Чилл энд релакс

Время до разжигания костра за бессмысленными и глупыми разговорами пролетает незаметно. Макар действительно вылезает из своей уютной пещеры как раз в момент, когда все остальные уже устраиваются вокруг тёплого яркого пламени. Его заспанность и растрёпанность, в совокупности с густой, почти рыжей бородой, делают его образ крайне комичным, и Антон, видя друга таким, хихикает, задумываясь. Макар свою свободу использует целиком и полностью для любимого "поспать". Иногда из-за этого он пропускает истории от попутчиков, остается без уличных десертов, которые им перепадают от особо щедрых продавцов, и не знакомится с интересными личностями, с которыми позже их компания пересекается снова, здороваясь и улыбаясь. За последним особенно увлекательно следить: широкое лицо Макара вытягивается, когда вся их компания осыпает кого-нибудь приветствиями и благодарностями, жмёт руки и спешит обниматься, а он, в жизни никогда этих людей не видевший, теряется на пару секунд, но упорно делает вид, что так и надо. Всё пропустил ведь, но не признаётся. Самого Макара эта ситуация не напрягает, потому что в его системе ценностей приоритеты расставлены верно. И он доволен. Антон видит в этом ту самую свободу, ради которой они здесь и собрались. Такие разные, колоритные, сильные, имеющие смелость бороться за своё «хочу». Их всех объединяет смысл, и это как-то даже волшебно, потому что у каждого понятие свободы своё и у каждого верное. Оксана вот видит свободу в возможности наслаждаться моментом, насыщать жизнь историями, видеть прекрасное в каждом маленьком листке, травинке, слове, человеке. Она взрывная, деятельная, добрая, как никто другой, и оттого светящаяся радостью каждый миг. Свобода Дорна другая, более меланхоличная, простая. Он выезжает на пустынные дороги, неторопливо провожая деревья за окном, чувствует себя собой только в движении. Его свобода в покачивании растрепанного венка, висящего на зеркале заднего вида, в скрипе колес и тарахтении мотора. Он, громко хохочущий над шутками во время остановок, тактильный, яростно стремящийся не словом, но касанием облюбовать весь мир, в своей свободе тоже органичен, но тоже рад. И Ира рада, хоть она и не такая пышащая и искрящаяся, но её нежность, кроющаяся в заботе, в плавности движений, в тёплой улыбке на губах, не может не дарить умиротворение окружающим. Она, всегда красивая в своих нарядах, не бегает без всяких мыслей по траве, как Окс, не отдыхает от эмоций, как Илья, и, как Ваня, не разбрызгивает своё счастье на других. Она, прикрыв глаза и сложив ноги вместе, сидит на мягком пледе у костра, всегда готовая делиться своими радостями с миром, и фантазирует, мечтает, витает в ещё чётко различимых в фиолетовом окрасе облаках. Они все разные, родные, близкие, и у Антона сердце заливается каким-то необъятным счастьем, когда он попеременно смотрит на них. Он сам себе поверить не может, что это то, к чему они все шли. То самое, о чём совсем молодому парнише когда-то затирали сумасшедшие друзья перед тем, как забрать с собой. Те друзья, правда, нужную дорогу не находят до сих пор, наверное, предпочитая утонуть в безумстве и безответственности, а Антону вот повезло. Попал в самое яблочко. И только у Арсения свободы пока не видно. У него она несмелая, совсем малышка, прячется глубоко под кожей, куда не достают ни лучи солнца, ни свет костра, и это больно — смотреть на человека, чью душу замотали скотчем наглухо, залили клеем и заставили молчать. Но смотря на яркие игривые тени на чужом немного опечаленном лице, Антон искренне восхищается. Он сам хоть и боролся за себя и своё счастье, но только выбирал и отстаивал путь, стоя на перепутье. Арсений же — невероятно — свернул с дороги, по которой много лет упорно шёл через колючие кусты, обрывы и камнепады назад. Он, зная, сколько мук уже оставил за спиной, всё равно развернулся, готовый вытерпеть это ещё раз. Когда Шаст пригласил его поехать с ним, он даже не предполагал, что Арсений согласится. В сияющих голубым светом глазах