гнева начальника, либо не обращая на него внимания. Борис кивнул, будто соглашаясь, и его голос упал до почти шёпота: — И каким наказанием ты будешь ему угрожать за непослушание? 492 почти самодовольно усмехнулся: — Боль, сэр. Невыносимая боль. Борис схватил 492 за плечо. — Именно этого ты и не можешь понять. Мы отняли у него братьев, его семью. Такому человеку, как Дин Винчестер, мы не сможем причинить большей боли. — Мы можем пригрозить лишить его жизни, — быстро добавил 492, втайне надеясь, что ему доверят эту конкретную задачу. — Да, можем, — кивнул Борис, — но он знает, что мы этого не сделаем, пока не получим от него то, что нам нужно. И, честно говоря, я не уверен, что его пугает смерть. 492 чуть не фыркнул от этого абсурдного заявления. — Все боятся смерти. Подняв брови, Борис изучал своё любимое оружие. Понимая, что трансгенный верит в свои слова, он почувствовал разочарование. Покачав головой, он убрал руку с плеча 492 и встретился с холодным взглядом солдата. — Если ты в это веришь, значит, я был слишком снисходителен к тебе. Охрана! — рявкнул он. Мгновенно в комнату проскользнул солдат и встал рядом со своим хозяином. Борис приказал, не отрывая глаз от 492: — Отведи его в психиатрическое крыло и скажи там, чтобы они перевели его на десятый уровень на неопределённый срок. — Когда клона вывели из комнаты, Борис отвернулся от трансгенного как от назойливого комара. Если эксперимент с Винчестером провалится, многих трансгенных уничтожат. Это будет мрачный итог многих лет исследований, и Борис не мог этого допустить. Молча наблюдая за разговором, Лайдекер чуть не вздрогнул, когда 492 посмотрел на него. В его глазах была такая ненависть, словно клон знал, что полковник всех обманывает. Лайдекер шагнул к Борису — ему нужно было выяснить, насколько всё стало плохо за те короткие часы, пока он отсутствовал, пытаясь убедить Алека и Сэма доверять ему. — Я так понимаю, Винчестер знает, что 494 мёртв. Борис раздражённо выдохнул и повернулся к Лайдекеру. — 492 показал Дину штрих-код 494. Он сказал Винчестеру, что ты уступил ему честь убрать 492, — с улыбкой сказал он. «Отлично. Теперь Дин мне никогда не поверит», — подумал Лайдекер, но вслух сказал: — Это означает, что нам нужно изменить тесты. Борис задумчиво потёр рукой бороду. — Несомненно. Не будет никаких правдивых ответов на наши многочисленные вопросы, никаких тестов на физическую выносливость, никаких наблюдений за его взаимодействием с 492 и другими трансгенными. — В таком случае у нас остаётся не много вариантов для сбора данных, — с разочарованием сказал Лайдекер. Но он почувствовал страх, потому что оставшиеся тесты не будут безболезненными. И если Алек узнает… Полковник поспешил отбросить эти мысли. — Я надеюсь, что Дин проживёт достаточно долго, чтобы мы могли получить нужные нам результаты. Я пришлю за тобой, когда решу, с какого теста начать. Кивнув в знак согласия, Лайдекер покинул кабинет Бориса, его мысли летели со скоростью тысячи миль в час. Шагая по коридору, он выругался себе под нос: всё шло не по плану. Он хотел бы сказать Дину, что его братья живы, убедить его сотрудничать с Борисом, потому что если он этого не сделает, то умрёт прежде, чем они смогут его вытащить. Но не мог рисковать, пытаясь сказать Дину это, потому что в этом учреждении кругом были уши и глаза. Он также не мог придумать, как объяснить Борису, почему Дин вдруг решил подчиниться людям, которые убили его братьев. «И я не могу сказать Алеку, что произойдёт с его братом — иначе он будет настаивать на самоубийственном плане штурмовать это здание». И Лайдекер не знал, какую часть себя он ненавидит больше: своё эго за желание снова стать частью программы с клонами или своё сердце за то, что он не хочет, чтобы Алек был убит или потерял свою семью.

