Небесным пламенем

ни один гений не способен в одиночку изменить мир, но в этом и заключается вся прелесть.

Глухая ночь разбавляется шумом изредка проезжающих по шоссе машин. В доме, что находится рядом с проезжей частью, приглушённый шторами тусклый свет горит лишь на одном этаже. Слегка накрапывает дождь, стуча по окнам, и это вводит в чрезвычайно сонное состояние, заставляя Хосока подавить очередной зевок в столь поздний час. — Получается, новый фильм? Юнги, сидящий по-турецки на полу и окружённый ворохом бумаг с исписанным вдоль и поперёк сценарием, воодушевленно кивает, не пытаясь подбирать слова в ответ. Сейчас он крайне сосредоточен на мысли, что вертится в голове и не отпускает ни на минуту. И он, пожалуй, устал держать её в себе. — Что ж. Значит, мир увидит ещё один шедевр. Хосок говорит это, по правде говоря, потому что действительно так считает. И он никогда не перестанет восхищаться другом — даже если тот однажды потеряет веру в себя. Впрочем, вряд ли когда-то такое случится: скорее наступит апокалипсис, чем Мин Юнги добровольно признается в том, что он сломлен. Нет, Юнги так просто не сломать. Но Хосок все равно готов напоминать изо дня в день Юнги о том, что он — чертов гений. — Я бы не стал говорить так раньше времени. Хосок на это лишь хмыкает: — На то мы и разные люди. Со стороны виднее, поэтому я бы стал. И это, Юнги, чертов шедевр. Никто не снимал подобных фильмов ранее. Юнги ничего не отвечает — задумчиво вертит в руке карандаш, держа перед собой чистый лист бумаги. Хосок привык видеть его таким взбудораженным, когда Юнги в голову приходит очередная идея. Он привык наблюдать за резкими приливами вдохновения, которые могут накатить в любое время и в любой момент. Юнги всегда носит с собой дорожную сумку на этот случай: чтобы незамедлительно запечатлеть на бумаге любую мелочь, приходящую в его голову. К этому Хосок привык ещё давно. Но к Юнги, резко встающему и распахивающему дверцы антикварного шкафа из красного дерева, где хранится его, Хосока, атрибутика, он явно не привык. — Юн… Ты что, мать твою, делаешь? Юнги перебирает плотные листы бумаги, карандаши, холсты, масляные краски и палитры. У Хосока на полках, в отличие от него самого, идеальный порядок. У каждого человека своя страсть: Юнги вот режиссёр, Хосок — художник. И, вообще-то, его специализация — пейзажи, однако Юнги выуживает из сотен полотен те самые портреты, которые Хосок так и не смог уничтожить, как бы ни пытался. Рука не поднимается. Рассматривает долго, поднимая пристальный, изучающий взгляд на напряжённо молчащего Хосока, и тот порывается вырвать листы, которые бы лучше вообще сжечь, из чужих рук. — Если ты сейчас же не положишь их на место, то клянусь, я… Специализация Хосока — пейзажи, и они действительно получаются великолепными. Но кто бы знал, что Хосок научится писать и портреты, выходящие лучше, чем у доброй половины настоящих профессионалов, меньше, чем за год. Кто бы знал, что Юнги нуждается именно в этом прямо сейчас. — Ты сможешь нарисовать мне портрет? Хосок растерянно замирает на месте, поднимая на него взгляд, полный непонимания: — Какой ещё портрет, ты рехнулся? Я тебя рисовать не стану, даже не проси, мы не в твоих мокрых фантазиях. — Придурок, не меня. Мне нужен портрет другого человека. — Тогда мне нужна фотография. Юнги делает глубокий вдох. — У меня нет его фотографий. Хосок хмурится: — Это ты придурок. Как я нарисую тебе кого-то другого? Ты же знаешь, что я… — прочищает горло. — Рисовал только одного человека в жизни. У меня не получится. Юнги машинально опускает взгляд на лист, что находится прямо в его руках. Там изображён молодой светловолосый парень: улыбается нежно и чуть грустно, пока позади него вихрем кружится осенняя листва. Переводит взгляд обратно на друга, что смотрит туда же стеклянными глазами. — Знаю, прости. Но мне никак не справиться без тебя. — Что за чушь? Юнги, любой портретист сделает эту работу качественнее меня. Я не профессионал. — Я не могу. Будет слишком много ненужных вопросов, а я хочу их избежать. Я не могу говорить об этом незнакомым людям сейчас: ещё не