было чрезмерно много боли и тоски. Имея такой взгляд, Антон бы точно ни за что уже не стал бороться, и он почти на сто процентов был уверен, что и Арсений не начнёт: слишком непросто, снова больно, тяжело. Но тот, покрепче пережав грязной повязкой раны, всё же решился героически на этот шаг. Он встал, пришёл, поехал с ними, чтоб изменить хоть что-то в своей давящей на грудь судьбе. Забив на боль, он протянул Антону руку, доверяясь. Он попросил: «Я вырвался оттуда, не бросай». Антон теперь не собирается. Сжимает крепче, пусть и только в собственном уме. Как может он, видя накрученные неумело на покоцанные руки бинты, уставший взгляд и полную растерянность, отпустить протянутую руку? Костёр разгорается от особо мощного порыва ветра, и становится теплее. Атмосфера располагает, поэтому молчавший до этого Ваня достаёт из переднего кармана маленькую коробочку из-под монпансье и первой обращается к Оксане: — Держи. Он вытаскивает слегка пожелтевший квадратик бумаги и проятягивает ей. Потом раздаёт такие же и остальной компании. Быстрее всех ориентируется Макар, возвращаясь в фургончик за наполнением, и как только он возвращается, из пакетика сразу пропадает четыре горстки измельчённой травы. Самой ловкой оказывается Ира, которой хватает меньше минуты на изготовление самокрутки, но, несмотря на это, первым закуривает всё равно Дорн. Ира же медлит, задерживая взгляд на испуганном Арсении, в ступоре пялящемся на бумажный квадрат и о чём-то очень напряженно думающем. Взгляд у неё тяжелый, внимательный, будто сканирующий любое движение новичка до самых мельчайших деталей. Она, как хищница на охоте, следит за эмоциями на чужом лице и ждёт, пока жертва совершит ошибку. Но жертва ошибаться не торопится. Просто смотрит, предвкушая беду, и поэтому бездействует. — Сложи вот так, — приходит на помощь Антон, подсаживаясь вплотную. Лицо Арсения вытягивается удивленно, и он, как выброшенный из гнезда птенец, паникует, не зная, как ему воплотить в жизнь данные подсказки и замахать уже крыльями. Он чувствует, что приближение земли неизбежно, но летать так и не умеет. А рядом кто-то порхает легче перышка и говорит, как надо делать, чтобы не разбиться. — Смотри, строишь лодочку, отделяя края большим пальцем, — продолжает Антон. Он демонстрирует на своём квадратике, куда именно нужно насыпать табак, и улыбается ободряюще. Арсений отмирает только тогда, когда Антон уже заканчивает, виртуозно вставляя в сигарету бумажный фильтр. Он глупо переводит взгляд с готовой сигареты на свой всё ещё идеально ровный квадрат и беспомощно складывает брови. Не то чтобы ему это вообще нужно, но… Но Арс чувствует, что без такого умения его точно не примут, как своего (возможно, никогда), поэтому упрямо сгибает бумагу, вызывая смешок у всё ещё наблюдающей за ним Иры. — Давай мне, — тоже усмехается Антон, но в его интерпретации это звучит гораздо менее жестоко. Дым от костра смешивается с дымом от самокруток, и на безветрии запах становится каким-то особенно терпким. — Держи, — протягивает Антон скрученную сигаретку и тут же хлопает новичка по плечу, — научишься ещё, не загоняйся. Но затягиваться новичок не спешит, бесполезно крутит косяк в руках, как будто боится чего-то, будто всеми силами борется. Ребята начинают тихо о чём-то между собой переговариваться, но Антон не слушает их, потому что смысла в разговоре всё равно немного, а отвлекаться от Арсения не хочется пока. И поэтому он касается легонько чужого плеча, кивая в сторону фургона, и встаёт, что удивительно, не привлекая особого внимания даже со своими двумя метрами роста. Или ребята настолько тактичны, или у них на этот счёт есть какое-то негласное правило, которого Арсений не знает. Даже Ира прекращает пялится, сосредотачиваясь на восторженно машущей руками Оксане. Ничего не понимающий и всё ещё задумчивый Арсений поднимается и покорно идёт следом. Чувство такое, будто он облажался, а Антон снова спешит его спасти. Слишком часто за последние минуты. Антон улыбается сразу, как только их фигуры