Чилл энд релакс

Спать на диване оказывается гораздо удобнее, чем у его подножия, несмотря даже на то, что места на нём катастрофически мало. Большую часть, что не удивительно, занимает Макар, но проблемы в этом никто не видит, потому что Оксана спит чуть ли не верхом на нём, а Ира под самым боком. Вместе они похожи на кучу малу и под утро сплетаются только плотнее. Даже Арсений, изначально устроившийся подальше, у стены, в итоге оказывается в плену широкой руки Макара, и это смущает, конечно, но не настолько, чтобы выпутаться. — Ребят, мы в городе! — бодро и радостно сообщает голос Антона, прорывающийся через небольшое открытое окошко между водительским местом и фургоном. Просыпаться Арсению не хочется, но Ира выныривает из-под сопящего Макара и разрушает их импровизированную пирамиду резким подъёмом. Приходится поёрзать, чтобы снова занять удобное положение, но лишние телодвижения сгоняют остатки сна. Трейлер останавливается, явно стараясь сделать это как можно плавнее, и через открывающуюся дверь солнечные лучи проникают в тёмное помещение, намереваясь устроить драку с каждым, кто не решает проснуться. — Илюх, подъём, — Антон молнией дёргается к дивану, хлопая друга по широкой груди, и, слыша в ответ глухое мычание, продолжает: — пошли водой затаримся, тут кран в паре кварталов. На слова Илья реагирует хуже, чем на уверенные похлопывания, но всё же встаёт, хмурясь. Однако его суровый вид, очевидно, никого совершенно не смущает. В противовес негативно настроенному Илье выступает Антон с буквально сияющим выражением довольной моськи. Он, и до этого не особо расстраивающийся, теперь как будто и вовсе забывает, как нужно напрягать или расслаблять мускулы, чтобы приглушить улыбку. — Без нас не уходите, — подмигивает напоследок Антон, вытаскивает Илью на улицу и хлопает дверью. Всё ещё крайне сонная Оксана на автомате кидает ему приглушённое и немного запоздалое «хорошо», а Ира, уже достаточно бодрая, зачем-то тянется к гитаре. — Куда не уходите? — всё же уточняет Арсений. Если смотреть на ситуацию взглядом независимого эксперта, то более разумным кажется спросить это у Иры, которая хоть и тоже сонная, но носом покрывало не клюет. Вот только до «независимости» Арсению как до луны пешком, он предвзят, и спрашивать что-то у Иры ему не хочется. Поэтому вопрос остаётся без чёткого адресата и виснет в воздухе, заставляя чувствовать себя глупо. Но Ира, которой этот вопрос и стоило задать, к огромному Арсову удивлению, спустя пару неловких минут молчания всё же решает ответить, чуть снисходительно и слишком кратко, но всё же: — На площадь. Арсений поворачивается к ней лицом, следя за тем, как она осторожно вытягивает гитару из захвата кресла и кухонной тумбочки, и ловит сильное дежавю: они уже стояли так, в присутствии ещё одного, почти спящего человека, в то время как Ира была занята поиском очень важной для их группы вещи. Арсений тогда тоже задавал ей странные вопросы, чтобы хоть что-то для себя прояснить. Означало ли это, что даже тут они нашли своё предназначение, занимая удобные социальные статусы, но в новых рамках? Может быть, только Ира. Ведь нет же статуса идиота-новичка? А может, и есть. В любом случае, разве это не делает общину точной копией обычного большого мира? Разве что здесь понятия более общие, и мыслят люди более… масштабно. Ира молчит, наконец высвобождая гитару из плена, и тишину нарушает звук колеблющихся струн. Девушка прижимает инструмент ближе, усаживаясь вместе с ним в кресло, и ждёт чего-то, всматриваясь в Арсеньево лицо и голубые глаза, как будто рассуждает, стоит ли он потраченного времени. — Когда приезжаем в города, мы обычно играем на гитаре где-нибудь, где очень людно, — рассказывает она всё-таки, — это убивает время и помогает заработать копеечку на бензин или еду. Обычно бывает весело, — в её голосе проскакивает нотка тепла, как в те моменты, когда она говорит с другими членами их маленькой банды, кроме Арсения, естественно, — это Ваня придумал, он музыкант. Наличие дополнительной информации из её уст удивляет. Арсений старается виду не подавать, сосредотачиваясь на всём, чем с ним делятся, но