***

Алек позволил Лайдекеру уйти, наблюдая, как его единственная связь с Дином исчезает из поля зрения. Он вспомнил слова Сэма, сказанные старшему брату ранее. «Именно этого ты хочешь от меня? Чтобы я отпустил тебя, Дин?» Алек сжал кулаки, когда внедорожник Лайдекера скрылся за поворотом. Он чувствовал себя так, словно сделал то, о чем его просил Дин, — отпустил его. Услышав, как Сэм судорожно вдохнул, Алек оторвал взгляд от пустой дороги и сосредоточился на брате. И увидел, что Сэм вот-вот развалится на части. Он хотел сказать что-то обнадёживающее: что с Дином всё будет в порядке, что Дин крутой, что он нужен «Мантикоре» и они его не убьют. Но слова застряли в горле. Он тоже был готов сорваться. Они спасли Дина от ада! Как всё могло так быстро пойти под откос? Выругавшись, Алек развернулся и направился обратно к столу, где лежала папка с информацией о том, как они через две недели смогут вытащить Дина. Склонившись над столом, он просмотрел всё: карты, фотографии транспортного средства, в котором будут перевозить Дина, подсчёт количества охранников и их вооружение. Но ничего из этого не понадобится ни сегодня, ни сейчас. «Это не поможет Дину, не помешает учёным-садистам делать…» Он вспомнил мучительную боль, такую безнадёжность, что смерть казалась самым милосердным исходом. «И они сделают это с Дином». Алек знал, что для брата всё будет ещё хуже, потому что, хотя у них была общая ДНК, у них не было одинаковой выносливости к боли. Каким бы сильным ни был Дин Винчестер, он был обычным, уязвимым человеком. «Что, если они забудут об этом? Он умрёт быстрее, чем трансгенный». От этой мысли его страх взлетел на новый уровень. В ярости он смахнул все документы со стола и начал шагать из угла в угол, вцепившись в волосы. — Алек, — тихо позвал Сэм. — Не говори мне, что всё будет хорошо! Что Дин сильный, что они не убьют его. Просто… Не надо, — на последнем слове его голос сорвался. Алек знал, что не заслуживает утешения. Борясь с собственным страхом, Сэм стиснул челюсти и отвернулся. Он не знал, как успокоить себя, не говоря уже о брате. «Дин всегда знал, как утешить меня: какой-нибудь глупой шуткой, поддразниванием, похлопыванием по спине или обещанием, что он всё исправит». При воспоминаниях о том, сколько раз Дин был рядом с ним, сдерживал обещания, делал всё возможное, чтобы облегчить жизнь младшего брата, чем жертвовал, чтобы у Сэма было всё необходимое, у младшего Винчестера на глаза навернулись слёзы. «И он хотел бы, чтобы я поддержал Алека». — Дин поверил бы тебе сразу же, — сказал он совершенно неожиданно. — Когда ты сказал, что в мотеле был не ты, — пояснил он, встретив непонимающий взгляд брата. Что бы он ни говорил Дину, брат всегда верил ему. Он поверил Сэму насчёт петли времени Трикстера, верил ему каждый раз, более ста раз, и вера брата в него не поколебалась ни разу. У Сэма перехватило дыхание от боли. — Он даже простил бы тебя, если бы в мотеле действительно был ты. «Как он простил меня за то, что я сделал, когда был одержим. Он был готов простить меня даже за те тёмные силы, что во мне». — Что бы я ему ни говорил, он всегда оставался рядом со мной. Никогда не осуждал меня и не отказывался от меня. «Неважно, насколько злыми, отвратительными, ужасающими были мои новые способности: видения, кошмары, телекинез». Сэм с трудом сглотнул, не зная, как объяснить всё это, не зная, как Дин всякий раз умудрялся всё исправить. Он вздрогнул, когда Алек положил руку ему на плечо. — Эй, нам тоже приходится мириться с его вредными привычками, — пошутил Алек, криво улыбнувшись. Он почувствовал радость, когда в глазах Сэма блеснуло веселье. — Жирная посуда, с которой он заставляет нас есть, ужасная музыка, которую он постоянно слушает, то, как он никогда не позволяет нам водить Импалу, его отказ слушать наши советы. Улыбка Сэма росла с каждым словом — он знал, что у него появился союзник в лице Алека против старшего брата. Иногда ему хотелось либо обнять Дина, либо дать ему пинка. Алек ещё раз сжал плечо брата, затем наклонился и начал собирать все документы, которые сбросил со стола. Паника, разочарование и злость не принесут Дину никакой пользы. Он не удивился, когда Сэм присел рядом и начал помогать ему собирать не только разбросанные бумаги, но и частички его души. — То, что «Мантикора» запланировала тест на две недели, не означает, что они не смогут изменить график. Или что мы не можем изменить их планы, — протянул Сэм, и на его лице появилась самоуверенная улыбка. Потому что Винчестеры никогда не сдаются, и если есть какое-то решение проблемы, они найдут его, а если нет — создадут сами. Они не позволяли судьбе диктовать им, что делать. Это правило было для всего остального мира, но не для них.