скрывает фургон, и смотрит так понимающе, участливо, тепло. Он ничего не говорит, но поджигает Арсову сигарету. Следя за тлеющим красноватым кончиком, Арсений очаровательно закусывает губу. Такой милый в своей нерешительности и всё ещё такой печальный. Трейлер скрывает их от света костра и посторонних глаз, а отбрасываемая им тень и вовсе придаёт моменту интимности. Это, а может быть, что-то совершенно другое, чуть расслабляет Арсения, и он даёт языку развязаться, а плечам упасть, сбрасывая тяжесть мыслей. — Не могу… — чётко проговаривает он и сразу затихает, словно слова вылетают случайно и на самом деле он не думает так. Выражение лица у него забавное: чуть испуганное и растерянное одновременно, такое же, как несколько минут назад у костра, только ярче и заметнее. — Что именно? — уточняет Антон, затягиваясь глубже. Арсений мнётся, стыдливо опуская голову, и явно не собирается продолжать мысль. Надави сейчас на него, и он точно расплачется, убегая в сторону широкого шоссе, но… Антон не давит. Он курит медленно, не говоря ни слова, и только смотрит, ожидая ответ. И у Арсения на лице читаются все его метания, поэтому когда он продолжает говорить, Антон ни капельки не удивлён. — Сам не могу. Удивляют Антона не слова, а смысл сказанной фразы, но и тут он, проявляя мастерство выдержки и понимания, тактично молчит. Причинно-следственные связи рушатся, не успевая выстроиться даже в зигзаги, не то что в логичные цепочки, но он ведь и не психолог, чтобы понимать почему. Он философ, ему важен сам ход мысли. Поэтому следующую тяжку Антон выдыхает Арсению в лицо так же, как делал это на лестнице. Запах травы, уже давно привычный, Арса, кажется, всё ещё пугает, но он не дёргается, стараясь от него спастись, наоборот, вдыхает полной грудью. Удовлетворённо кивнув, Антон в этот раз не поощряет его добродушной улыбкой, вместо этого ждёт несколько секунд, пока рассеется дым, и ловит загнанный взгляд голубых глаз, до сих пор отражающий лёгкую панику. Хочется вытащить её оттуда поскорее, завоевать доверие этих красивых глаз и просто по-человечески успокоить. Что-то в черепушке подсказывает, что хотелка эта не такая уж неосуществимая, но есть ли резон слушать собственную тараканью ферму, которая вообще не разбирается в вопросе? Антон не рискует. Секунды растягиваются на минуты, пока, скрытые от всех, двое мужчин рассматривают что-то в глазах друг друга. А потом, как гром среди ясного неба или как удар током через случайный проводник, Арсения прошибает мурашками до самой макушки. Антон, не отводя своего чёртового взгляда, касается костяшек на его руке, сжимающей косяк, и осторожно вдруг обхватывает ладонь полностью. Сигарета мнётся, как мялся Арсений не так давно, и они все втроём замирают, не смея дёрнуться: Арсений от чрезмерной близости, Антон от разрастающихся сомнений, а сигарета слишком далеко от лица. Первой не выдерживает, конечно, сигарета. Она, уставшая поддерживать весь этот фарс, просто тихонько тлея, отказывается от груза в виде пепелища и отпускает его от себя. Арсений дёргается от горячего ещё пепла, попавшего на руки, но Антон крепко держит его ладонь, и вырваться не получается. Мир замирает в ожидании чего-то очень особенного, а сам Арсений хочет плакать прямо сейчас. И он не понимает, вот совсем, совершенно. Не понимает, почему с тех пор, как сел в фургон, он постоянно хочет разреветься. Будто от тряски на ухабистой дороге треснула маска на его лице, и теперь каждая эмоция долбит её ещё сильнее. Ужасно страшно. Арсений не умеет плакать, если уж на то пошло — умел когда-то, только разучился, а вот теперь слёзы сами собой напрашиваются, и ладно бы по делу, но нет, не ясно, с какой стати. Вроде и у Антона на лице сплошное понимание, и солнце не слепит, и дым вокруг заметно расслабляет, а сердце всё равно стучит через раз, через удар, а то и несколько, и это больно и неправильно, и вот поэтому хочется плакать. — Не бойся, — шепчет Антон, наклоняясь к самому уху. Его дыхание рождает и отправляет блуждать по всему