объяснить, почему Ира решила рассказать что-то, выходящее за рамки вопроса «куда мы идём?», не может. Судя по выражению её лица и периодическим странным взглядам, можно сказать, что ей в целом с Арсением находиться не нравится, а уж говорить… Тем не менее, Ира говорит. Очень дружелюбно и спокойно, не напускно, а искренне даже. Она делится чем-то не слишком значительным, но честным, и от этого даже черты её лица становятся менее грубыми и заостренными, сглаживаются будто и добреют. В глазах будто колбочки и палочки перекручивает, позволяя посмотреть на неё по-другому, с более удачной стороны, и Ира теперь кажется невероятно симпатичной. Арсений, до этого упорно не желавший этого замечать, после такого открытия теплеет к ней как-то внутри, и теперь идея задавать ей вопросы напрямую не встречает сопротивления в его голове. — Он рассказывал, что совсем по юности пел в дуэте с каким-то парнем. Они даже группу пытались сколотить, — она усмехается, и Арсений усмехается с ней тоже. Случайно совершенно, потому что привычка копировать чужие жесты должна, вообще-то, располагать собеседников к себе, но… Но смешок будто отрезвляет Иру, и она снова каменеет. Её возникшая было привлекательность меркнет, как будто и не сияла ослепительным светом только что, а сама она заканчивает рассказ сухим «вот и ходим петь людям теперь» и, оставляя гитару в кресле вместо себя, покидает фургон. Арсений уверен, что уходит она, только чтобы не оставаться больше с ним в одном помещении. Наваждение в виде красивой улыбающейся Иры кажется галлюцинацией, и по глухой тишине вокруг, образующейся после неё, Арсений делает безапелляционный вывод: он Ире определённо не нравится. — Она к тебе ещё не привыкла просто. Голос Оксаны, тягучий, но звонкий, звучит слишком неожиданно. Арсений вздрагивает, не ожидая, что она вообще слушает и слушала чужой диалог, но быстро берёт себя в руки. — Да и не привыкнет, наверное, — надеясь, что звучит не слишком драматично, делится Арс. На его плечо ложится тёплая сухая ладошка, и он улыбается уголком губ на этот поддерживающий жест. — Дай ей время, она на самом деле не такая колючка, — заверяет Оксана, и Арсений, слушая её уверенный тон, убеждается, что всё и правда будет отлично. Как минимум уже два человека ему об этом сказали. Значит, должно. *** Когда они всей толпой с гитарой наперевес вываливаются на широкую и людную улицу с фонтаном в центре, Арсений чувствует себя неловко. Только теперь неловко ему не перед ребятами, а оттого, что косятся на них почти все мимо шагающие люди. Не удивительно, конечно, потому что потрёпанный Макар, заросший и обросший волосами Ваня, Ира в юбке ниже колена, Оксана с венком и Антон в своей дурацкой цветастой майке выглядят все вместе как счастливая цыганская семья, диковинная и наверняка очень хитрая. Сам Арсений со стороны видит в себе недавно украденного ими ребёнка, который ещё не успел пропахнуть этим ядрёным цыганским духом, но и далеко отходить не собирается — всё равно маму потерял. Какое-то время Ваня просто осматривается по сторонам, выискивая место поудобнее, и Арс чётко прослеживает, как пожилая дама недовольно поджимает губы, прикрывая замок сумки рукой. За Ваню, который вообще-то добрейшей души человек (судя по тому, что Арсений успел про него разузнать), резко становится очень обидно, и Попов выступает чуть вперёд, прикрывая ребят, как бы показывая прохожим, что вот он, в совершенно нормальной одежде, с ними, а значит, и они совершенно нормальные. Конечно, он не учитывает, что на голове по прошествии нескольких дней без мытья и расчёски творится чёрт знает что или что порванная на плече футболка, которую он зацепил за дверь вчера, выглядит так же подозрительно и жалко, как цветастая балахонистая одежда, но ему хочется защитить своих ребят, и он верит, что может сделать хоть что-то. О том, что в мыслях он уже называет их «своими», Арсений не задумывается, но осознание благородности своего порыва приходит к нему через пару минут, когда Макар, который Илья, обнимает его за плечо, подталкивая к месту, которое они успевают выбрать. Арсений плохо разбирается в уличной музыке, но