время. Хосок подозрительно щурится, все ещё недоумевая: — Что ты задумал? Юнги набирает побольше воздуха в лёгкие, собираясь духом. Пора. — Ты уже знаешь, что я планирую начать работу над новым фильмом. Хосок кивает, словно болванчик, однако сложить «два плюс два» пока что — непосильная задача. Юнги продолжает: — И ты также знаешь, как я порой бываю требователен к актёрскому составу. Становится теплее, чуть ближе к разгадке, и Юнги почти слышит, как работают в тишине мозги друга. — А этот фильм для меня значит очень много. И я не могу отдать главную роль в нем просто так любому актеру. Щелчок. Это в голове Хосока шестерёнки складываются в единый механизм, когда до него доходит суть. — То есть… Стой, подожди. Ты же не хочешь сказать, что мне придётся… Юнги довольно ухмыляется, смотря прямо на Хосока: — Да, у меня есть его образ. Образ актера, которого я хочу видеть в своём фильме в главной роли. Гении, наверное, все немного безумны. Самую малость. Хосок не выдерживает и издаёт смешок: — Ты точно придурок. Я не ошибался насчёт твоих влажных мечт. С чего ты вообще взял, что такой человек существует в реальности? Юнги невесомо улыбается, проводя кончиками пальцев по губам: — Значит, устроим кастинг. Будем искать похожих. Это — лишь идеал, который я бы хотел видеть, но не более того. Думаю, по-любому найдётся кто-то похожий. Его и возьмём. Эти слова заставляют Чона нервно рассмеяться: — Ты кого обманывать собрался? Учитывая, что ты всегда пытаешься довести всё до идеала, ты не остановишься в поисках на просто «ком-то похожем». Что и требовалось доказать: читают друг друга, словно раскрытую книгу. Юнги не удерживается от ещё одной усмешки: — Твоё дело — портрет. С остальным разберёмся. Хосок ворчит, подходя к шкафу и доставая оттуда блокнот и карандаш. — Вот так сначала дерёшься в театре с каким-то помешанным, а потом рисуешь по его описанию портрет человека, которого, быть может, даже и не существует. Подумать только. Куда катится мир. Юнги бесшумно смеётся, подходя к окну и раздвигая шторы, пропуская освежающий прохладный воздух в комнату. Всматривается в светлеющее небо: скоро начнётся рассвет. Хосоку вовсе не обязательно знать подробностей — пусть просто считает его помешанным. Юнги ещё расскажет потом, возможно. — Давай уже, гений недоделанный. Начинай описывать. Юнги поворачивается обратно и видит Хосока, уже склонившегося над бумагой в ожидании. Закрывает глаза, призывая к себе образ, и тот тут же появляется, выходя из глубин его сознания и улыбаясь невесомо. Юнги хочет улыбнуться ему в ответ. — Я жду. Юнги распахивает глаза: — Он… Хосок смотрит на него с видом небывалой скуки, и Юнги, не подумав, выдаёт первое, что приходит на ум: — Маленький. И тут же отвешивает себе оплеуху. Прекрасно, Мин Юнги. Пять баллов за описание. Именно это ему говорит хохочущий Чон, все же набрасывая миниатюрный силуэт. Юнги сердито глядит на него — он хотел сказать совсем не это. Образ поднимает уголки губ чуть выше. — У него тёмные волосы. Цвета переспелых каштанов. Даже темнее, почти чёрные. — Хорошо-хорошо. Дальше давай. — Нос с небольшой горбинкой. Губы… Пухлые. Нет, не так. Ты рисуешь недостаточно пухлые. Давай ещё. — Юнги вырывает карандаш из рук друга в порыве эмоций. Образ застенчиво смеётся, прикрывая рот маленькой ладошкой. — Да понял я, отдай карандаш! Щас сам рисовать будешь, ясно? — Ладно, прости. У него ещё веснушки на носу, совсем немного. Хосок посмеивается, получая карандаш обратно в свои руки. Никогда ещё Юнги не выглядел так сосредоточенно. — Так, что насчёт глаз? Юнги всматривается в набросок, что-то родное выискивая. То, что преследовало ночами во снах и наяву. Глаза у него… — Небесные. Я бы даже сказал лазурные. Смесь неба и океана. Хосок смотрит на него, хмуря брови: — Мы такого точно не найдём, ты же понимаешь это? Я таких глаз никогда не видел ещё. Но все же рисует, когда ловит непроницаемый взгляд Юнги на себе. — Значит, увидишь. Образ в голове Юнги на этих словах совершенно очаровательно краснеет, кусая губы. Юнги об этом Хосоку ничего ожидаемо не говорит. Этой ночью они точно не уснут.