***

Смутно Дин понимал, что его тащат по коридорам. У него не было сил даже поднять голову, горло саднило от криков. Он знал, что променял настоящий ад на ад на земле, и методы «Мантикоры», вероятно, вызвали бы восхищение даже на родине Лилит. Охотник содрогнулся, вспомнив агонию, когда лазер ударил ему в глаз. Эта боль напоминала ту, когда адские псы раздирали его на части. Ублюдки-учёные хотели разорвать его на части, разрушить, чтобы обследовать его ДНК. Они принесли еду в его комнату через несколько часов после того, как клон ушёл, и он тут же швырнул еду, поднос и пластиковый стакан с водой через всю комнату. Это был небольшой вызов, но они ещё не знали, что он приготовил для них: он не будет есть и пить. Дин слышал разговор вокруг себя в «операционной»: ему не хотели давать никакие лекарства, лечить его каким-либо образом, чтобы «результаты тестов» не были искажены из-за любых препаратов. Они хотели полностью натурального Дина Винчестера. Но проблема была в том, что он сделает всё возможное, чтобы испортить им тесты. Они либо позволят ему умереть от голода и обезвоживания через несколько дней, либо будут вынуждены ввести лекарство. И Дин молился, чтобы они остановились на первом варианте. Он ненавидел «Мантикору» до глубины души за свою боль, за агонию, которой они подвергали Алека все эти годы, за то, что так жестоко обращались с его младшим братом. Он ненавидел себя за то, что не нашёл Алека раньше. За то, что позволил «Мантикоре» убить его братьев. За то, что был таким бесполезным, слабым старшим братом. Он был плохим сыном для Джона Винчестера и плохим братом для Сэма и Алека. Он облажался по обоим фронтам. Прижавшись щекой к прохладному полу камеры, Дин задавался вопросом, насколько разочаровался бы в нём отец, если бы увидел его сейчас. Он перенёс ад ради сына, который всё равно позволил Сэму умереть. Сына, который поклялся спасти Сэма или убить его, но в конечном итоге сделал и то, и другое: он спас Сэма от смерти почти год назад и убил его вчера. «Тебе следовало говорить более конкретно, папа». Дин чуть не рассмеялся, но знал, что не может позволить себе расслабиться, отключиться от реальности. «Я заслужил эту боль, заслужил всё это. Каждую секунду». С трудом Винчестер оттолкнулся от пола и поднялся на ноги. Покачиваясь, он замер, пока перед глазами не перестало кружиться, и крикнул: — Это всё, что ты можешь?! Он знал, что по всей комнате были камеры и микрофоны, которые ловили каждый его вздох, показывали каждое выражение лица. Стоя рядом с Борисом и глядя на экран камеры видеонаблюдения, Лайдекер не мог не восхищаться Дином Винчестером — его выносливостью к боли, силой воли, способностью сопротивляться агонии, слабости и безнадёжности. «Я не мог бы выбрать лучшего донора ДНК, чем Дин», — подумал он, зная, что Алек задушил бы его за эту мысль, хотя именно благодаря этому решению он существовал. «Я никогда не задумывался о том, что могло бы случиться, если бы доноры ДНК остались живы, приняли клонов в свою жизнь, в семью. Алек доверился обычному человеку, который должен его ненавидеть, который должен чувствовать злость — ведь у него что-то украли. Не знаю, кто из них более удивителен: Алек, Дин или, может быть, Сэм. Но они восприняли всё это спокойно, сделали Алека братом и приняли весь риск». Борис усмехнулся в ответ на крик Дина. — Я восхищаюсь им. Он был образцовым выбором для клонирования ДНК. Ты знал его отца? От слов Бориса Лайдекера затошнило, но он надел на лицо бесстрастную маску и спокойно сказал: — Да. Мы вместе воевали во Вьетнаме. Я знал, что он сохранил военный образ жизни и воспитывал так своих сыновей. Он не знал, как объяснить путь, по которому пошёл Джон Винчестер и по которому тащил своих сыновей. — Это видно, — с восхищением согласился Борис, снова сосредоточившись