гитара, струны которой начинает медленно перебирать Дорн, проверяя её расстроенность, звучит слишком тихо. Работающий фонтан ужасно громко шумит, перебивая, и Арс хмурится. Если они собрались заработать на пении, то под шум воды у них это точно не выйдет. Однако петь никто не спешит. Вместо этого Антон приземляется на небольшой выступ стены, у которой они устраиваются, и улыбается, молчаливо чего-то ожидая. Оксана садится ему на колени, а Макар встаёт за спиной Дорна и становится больше похожим на их телохранителя, чем на друга. Арсений теряется, не успевая понять, что и как ему следует делать. Он вспоминает внезапно, что не следил за Ирой последние полчаса, и судорожно ищет её глазами, просто потому что она тоже вроде как ему новый друг. Опять-таки к огромному удивлению, Ира находится по левую сторону от Вани с пледом, который он уже видел у неё раньше. Она с невозмутимым лицом раскрывает его, оставляя длинную мягкую полоску, и Арсений удивляется ещё сильнее, когда внутри оказывается небольшой бубен. Теперь они один в один похожи на цыган. Предусмотрительность, брезгливость или педантичность (пока было не понятно), однако, вызывает у Арсения восхищение, потому что она единственная, кто догадывается взять с собой подстилку, чтобы не заляпаться в дорожной пыли и грязи. Дорн продолжает мучить гитару разными комбинациями аккордов и переборов, а Арсений так и стоит истуканом прямо перед всеми ними и не знает, куда себя деть. Чувство неуместности стучится в его черепушку в такт звуков гитары, и он сглатывает, надеясь это ощущение заткнуть. В слепой надежде он косится на Антона, но тот не смотрит даже на него, ёрзая, чтобы им с Оксаной вдвоем было удобно сидеть. Что-то внутри щёлкает, и Арсений решает, что он и правда вписаться сюда не сможет никогда: сейчас вот все очень заняты, а он, как придурок, не знает, как ему быть и куда себя деть. Спасителем его оказывается в итоге самый неожиданный человек. Ира, всё ещё, очевидно, внимательно за ним приглядывающая, (курсив) двигается немного, перехватывая бубен поудобнее, и кивает на плед рядом с собой. Удивительно, но благодарность, которую Арс, чувствуя себя до этого выброшенным в дождь на улицу котёнком, испытывает к девушке, он даже не может описать. Садясь рядом, он неотрывно следит за будто специально продолжающей хмуриться Ирой и улыбается ей так открыто, искренне и тепло, как может. Она держится так долго, насколько хватает сил, но Арсений напор не смягчает, и в итоге, обернувшись к нему вполоборота, просто коротко кивает и, смутившись, быстро отворачивается назад. Хочется открыто сказать ей спасибо, но Арс не успевает открыть рот, потому что гитарный аккорд внезапно звучит в три раза громче, а Ира ударяет в бубен так, словно собирается до неба достучаться и вызвать грозу. Шипящий фонтан уже не кажется проблемой, потому что музыку слышно чётко и хорошо, а когда Ваня запевает, так и вообще отлично. Солирует у них, ожидаемо, Дорн, но Ира с Оксаной прекрасно подпевают ему в конце каждой строчки. Их трио звучит красиво, и несколько монет, падающих в непонятно кем выставленную шляпу, это подтверждают. С пением у Арсения отношения не складываются ещё с самого первого урока музыки в школе, и работать над ними он с тех не стремится особо. Поэтому он тактично молчит, вслушиваясь в переливы голосов и приятные звуки гитары. Бубен, которым ловко управляет Ира, слышно плохо, но даже так он вписывается в общую атмосферу и хотя бы не отвлекает. Несколько особых ценителей прекрасного останавливаются возле них, чтобы расслышать лучше, но неожиданно ухо Арсения режет чей-то хриплый бас. Он морщится, поворачиваясь, отвлекаясь от прохожих, и видит кричащего во всё горло Макара. Его громкий, насыщенный голос не попадает ни в одну ноту, но никто ему почему-то ничего не говорит. Только спустя несколько секунд Арсений различает во внезапной какофонии голос ещё и Антона, который тоже скачет мимо нот, и это вводит в замешательство. Люди, которые было останавливаются, чтобы послушать красивую песню, тут же уходят, и Арсений пугается того, что сейчас может произойти. Он плохо понимает, почему Макар с Антоном