* * *

Фильм, идею которого он вынашивает уже несколько лет, достаточно… Хорош. Именно так ему говорит команда, с которой он работает уже долгое время. В секретной обстановке они ведут подготовку к съёмкам нового фильма. Юнги, сколько себя помнит, всегда был таким: никогда не говорил никому о своих планах вплоть до момента их осуществления. Никто, пожалуй, кроме окончательно потерянных романтиков, не любит громких обещаний, которые в итоге оставляют после себя горькое послевкусие и разочарование. Лучше их вообще не давать. Да и Юнги не романтик. А на протяжении своей жизни он уже успел разочароваться несколько особо болезненных раз — ему хватило. Группа сценаристов под чутким присмотром Юнги дорабатывает сюжетную линию, прорабатывая истории персонажей и все же решая добавить совсем немного драмы. Юнги даже не нужно закрывать глаза, чтобы представить сверхчувствительного Хосока, роняющего слёзы на премьере. Художник-постановщик уже подыскивает локации для съёмки, вместе с художником по костюмам утверждая эскизы одеяний для будущих актеров. К слову, об актерах. Уже идёт подбор массовки, дублеров и участников эпизодических ролей. Команда вопросительно смотрит на режиссёра каждый раз, когда речь заходит о главной из них. Открывать кастинг на неё Юнги не решается ещё достаточно продолжительное время, оттягивая момент. Словно ждёт чего-то, пока образ в его голове заразительно смеётся. Юнги он нравится: забавный. И почему-то особенный. И отыскать его среди тысяч других отчаянно хочется. Хосок долго и упорно трудится ещё пару дней, дорабатывая те или иные детали, упомянутые Юнги, прежде чем с чувством выполненного долга положить перед другом на заваленный и без того стол законченный портрет. И он выглядит… Чудесно. Так, как Юнги и представлял себе когда-то во снах, восстанавливая по кусочкам в своей памяти. Смеющийся открыто и ярко. Дарящий свои драгоценные улыбки совершенно бесплатно. С добрым сердцем, подающий большие надежды на будущее и не пугающийся трудностей. Идеально подходит для главной роли. Невесомо, нежно и аккуратно на обычной бумаге, но почему-то трепетно в бьющемся сердце одного режиссёра. И в нем есть что-то неземное: небесные глаза горят ярким пламенем, заставляя забыть о собственном имени. Юнги ещё пару минут потрясённо рассматривает рисунок, не находя слов. Похож. Хосок все понимает и без них. — Так когда начинаем кастинг? Юнги, словно опомнившись, складывает лист бумаги аккуратно, отправляя в нагрудный карман пиджака, словно что-то обдумывая. — Через месяц. Хосок поднимает бровь: — Почему именно месяц? Все уже и так заждались, можем начать хоть завтра. Юнги вздыхает обречённо, словно он вынужден толковать самые очевидные вещи: — Потому что нам точно потребуется неделя на дорогу, пара дней на беспробудный сон, релаксацию и отдых после… И ещё время на исследование Парижа и адаптацию. Хосок округляет глаза: — Ты умом тронулся? Какой ещё Париж? Я никуда не поеду. В Италии и без того полно популярных актёров, идиот. К черту Италию — Юнги тянет во Францию магнитом. Почему-то хочется верить, что именно там он его найдёт. Именно туда толкает невидимой силой. — Если продолжишь ругаться, я вымою тебе рот с мылом. Раздаётся хохот. — Нашёл, чем пугать. Да хоть десять раз. Устроим мыльную оперу. — Что ж. Тогда я перестану покупать тебе те сигареты за свои деньги. Хохот прекращается также быстро. — Ты уже купил билеты? — Вот как. Знал бы я раньше, что тебя так просто подкупить. — Просто заткнись. Я всегда мечтал побывать во Франции. Теперь очередь Юнги смеяться. Громко и искренне, чтобы заглушить на пару секунд истеричных соседей, снова ссорящихся на верхнем этаже. — Вот и отлично. Пакуй чемоданы. — Нет, серьезно, почему