на Дине Винчестере. — Его подготовка и то, как он переносит боль и потерю братьев, очень впечатляют. Лайдекер стиснул челюсти от бессердечия этого человека. Хотя не так давно он сам смотрел на боль таким же образом — как на средство для достижения цели. — Это также означает, что ваше расписание придётся изменить, — заявил он, скрывая своё удовлетворение и облегчение. — Если он отказывается есть и пить, а вы приказали не давать ему лекарства, он не протянет больше девяноста шести часов. Борис задумчиво наблюдал за Дином, слушая его ругательства: — Ты тратишь время впустую! Я думал, ты хотел превратить своих солдат в таких же ублюдков, как ты! Борис фыркнул от оскорбления, направленного в его адрес. — Он продержится дольше. Его воля к жизни сейчас сильнее, чем у любого из наших подопытных. Шагнув ближе к начальнику, Лайдекер заговорил тихим тоном, чтобы видеотехник ничего не услышал: — Если мы не проведём тестирование до того, как его тело начнёт отключаться, все наши данные могут быть повреждены, и это испортит вакцину. В конечном итоге мы можем уничтожить клонов, которых хотим улучшить. Глаза Бориса потемнели, когда он уставился на Лайдекера, посмевшего указывать ему, что делать, но затем он улыбнулся. Он искал Майкла Дональда Лайдекера не просто так, а потому что у того был опыт работы с трансгенными, особенно с клонами, созданными из ДНК Дина Винчестера. Так что лучше позволить этому человеку выполнять работу, для которой его наняли. — Хорошо, я тебя услышал. Мы перенесём испытание на заводе в Хьюстоне на пятницу. Договорись. — Четыре дня? Но… — от стального взгляда Бориса Лайдекер замолчал, зная, что ничего не сможет изменить. Даже если Дин умрёт от истощения и обезвоживания, Борис не изменит график тестирования. Ничто из этого не имело значения, потому что после теста в Хьюстоне Дин Винчестер будет не нужен. Он присоединится к своим предшественникам — умершим донорам ДНК. Это будет просто ещё одно убийство, добавленное к и без того впечатляющим подсчётам «Мантикоры». Снова переведя взгляд на экраны, Лайдекер боролся с желанием войти в комнату и сказать Дину, чтобы он держался, что он не может сдаться, и если он это сделает, то убьёт не только себя. «Четыре жизни в твоих руках, Дин: твоя собственная, жизни твоих братьев и моя. Потому что, если ты умрёшь, Алек непременно убьёт меня». И в этот момент полковник понял, что не сможет встретиться с Алеком лицом к лицу. Потому что если ребёнок посмотрит ему в глаза, то увидит реальную возможность того, что он может потерять своего брата. Дин Винчестер полюбил Алека, имел смелость бороться с манипуляциями «Мантикоры», решив предпринять все необходимые шаги, чтобы не стать пешкой. «Джон, ты вырастил чертовски хорошего сына, которым можно гордиться. Вообще-то у тебя два замечательных парня». И Лайдекер тоже гордился Алеком, знал, что хотя он был наставником для парня, именно Дин и Сэм научили его, что значит быть любимым, иметь семью, быть человеком. Украв кровь Дина, он не предполагал, что даст миру не просто невероятного солдата, а человека с добрым сердцем, который сделает всё возможное, чтобы спасти невинных. И один взгляд в глаза Алека, Дина и Сэма сказал бы ему, что они не отменили бы того, что он сделал, ни за что на свете. Даже сейчас, когда им это стоило всего. И Лайдекер даже не подозревал, что сделал больше, чем просто дал Дину и Сэму младшего брата, которого нужно защищать. Он дал им стимул сохранить семью, когда она была на грани разрушения, когда сам ад шёл по их следу. Если бы он это знал, то мог бы понять, что братья сталкивались с худшими трудностями, работали в более сжатые сроки, совершали более удивительные вещи. Они выжили там, где другие не смогли. То, что для других было невозможным, для них было ещё одним рабочим днём.