Do you love me, want me, hate me?

— Поверить не могу, что мы оказались в этом положении, — бормочет Алина, сидя на кровати, задвинутой в угол, и кутаясь в чей-то красный кафтан, норовящий сползти и оголить плечи, и ворох мехов в бывшей капитанской Штурмхонда. Щёки горят, в лёгких хрипит и только мысль о том, что гриши не болеют, отвлекает от вероятности переохлаждения. Что ж, может, затея и впрямь была безнадёжной глупостью. Зуб на зуб не попадает, но Алина стискивает челюсти посильнее, внутренне сражаясь с желанием позвать сердцебитов, чтобы помогли вернуть оптимальную температуру прежде, чем она окоченеет, и/или с желанием кинуть что-нибудь Дарклингу в спину, чтобы не вёл себя так, словно ничего не произошло, чтобы отдал ей — одной ей — больше крупиц человечности, на которые только способен. Как там, в море, когда она, разозлившись, пошла на поводу у вредности и, схватив его за руку, обернув вокруг собственной талии, рухнула в ледяную воду, утянув и его, на глазах у всего экипажа «Волка Волн», замерзшего в неверящем оцепенении. Согреть себя силой не удаётся, стоит им выбраться из воды, дрожащим, еле переступающим с ноги на ногу, теряющимся под отяжелевшими от воды одеждами, с мокрыми волосами, липнущими к лицу и шеи и покрывающимся снежным налётом, с красными щеками и бешено стучащими сердцами, как на её руки Иван тут же надевает кандалы. Силуэт Мала на другом конце корабля напрягается, силясь узнать, в порядке ли она. Ответить непросто, держаться на ногах-то — непосильный труд, не то, что раскрыть рот и убедить Оретцева в своей невредимости. Как только Алина всё же делает попытку, Дарклинг хватает её за запястье и тащит в каюту, не обращая внимание ни на понимающую ухмылку слишком умного лиса, ни на перешёптывания гришей и команды, ни на беспокойство Жени. — Поправка: это ты поставила нас в такое положение, — фыркает Дарклинг, обнажённый по пояс, и продолжает внимательно изучать карты, скользя длинными пальцами по их кромке, по чернилам, горным цепям и затерявшимся в глуши деревенькам с накренившимися крышами. По картам, к созданию которых, возможно, она приложила руку когда-то давно — в прошлой жизни. Сквозь толстое стекло круглых окошек кормового отсека падает свет, смягчая все цвета до пастельных или приглушённых. Судно мерно покачивается в чёрных водах, точно младенец — в руках у матери, напевающей колыбельную. Волна гнева окатывает её лицо, как вполне реальная минутами ранее — ледяным потоком. Но стоит подметить, как мелко дрожат его руки или сильнее натягиваются мышцы спины, она сметает все чувства под чистую, оставляя только одно — сладкое злорадство. — Похоже, есть вещи, которые даже вечность готовы сбить с толку. Например, ледяные воды Костяной тропы, — с сарказмом говорит Алина, ладонями растирая ноги до ошпаривающего жара, и едва не стонет от того, что усилий оказывается недостаточно. Не вслух, конечно, делает пометку: никогда больше не кидаться с Дарклингом под мышкой в ледяное море, захлебываясь и инстинктивно хватаясь за руки единственного человека поблизости — злейшего врага. — Или безрассудные маленькие заклинательницы, желающие утопить? — его голос лязгает злостью и металлом, как сердитый меч. — Позволь Ивану помочь. Ещё чуть-чуть и у тебя выскочит сердце из груди. Ты нужна мне. — Живой, — добавляет Старкова. — Вот, что тебе нужно, чтобы нацепить на меня чешую Морского хлыста, чтобы вновь завладеть моей силой и повязать ещё одной цепью, за которую ты будешь дёргать, когда тебе заблагорассудится. — Я предложил тебе помощь, а ты вернулась к нашим разногласиям. — Разногласия? — бешенство бьётся о рёберную клетку не хуже морской пены, набегающей на борта корабля. — Так ты это называешь? Сними с меня цепи и я согреюсь, мне не нужна помощь твоего сторожевого пса. Воспользуйся его услугами сам, пока не упал без чувств. — Я не какая-то кисейная барышня. — Да, но ты, как это не скверно признавать, живой человек. — Гриши не болеют, — непринуждённо возражает Александр, косясь на неё, оставляя в стороне карты. — Вот и посмотрим. — Что тебя так злит? — он оборачивается, и взгляд Алины прикипает к светлым линиям шрамов на его лице, к её разочарованию, совсем не делающим его похожим на монстра, и складывает руки на груди, облокотившись об стол. — То, что я не реагирую на твои истеричные вспышки или то, что я без рубашки? Ты не спускаешь глаз с меня. Алина мигом поднимает глаза к потолку, нахмурившись, и старательно изображает крайнюю беспристрастность. Чёртов прорицатель. — Не обольщайся. Я мысленно нашпиговываю тебя раскаленными кинжалами, — клянётся она, пытаясь скрыть своё смятение, но тщетно. — Чтобы согреть? — ленивое уточнение заставляет его лицо расплыться в улыбке. Ещё одно попадание, досадное для неё и крайне любопытное для него. — Ты похожа на мокрого воробья, по собственной глупости упавшего в воду. Ах, точно. Ты ведь так и поступила. Скажи, что тебе нужны утренние прогулки по палубе, и я предоставлю тебе такую возможность, раз рассудок помутила нехватка свежего воздуха. — Мне не нужны твои подачки, вымоленные на коленях, — отрезает Алина, поздно поняв, как двусмысленно звучат слова. — Про молитвы на коленях я ничего не говорил. Ты сказала. Дарклинг внезапно отталкивается от стола и медленно приближается, пока Алина плотнее запахивается мехами, щекочущими нос и колющими обнажённое тело. В который раз обрушивает на себя нелестные эпитеты за невероятную идею поплавать. — Отойди от меня, — шипит, как только Александр приподнимает её подбородок пальцами и слегка сжимает. — Не прикасайся. Иначе я удушу тебя цепью, соединяющей кандалы. Хочешь проверить, сдержу ли я слово? — Не сомневаюсь, — его голос отчего-то хрипит, запуская стаю мурашек по коже, пробуждая что-то тёмное глубоко внутри, — что сдержишь, но хочешь узнать, что я вижу, когда смотрю тебе в глаза? Всё то, что ты себе запрещаешь. Абсолютно противоположное тому, что кидаешь мне в лицо. Подойди ближе. Прикоснись. Надень чёртову рубашку. — Кинься на корм акулам, — продолжает ряд побудительных предложений Алина, перехватывая вздох, сорвавшийся с губ Александра, и проклиная собственный, застрявший в груди из-за его скользнувших пальцев по щеке и шеи. Внезапно тёплых. Внезапно ласковых. — А сейчас ты похожа на сильдройру, желающую убить поцелуем. Прекрасную. Кровожадную. — Прекрати, — едва не молит грозным тоном. — Скажи что-то, что прозвучит убедительнее. — Я ненавижу тебя. — Так ли это на самом деле? — заглядывает в глаза, с минуту смотрит неотрывно и, поправив волосы, убирает руки. Алина противится мысли, что становится холодно, как только он отступает.