С гребнем волны и небесной высью

      Ветер на Утесе Звездолова игривый и ласковый – он треплет и без того растрепанную челку и целует румяные от ходьбы щеки. Эфир поднимается в гору с уверенностью, достойной настоящего путешественника, исследовавшего мир вдоль и поперек, и постоянно оглядывается на Тарталью – мол, где ты там, чего тормозишь? Для Тартальи это вызов, один из многих, которыми наполнена его жизнь, – любая возможность доказать Эфиру, что он способен идти с ним на равных, становится чуть ли не кредо, которому он следует.       Не то чтобы Эфиру, конечно, нужны были его доказательства – он и так прекрасно знает, что Тарталья более чем достоин. Просто душа Тартальи постоянно требует соперничества – неважно, в мелочах ли или в чем-то глобальном, – и поток этих желаний выливается на Эфира, который как нельзя кстати подворачивается под руку.       Поэтому Тарталья стремится если не обгонять Эфира, то идти с ним хотя бы в ногу. Они двигаются по направлению к самой высокой точке на утесе Звездолова – оттуда, по словам Эфира, открывается потрясающий вид. Побывать там, Тарталья, в общем-то не против – Мондаштадт он посещал всего пару раз, и времени исследовать местные красоты у него не было. До этого Эфир проводил ему экскурсию по Драконьему хребту, и там Тарталье очень понравилось.       Кто знает, может, на утесе Звездолова будет не хуже?       Воздух здесь пахнет свободой и сесилиями. Нежные, сладкие цветы растут на каждом шагу, ветер играет с белоснежными лепестками и осторожно гладит хрупкие листья. Эфир говорит, что сесилия – любимый цветок лорда Барбатоса, и Тарталья почему-то склонен верить. Впрочем, когда Эфир надевает ему на голову собственноручно сплетенный венок, Тарталья морщится и норовит его скинуть, но один короткий поцелуй в щеку примиряет с необходимостью носить на голове цветочную корону.       Эфир улыбается уголком рта и заправляет за ухо выбившуюся из косы прядь. Этот жест Тарталья провожает внимательным, жадным взглядом и залихватски ухмыляется, когда Эфир в ответ намекающе приподнимает брови и делано равнодушно отворачивается. Он может сколько угодно строить из себя неприкасаемого и безразличного, но Тарталье-то прекрасно известно, какой он на самом деле.       Надо только умело подковырнуть внешнюю оболочку невозмутимости и залезть внутрь, в самое пекло души – а уж эту науку Тарталья успел выучить на отлично, хотя никогда не был примерным учеником.       До нужного места они таки добираются, и у Тартальи перехватывает дыхание. Под ногами расстилается целый мир, такой непривычно миниатюрный, что становится даже как-то странно. Он шумно выдыхает и оглядывается по сторонам – заходящее солнце отражается на поверхности воды, золотит верхушки высоких деревьев, покрывающих пик Буревестника, и мягко дотрагивается лучами до лица. Море – аквамариновое, взволнованное, наверняка теплое – лениво лижет песчаный берег и кажется совершенно безграничным, а где-то там, вдалеке, сливается с небом воедино.       – Вау, – пораженно бормочет Тарталья. – Это… просто…       – Потрясающе, – заканчивает за него Эфир и приглушенно фырчит. Тарталья поворачивается к нему в надежде поймать ласковый-насмешливый-мягкий взгляд, но Эфир смотрит исключительно на горизонт. Нежный шелест сесилий теряется среди песен вольного ветра, неизменного символа мондштадской свободы, и с ним переплетаются крики встревоженных птиц.       Запрокинув голову, Тарталья во все глаза рассматривает небо – сверху донизу в мазках лилового, оранжевого, сиреневого, розового. Скользящие по нему облака, пушистые и легкомысленные, обрамленные лучами света, неторопливо плывут в поисках дома, семьи или, может быть, цели; есть цель и у Тартальи, и у Эфира, как и у всех в этом мире. Интересно, думает ли Эфир о потерянной сестре? Или, возможно, о том, как будет ее искать?       – Ты опять зациклился на какой-то ерунде, – замечает Эфир. Тарталья смаргивает и ловит его взгляд, а после рассеянно улыбается, сглатывает готовые сорваться с языка слова о том, что уход Эфира – лишь вопрос времени. – Тебе вредно, прекращай.       – Думать? – смеется Тарталья. Он мысленно повторяет: живи одним днем, одним мгновением, вдыхай сладкий аромат сесилий, чувствуй ветер каждой клеточкой своего тела и держи мозолистые пальцы так крепко, как только можешь. И его отпускает. Да только надолго ли?       – И это тоже, – соглашается Эфир и забавно шевелит бровями. Он немного отходит назад и садится прямиком в траву, вытягивая ноги, хлопает по месту рядом и ждет, пока Тарталья присоединится.       Тарталья не спешит – разрывает зрительный контакт и смотрит вниз, на море и золотистый песок. Он совсем не боится высоты, его манит желание сделать шаг вперед, поймать за хвост короткое ощущение свободного полета, обрести крылья – как у птиц, кружащих под облаками, – и воспарить в небо.       – Даже не вздумай, – предупреждающе говорит Эфир. – Забираться обратно будешь сам, я за тобой не полезу.       – И что же, оставишь меня одного в беде? – сокрушенно произносит Тарталья, садится в траву и срывает сесилию, шелестящую под дуновением ветра.       – Ты сам хочешь создать себе проблему, это даже нельзя назвать бедой.       – Как грубо.       Эфир в ответ закатывает глаза и ложится на землю, приминая спиной несколько нежных цветов. Тарталья крутит сорванную сесилию в пальцах, затем бросает быстрый взгляд на светлую длинную косу и ненароком подтягивает ее к себе. Эфир, закидывает руки за голову, смежает веки и делает вид, словно ничего не замечает, а Тарталья принимается вставлять в нехитрое плетение цветы.       Он негромко мурлычет какую-то песенку на снежнийском, совершает акт вандализма над волосами Эфира и методично превращает обычную косу в произведение искусства. Птицы в небе поют о сладкой, прекрасной свободе, сесилии вторят им шелестом нежных листьев, а ветер разносит весть об их дуэте по всему миру.       С косой, украшенной цветами, и золоченой солнцем макушкой Эфир похож на кого-то сказочного, неземного; Тарталья оказывается не в силах устоять и, склоняясь над ним, крадет с губ невесомый поцелуй. Тем неожиданнее становится, когда спящий, на первый взгляд, Эфир резко обхватывает его за шею руками и притягивает к себе для второго поцелуя – куда более глубокого и чувственного.       А потом, словно в насмешку, едва уловимо скользит губами по щеке и ловко отпихивает Тарталью на место, где он сидел до этого.       – Нагле-е-ец, – щурится Эфир, золото его глаз переливается и расцветает игривыми искрами. Тарталья знает, что все это в шутку, поэтому надменно парирует:       – А сам-то. Один невинный чмок не сравнится с тем, что ты устроил после.       – Ах вот как это теперь называется, – неожиданно улыбается Эфир. – Ну-ну. Я запомню. Так, на будущее, вдруг когда-нибудь пригодится.       Ответить Тарталья не успевает – Эфир тянет его за руку и заставляет тоже улечься в цветочное море, затем переплетает их пальцы и довольно вздыхает.       Тарталья чувствует, будто они с Эфиром одни в целом мире, и вокруг никого – только небо, море и цветы.