The demon inside the angel

Лиса смотрит странно, в её глазах смятенья доля и страха часть, но всё это ничто по сравнению с тем чувством жажды, что глотку душит ей, но чувство это водой ты не заглушишь, лишь одно лекарство есть, чтоб уталить сию потребность. И имя Дженни Ким тому. Ким тянет за собой куда-то, а Лиса смотрит на неё, ведь всё равно куда идут, лишь бы с Дженни, лишь бы с ней. Какая-то беседка, накрытая белёсой тканью, брюнетка завлекает, закрывая шторку за собой. Подобие кровати перед ними и Ким кладёт туда Лалису. Нависнув, смотрит прямо той в глаза, ведь те подобны океану. Она, прильнув к губам столь нежным, целует медленно, с опаской. Брительки Лисиной одежды предательски спадают потихоньку. Она стесняется и взор свой прячет от столь горящих глаз, а Дженни тянет за подбородок и вновь целует нежно так, с любовью. "Она ведь дьявол, - вспоминает Лиса, - так от чего нежна со мною?" А Ким и от того нежна, что перед нею Лиса. Она одним касанием боится ей боль какую-либо причинить, она до боли в сердце готова лишь смотреть в глаза ей без права прикоснуться, она до издыхания последнего будет с ней, пусть та пытаться будет оттолкнуть... Она касается так аккуратно, нежно, будто рука - ожоги для Лалисы. А всё совсем наоборот, ведь руки Ким для той брюнетки - лекарство, упоенья доля, она лишь об одном мечтает : пусть Ким касается её, пусть трогает везде, всегда, ведь это чистый морфий для неё. И Дженни будто мысли чтёт, она касается всё чаще, а Манобан лишь от того готова умолять, стонать и плакать. - Прошу... - вдруг не выдерживает Лиса. - О чём, мой ангел, просишь ты? - с неведомым огнём в глазах, игриво спрашивает Дженни. - Прошу, не медли, не играй, не искушай меня всё больше... - Я искушаю вас, миледи? - всё с той же долей язвы играет с нею Дженни Ким. - То будто ты не знаешь, что уж давно я поддалась тебе, мой дьявол? - Твой дьявол? - Мой личный, тот, кому отдаться я готова, тот, кто единственным останется в душе моей и тот, кому я душу и вверяю. - Ах, эти слова лишь больше будоражат кровь мою, Лалиса. - Так покажи мне свою сущность, коль ты действительно так хороша, как говорят. - Так ты не веришь тем словам? - Я убедиться лишь хочу. - Поверь, ты вдоволь насладишься сегодняшним ночным блаженством. - с ухмылкой смотрит Ким, пока в глазах танцуют черти. И вновь, прильнув к губам напротив, душа отродья Сатаны столь сладкий плод в себя вкушает. Целует уже страстно, рьяно, куда вся нежность подевалась? Но Лиса убедиться хочет, а Ким той доказать намерена, что все слова про даму в красном, про искушенья дар её, про те забавы против скуки, про те любовные интрижки - лишь плод безделия да грусти, что лишь одно она имеет, чем страстно хочет быть увлечена и имя увлечению тому - Лалиса Манобан, что извивается под ней, прося о большем, умоляя. Сначала издеваться над бедным ангелом хотела, но позже Ким решила, что ту не в силах мучить. Она снимает одеянье с той, когда пред ней предстала дама вся обнажённая. Прекрасна. Она целует снова нежно, спускаясь ниже, а Лалиса закрыться будто хочет, ведь она ангел Божий и не пристало ей себя в порочном виде представлять. А Дженни то заметив, лишь злиться пуще начинает. - Не смей скрывать, метаться, прятать, ведь твоё тело - Божий дар. Ах, как ты любима Богом, он наделил тебя всем тем прекрасным, чем обладают идеалы. И Ева будет в ноги падать, ведь не сравниться ей с тобой. - Ты ведь смущаешь меня нынче. - И почему же? - Я первый раз в подобное вовлечена. - Ты не спала до этого ни с кем? И Манобан качает головой. - Так почему же ты молчала? - слегка встаёт на руки Ким. - Зачем нужна такая? Неопытная, скрытная, невинный ангел, чьё сердце демону отдано. - Ах, глупая ты, Лиса, такая глупая, ведь право. Ты лучшее творенье Бога, ты самый чистый ангел, ты столь невинна и юна, что жалко трогать мне тебя. Девицу набожную столь я в грех вовеки вовлекаю, уверена ли ты, мой милый ангел, что хочешь стать порочной ныне? - за ухо волос заправляя ей, вновь спрашивает Дженни. - Я говорила ведь тогда, что только я решаю с кем быть, кого любить и вот тебе я вторю вновь : во век тебе я отдана и значит суждено с тобою в грех окунуться мне отныне. - Ты пожалеешь, Лиса, право. - И что же ты? Могу уйти, коль ты не хочешь... Но ей договорить и шанса не дают, впечатывая в пол, целуя жадно и кроваво, что Манобан теряется на миг. Ким, руки заломав вверху, спускается всё ниже, дойдя до персей сочных. Она кружит, обводит, посасывает, а Лиса сладко стонет. - Ах, Дженни... И отстранившись вдруг, она свой путь вновь продолжает. Достигнув места сей запретного, она взгляд поднимает вверх, встречаясь с очами напротив. Увидев будто подтверждение в глазах любимых столь до боли, она, проникнув внутрь, получила столь ослепительный восторг. Как будто яблоко Эдема в себя вкусила только что, ведь плод такой запретный был, но сладкий и желанный. Лалиса мечется на ложе, изнемогая от желанья. Желанья продолжать сий блуд, прервав который как будто тут же в миг умрёт. Руками столь невинными до этого момента она вжимает Ким в себя, а та всё глубже проникает. - Не останавливайся, Дженни, ещё, ещё, ещё. Такие грязные слова брюнетка слышит от столь невинного дитя. Ах, её невинность, непорочность так сильно возбуждают Ким. Законы Божьи нарушает Лалиса в миг сей грязный. Она ведь с женщиной сейчас, а это грех, она ведь с демоном сейчас, а это грех. Похоти дитя доводит Манобан до исступленья, она всё громче умоляет, прося ускорить темп. Столь порочные слова из уст невинного дитя так сладко слышать Ким. Она не может насладиться, не может уталиться сим телом Божьим. И во век не сможет напиться соками её, что так сладки для уст её. Лалиса голос свой срывает, а Дженни нравится, ведь та её пророчит имя, её она зовёт всё громче, её в себя она вжимает, прося о большем. Ах, эти пальцы, что Лису сводят уж с ума, она уже кричит, срывается, вопит, но всё обеим мало. Но кто же знал, что слабость их обеих - сопровождающая вечно жажда и потребность друг во друге. Дойдя до пика, Манобан столь сладкий стон выпаливает, а позже чуть уж губы накрывают испачканные соком дамы уста Ким Дженни и вовеки та теперь с ней будет, никогда и ни на шаг не отойдя от Божьего дитя, что ныне канул в грех столь соблазнительный и сладкий.