телу маленькую молнию, колющую разрядами, и Арсу нужно ещё два неровных вздоха, чтобы ноги не подкосились, но Антон игнорирует эту необходимость. Он только крепче сжимает чужую ладонь и поднимает её выше, чтобы до сигареты можно было дотянуться губами. — Давай, — подбадривает он, но для Арсения это звучит, скорее, как «скажите ваше последнее слово». Арс кое-как вдыхает просто воздух, едва не давится им и, содрогнувшись, опускает плечи, утыкаясь в крепкое плечо перед глазами. Сцепленные руки опускают сигарету вниз. — Нет, — почти всхлипывает он бессильно, — не могу. С опорой становится легче, по крайней мере, ноги уже не подкашиваются. — Когда это делаешь ты, я могу убедить себя, что у меня нет выбора, но если… — он сглатывает, продолжая упираться лбом в мягкую ткань. Глаза всё-таки начинают слезиться. Арсений вздрагивает во второй раз, когда другая рука Антона, занятая косяком, касается волос, невесомо поглаживая. — Тише, — шепчет он на ушко, и с каждым словом пальцы ныряют в волосы глубже, — суть как раз в том, что ты делаешь здесь выбор, — движения плавные и осторожные, чтобы не задеть случайно подпаленным кончиком пряди, — я знаю, что тебе сложно. Очень сложно. А ещё знаю, что ты думаешь о том, что твой порыв был глупой ошибкой. Страшно поддаваться эмоциям, если вечно их скрываешь. Я знаю, правда. Арсений льнёт ближе, позволяя себе обхватить плечо Антона и дать слезам беззвучно катиться по щекам, теряясь в чужой одежде. Ему правда очень страшно. — Но и ты знай, — голос звучит, как колыбельная — так же искренне и чисто, на ушко, по секрету, в вечерней темноте, — это стоит того. Можешь не верить мне, если тебе тяжело, но поверь себе. Почувствуй, насколько легче дышать становится, когда вся эта ответственность перестаёт на тебя давить, и отпусти. Всё отпусти, что тебя держит. Оставь только себя. У нас нет ничего, кроме этого, но большего нам и не нужно. Антон выбрасывает свою едва ли тронутую сигарету в сторону и зарывается в тёмные волосы уже без опаски. Он трогает успокаивающе, гладит кожу, целует куда-то в макушку, совершенно не задумываясь, как это выглядит со стороны, а просто поддаваясь собственным желаниям, и никуда не торопит. Арсений плачет ему в плечо, цепляясь свободной ладонью, и не очень понимает, как ему исполнить наставление. Он высвобождает руку из цепкой хватки, тоже выбрасывает свой косяк, так и не затянувшись, и просто обнимает Антона обеими руками. Так крепко, как только может. Не готов ещё к большему, но это первый шаг, и он очень важен. Когда они возвращаются к костру спустя ещё несколько успокаивающих внутреннюю бурю секунд, Арсений, к собственному удивлению, замечает, что, кроме Иры и Вани, никто так и не начинает курить. Образы вальяжно раскинувшихся на траве ребят, зажимающих в зубах сигарету, рассыпаются карточным домиком и вгоняют Арсения в стыд. — Я украду? — спрашивает Антон у Оксаны и, не дожидаясь ответа, тянется к неподожженному косяку в её руке. Девушка улыбается ему, легко расставаясь со своей ношей, и быстро включается в рассказ очередной дорновской байки. Так глупо, как сейчас, Арсений едва ли хоть раз чувствовал себя в прошлой жизни. Он следит за Антоном, затягивающимся дымом, и его огромной булавой по голове бьёт осознание: им курить не «надо», им «хочется». Собственные слёзы, успевшие высохнуть на щеках, кажутся теперь идиотизмом. Так странно оттого, что здесь, у этих людей всё очень легко: нет ужасных правил, загоняющих в рамки, запретов, необходимостей и ничего даже подобного этому нет. Арсений, который успевает напридумывать себе обязанности, оказывается слишком привычен к рамкам, чтобы сразу заметить их отсутствие, но теперь внезапно замечает. В общине ему не приказывают «свернуть косяк и выкурить его до основания», его не просят «быть открытым и жизнерадостным» и не говорят, что он «должен что-то сделать, чтобы иметь право остаться». Его просто берут с собой под крепкую крышу дома на колёсах, уступают место на диване и позволяют жить. Жить позволяют, понимаете?