С гребнем волны и небесной высью

      Эфир в принципе не из тех, кто любит поговорить. Им с Люмин всегда было достаточно полуслова, полувзгляда, чтобы донести друг до друга желаемое.       В Тейвате эта привычка играет с ним злую шутку: окружающие, к сожалению, не понимают, что Эфир пытается до них донести. Эта манера общения с Люмин так сильно въелась в кожу, впиталась в кровь, что переучиваться получается с трудом: он постоянно забывает, что люди не умеют читать его мысли так же хорошо, как и драгоценная сестра. Паймон приходится служить своеобразным буфером между Эфиром и реальным миром; впрочем, не то чтобы она была против. Ей, кажется, только в радость поговорить.       Тарталья периодически тоже любит почесать языком, и ему, кажется, вообще не нужен собеседник. Уж кто бы мог подумать, что такой, как он, любит болтовню! Но Эфир – прекрасный слушатель, пусть и не умеет идеально облачать свои чувства в словесную форму. Ему чужды возвышенные речи, гораздо легче показать действиями то, что он не может произнести вслух.       «Тебе нужно лучше заботиться о своём здоровье», – хочет сказать он, когда обрабатывает раны Тартальи, в очередной раз разбушевавшегося во время битвы. Эфир ворчит одновременно на все беды мира, пока промывает ссадины и мажет синяки кремом, пока Тарталья шутливо отмахивается – но все же принимает его заботу.       Он всегда благодарит Эфира так горячо, будто он из раза в раз спасает ему жизнь, и никогда от этого не устаёт. Благодарность Тартальи греет сердце, и Эфир не может сдержать тёплой, кроткой улыбки.       «Тебе стоит побольше есть, особенно учитывая твой уровень физических нагрузок», – хочет сказать Эфир, когда накладывает Тарталье порцию побольше. Эфир часто и много готовит, сам процесс доставляет ему удовольствие, равно как и наблюдать за удовольствием на веснушчатом лице. Тарталья ест не за двоих – за десятерых, ну что за невероятный аппетит; Эфир каждый раз не перестаёт приятно удивляться, когда после него не остаётся даже крошек.       «Мне с тобой хорошо», – хочет сказать Эфир, когда жадно целует приоткрытые губы, вплетает пальцы в рыжие кудри и заставляет Тарталью запрокинуть голову, обнажая беззащитную шею. У Тартальи пьяный от возбуждения взгляд, разрумянившиеся щеки, и он обнимает Эфира так крепко, будто боится, что он растворится в тумане.       Эфир оставляет на веснушчатых плечах и шее россыпь меток, любуется распростертым на простынях Тартальей и, спускаясь с груди к животу, чувственно целует внутреннюю сторону бедра.       В любви Эфир не признаётся, не клянётся в ней и Тарталья: всё, что надо сказать вслух, они выражают действиями, и им этого достаточно.