вообще влезли в почти идеальное благозвучие, и дёргается, думая, стоит ли ему встать и прошептать им, что петь, тем более так громко, не стоит. Запутавшийся, ничего совсем не понимающий Арсений стыдливо опускает голову, прикрывая чёлкой глаза, чтобы не видеть реакции их невольных слушателей на ужасные звуки, и ждёт, пока парни снова дадут песне быть песней. Но они допевают композицию до конца, и в новой Антон, не так уж бездарно, как Макар, но всё же невпопад, солирует в первом же куплете. С улицы их не гонят и помидорами не кидаются пока, но у Арсения всё лицо заливается красным, и он всё ниже и ниже опускает голову, надеясь поскорее прекратить испытывать этот испанский стыд. Он борется с желанием отодвинуться подальше, и просто ждёт, пока они отсюда уйдут. Но спустя ещё две песни понимает, что случится это не скоро. — Эй, Арс, — окликает Оксана во время короткой паузы, — припев этой ты должен запомнить, это наша, семейная. Арсений отводит руки от лица, чувствуя всё ещё горящие щёки, и его взгляд застывает на её очаровательной и беззаботной улыбке. Он мельком оглядывает всех остальных ребят и замечает на их лицах, без исключения всех, такое же выражение абсолютной расслабленности. Его бьёт очередное осознание, и он, обводя взглядом образовавшуюся вокруг них толпу, неверяще охает. Он тут же прикрывает ладошкой рот, ловя этот звук, но снова чертыхается, вспоминая, что за несдержанность его никто не осудит. И за плохое пение ребят не судят. Причём не судят даже люди из толпы. Перед синими глазами в недавно открытом мире открывается ещё один новый мир, и он неверяще обводит взглядом заполненную улицу, по которой несутся по своим делам люди, слишком занятые, чтобы успеть бросаться оскорблениями в уличных музыкантов, а ещё люди, которые не спешат никуда и слушают, как его новые друзья фальшивят в куплетах, и припевах, и вообще. Раскрытый рот так и не может закрыться, и над его глупым выражением лица смеётся какой-то мальчишка лет девяти, которого мама крепко держит за руку, пока стоит совсем рядом с выставленной вперёд шляпой. Гитарные аккорды звучат гораздо лиричнее, чем до этого, и Арсений вспоминает, что его попросили запомнить у этой песни припев. Удивительно, но среди всех поющих не фальшивит никто, сливаясь дружным хором, и песня льётся рекой мимо всех стоящих рядом людей. Арсений, заворожённый, смотрит, как Макар басит негромко, притулив ухо поближе к Ване, а Антон с Оксаной улыбаются людям вокруг. Ира неотрывно следит за гитарой, погружённая, судя по её лицу, в какие-то приятные воспоминания, и в этот раз кладёт бубен возле себя, позволяя гитаре делать своё дело в одиночку. Разные по тембру, силе и высоте голоса будто сливаются в один, и звучит это так чудесно, словно песня, звучащая вокруг — гимн мира и свободы, которая не только восхваляет их, но и дарует покой. Арсений, как и все остальные, кто слышит его впервые, восторгается, не находя для восхищения никаких слов, и растворяется в моменте. Он запоминает припев уже после первого раза и у себя в голове записывает его в догмат, чтобы не сомневаться в своём выборе. Маленький мальчик, до этого хихавший возле Арсения и выклянчивший у мамы деньги, теперь несмело наклоняется над шляпой и бросает туда пару купюр, наверняка расставаясь с будущим мороженым или лимонадом во время прогулки. Арсений полностью поддерживает его решение, будучи уверенным в том, что сам поступил бы так же, хоть в девять, хоть в двадцать, хоть в тридцать пять. Он прикусывает губу, чтобы не подпеть на третьем припеве уже вызубренный за пару минут мотив, и сам же на себя за это злится. Музыка рвется из него, требуя той самой пресловутой свободы, о которой поют новые друзья, но Арсений пихает её внутрь, ощущая себя при этом монстром, убивающим нечто прекрасное. Он сам не понимает, почему так тяжело просто открыть дверь чему-то, что иначе разрывает изнутри, но очень об этом жалеет. И себя жалеет тоже. Не жалеет только, что поехал с Антоном на какую-то сомнительную тропу с кучкой незнакомцев и одним чемоданом и что оказался здесь: на улице неназванного города в окружении восторженной, пусть и не им, толпы.