С гребнем волны и небесной высью

      На Драконьем хребте воздух настолько холодный, что промораживает легкие изнутри, колет горло и покрывает ресницы инеем. С губ срывается белёсое облачко пара и в мгновение растворяется, подхваченное ледяным ветром. Тарталья щурит глаза и, поднимая взгляд, смотрит на то, как злая метель разукрашивает безразличное небо белыми узорами.       – Здесь так… спокойно, – говорит он. Облака, гонимые вьюгой, лениво плывут над головой; улыбку Эфира Тарталья не видит, но чувствует. – Как будто домой вернулся.       Эфир смеётся, его голос – тихий и приглушённый, и от него теплеет на душе; Тарталья ловит взглядом снежинки, серебристым покровом ложащиеся на светлую челку, и шумно вздыхает.       – Это место напоминает мне о Снежной, – искренне произносит он. Эфир подходит ближе, невесомо прикасается к пальцам, обтянутым меховыми перчатками, и игриво пихает в плечо. Высящаяся за их спинами статуя Анемо Архонта молчит, и от неё исходит лёгкая, неуловимая аура покровительства.       – Я рад, что смог подарить тебе хоть крохотную частичку родины в твой день рождения. Быть вдали от дома очень сложно, – отвечает Эфир. Он бросает на Тарталью быстрый, искрящийся взгляд из-под ресниц, когда Тарталья пихает его в плечо в ответ. От тихой радости в глазах Эфира внутри что-то плавится, как плитка молочного шоколада на солнце, и на душе становится слишком сладко и хорошо – Тарталья совершенно не умеет скрывать чувства, когда дело касается золота шелковых волос и сдержанной улыбки на бледных губах.       Вьюга бросает в лицо пригоршни снежинок, целует щёки жгучим морозом и заставляет кутаться в куртку, чтобы ветер не проник под слои одежды и не украл крупицы драгоценного тепла; под ногами Тартальи простирается целый мир – снежно-белый, смертельно опасный для заблудших, неподготовленных душ. Драконий хребет напоминает ему Снежную – безжалостную, равнодушную, но горячо любимую родину, взрастившую из него воина.       Эфир сделал правильный выбор, приведя его на одну из самых живописных точек обзора.       Тарталья крепче сжимает сильную руку и, с трудом отводя зачарованный взгляд от бескрайних заснеженных просторов, следует за Эфиром, который куда-то его тянет. Ему прекрасно известно, что Эфир изучил весь Хребет вдоль и поперёк, залез в каждую щель, исследовал каждый сантиметр; теперь он делится знаниями и с Тартальей, показывая, где находятся точки с резервными запасами пищи, рассказывает об огненных феях, источающих тепло в радиусе своего домика, демонстрирует несколько увесистых багровых агатов и приводит к Древу вечной мерзлоты.       Исследовать Драконий хребет уже проверенными маршрутами оказывается невероятно интересно – несмотря на жгучий мороз и злой ветер, пробирающий до костей, они упрямо движутся дальше, где Эфир из раза в раз обязательно демонстрирует Тарталье что-то новое и неизведанное. Когда холод становится невыносимым, они жмутся к нагретым, как камни на солнце, стеллам телепортации, ластящимся к рукам Эфира, приветствующим как хозяина; Тарталья молчит и с удивлением смотрит, как Эфир гладит резную поверхность, узоры на которой загораются приветливым синим светом.       – Это же опасно, – укоризненно говорит Тарталья.       – Кто бы говорил, – смеётся Эфир. В золотых глазах сияет несдержанный восторг, и Тарталья улыбается ему в ответ – на его памяти Эфир является единственным человеком, перемещающимся подобным образом и не боящийся последствий. Протягивая руку, Тарталья молчаливо просит попробовать – и Эфир внемлет его мольбам.       До Драконьего хребта они добирались своим ходом, а теперь легкая дрожь проходится по телу нежным светом солнца, пространство искажается, а время застывает – Тарталья словно распадается на осколки и собирается по крупицам в совершенном другом месте вновь, в целости и сохранности. Он изумлённо осматривает себя, затем невредимого Эфира и сталкивается с обеспокоенным взглядом, а после заходится восторженным воплем.       Хочется ещё, ещё и ещё – блуждать в сугробах, греть околевшие ладони о домики фей, смахивать белые шапки с разлапистых ветвей сосен и валяться в снегу, сцеловывая с губ морозное дыхание. Тарталья чувствует себя в родной стихии – ему нисколько не страшны ни метели, ни холод, он родился с любовью к зиме и навсегда с ней сросся; глядя на Эфира, смахивающего с пушистого воротника толстый слой снежинок, он понимает, что счастлив.       Так, черт подери, счастлив. Это один из лучших дней рождения в его жизни.       Возвращаются в Ли Юэ они телепортом – заходящее солнце приятно ласкает щеки, а излишне тёплая для здешних мест одежда неудобно липнет к спине, шее и бедрам. Они частично раздеваются по пути до гостиницы, развязывая шарфы и спешно избавляясь от перчаток-шапок, расстегивая молнии и пуговицы, и украдкой целуются, пока думают, что никто не видит.       В номере Эфир отправляет Тарталью отмокать в душе, а сам принимается шаманить над чем-то съестным. Это Тарталья понимает, когда после выхода из ванной унюхивает густой, насыщенный аромат; рот моментально наполняется слюной, а ноги сами несут на небольшую, тесную кухоньку. Там Эфир встречает его с мисками, полными умопомрачительно пахнущего рагу, и мягкой улыбкой. У него влажные волосы и пышущее здоровым румянцем лицо – когда только успел помыться и, что самое важное, где именно? – и Тарталья не может на него налюбоваться всё то время, пока садится за стол.       Едят в спокойной, почти беззаботной атмосфере – перебрасываются редкими, но чувственными репликами и постоянно соприкасаются друг с другом то руками во время шутливой битвы за миндальный тофу, то ногами под столом. Золото в глазах плавится и темнеет, и Тарталья отчетливо улавливает посыл, когда Эфир скользит обнаженной ступней по голени вверх, поддевая край домашних шорт.       Эфир же первый и не выдерживает, перегибается через стол, тянет Тарталью к себе и целует, сначала сдержанно и почти невинно, затем – жарче, распаляясь с каждой секундой всё сильнее и сильнее. Он отстраняется и в одно текучее движение оказывается рядом, одаряет жгучим взглядом из-под ресниц и, не разрывая зрительного контакта, медленно опускается ниже и ниже…       Тишину пронзает первый звучный стон.