Франция? — Не задавай глупых вопросов. Зачем компании декораторов пытаться воссоздать Эйфелеву башню, если мы можем лицезреть ее собственными глазами? Хосок смеряет его недоверчивым взглядом: — Это ведь не главная причина. Черт бы его побрал. — Верно. На самом деле, недалеко оттуда находится лучшая театральная академия в мире. Славится своими выпускниками — все поголовно добиваются несказанных высот. — Снова лжёшь? «Лжец, лжец!» — образ в его голове дразнится, указывая на него пальцем по-детски, и Юнги почти смеётся. На деле поправляет невозмутимо пиджак и промаргивается, чтобы перед глазами видеть именно Хосока. — Чистая правда. Ким Намджун из Лондонского Клуба ой как её нахваливал. Хосок лишь машет рукой — бесполезно пытаться понять, что у этого придурка на уме. Особенно, принимая во внимание тот факт, что Юнги совершенно не важны статус, престиж места обучения и прочая ненужная мишура, если он замечает талант. Именно талант бросается в глаза сразу же, и именно он затмевает все остальные минусы. — Ни слова больше про этого псевдо-магната, меня начинает тошнить. — Подбирай выражения, он, между прочим, тоже знаменитый режиссёр! Хосок, стоя в дверном проеме, издаёт смешок: — Да, да, и все мы знаем, каким образом актеры попадают в его фильмы. Юнги даже не успевает возразить — друг выходит за порог комнаты, убегая от бессмысленного спора. Но да, он знает. Ким Намджун имеет далеко не самую лучшую репутацию в высшем свете. Именно благодаря таким как он и жив стереотип о том, что в актёрство путь можно проложить лишь через постель. Юнги ненавидит осуждать других людей: он в этом мире вовсе не третейский судья, однако часть его жизни, наполненная постоянной необходимостью выходить в свет, стоять на красной дорожке и получать награды, знакомясь с другими знаменитыми людьми, даёт о себе знать. Здесь страшно неравнодушны к сплетням и питают болезненную любовь к обсуждению других без умолку. Потому он, по крайней мере, наслышан, а ещё, прислушиваясь к себе, осознаёт, что никогда бы не поступил так же, даже если все эти слухи окажутся пустым звуком. Ему, с какой-то стороны, жаль. Жаль актёров, которые отчаянно бросаются во все тяжкие, лишь бы достигнуть мечты. Но, к сожалению, прогнивший до костей мир не заинтересован в этой проблеме нисколько, потому как его верхушки делают куда более крупные ставки, не задумываясь о том, как рушатся простые человеческие жизни. А это, в свою очередь, доказывает одну простую и горькую истину, которую маленький Юнги выучил ещё в детстве, поклявшись однажды доказать обратное: пока в мире остаются одни бесчувственные люди, идущие по головам и имеющие власть, другие люди будут страдать, подчиняясь, чтобы получить желаемое. Ломаться. Система, против которой среднестатистический человек не попрет. Зато Мин Юнги, движимый желанием ее сломить — очень даже. И он, наверное, все-таки лжец. Есть другая причина, по которой он выбрал именно Францию, но о ней не знает пока что никто. Почти. Образ маленького человечка в его мыслях заговорщицки подмигивает, стараясь улыбнуться как можно ярче, чтобы исчезнуть в следующее мгновение. Юнги, однако, все же успевает заметить слёзы в чужих небесных глазах.

* * *

— Дамы и господа, спешим сообщить вам крайне важную новость. Ровно через месяц в Париже стартует кастинг на главную мужскую роль в новом фильме небезызвестного режиссёра Мин Юнги. Более подробно с информацией о требованиях на роль можно ознакомиться далее… В день, когда по новостям делают это объявление, начинается новая точка отсчета, и весь мир замирает в ожидании, пока Мин Юнги поднимается на борт корабля, закрывая глаза и чувствуя долгожданное предвкушение. Он должен его найти.