Do you love me, want me, hate me?

      Александр просыпается от приглушенного, но продолжительного звука — от чего-то, напоминающего тихие ругательства, вырвавшееся не со зла, между делом. Они пополам с осознанием собственного промаха разлетаются по спальне, как ноты расстроенного пианино. Рука инстинктивно скользит по правой половине кровати, с сожалением встречая холод остывших простыней.       Он напрягается и открывает глаза.       Свет, запертый за плотными шторами в пол, мягкий и тёплый, как непрошенная, но приятная ласка, которая вот-вот коснётся кожи, создаёт приятное ощущение изолированности. То, чего остро не хватает во дворце, полном гришей и отказников. На полу, окруженная рядами горшков с цветами, с металлической лейкой в руках, в его кафтане, накинутом поверх тела точно второпях, обвязанном каким-то невразумительно-оригинальным образом сидит Алина. Дыхание на секунду сбивается с выверенного столетиями ритма.       Она в его кафтане.       Её волосы выбились из пучка, на пальцах видна крошка от сухих листьев, а на полу возле левой коленки блестят капельки пролитой воды.       — Обычно ты будишь меня иначе: завтраком, поцелуем или хлопком двери, — говорит он, хмурясь от хриплоты голоса, но улыбаясь тому, что застал Старкову необычайно тихой и максимально увлечённой. Александр подтягивается на локтях, выискивая лучший угол для созерцания этой занимательной сцены, и не может отвести от неё взгляда. Действительно, не может — глаза сами принимаются за изучение, но не царящей вокруг суматохи, придающей его тёмной опочивальне, больше похожей на склеп, жизни, а самой Алины. В особенности он уделяет внимание тому, как велик ей кафтан в плечах, как умело пальцы обрывают пожухлые листья, как на губах блуждает лукавая, самодовольная улыбка.       — Что-то не припомню ничего из этого, — ехидно отвечает она, убирая все приспособления в сторону, и только тогда он замечает, что, помимо лейки, там ещё садовые ножницы и даже лопатка.       Александр, правда, задаётся вопросом, когда его покои стали маленьким, уютным садом, но этот витающий цветочный запах отвлекает его от постоянных документов и в особенно плохие дни снижает головную боль. Алина не встаёт на ноги, вытирает полотенцем руки, и, наклонив голову в бок, прищуривается, находясь в полуобороте.       — Ты изучаешь меня.       — Не могу отказать себе в удовольствие полюбоваться Санктой в таком… приземленном ремесле. Полагаю, я единственный удостоен подобной честью?       — О, не будь так слеп. Я много перед кем цветы поливаю, — Алина встаёт, подходит к кровати и забирается, вставая на четвереньки, тем самым заставляя его нервно сглотнуть.       — Их одежду на голое тело ты тоже носишь? — подсказывает он, потешаясь.       — Если хорошенько попросят, то… — она подкрадывается, утопая в складках тяжёлого одеяла, — вероятно…       — Какой я счастливчик, раз мне даже просить не пришлось, — Алина забирается на него сверху, замирая аккуратно у губ, и усаживается на колени. Он приникает к её коже, скрытой под тканью кафтана, и оставляет дорожку из чувственных, затяжных поцелуев по направлению вверх — от груди к горлу. Пальцы Александра сжимают её бедра, притягивая ближе, и Алина тихо стонет.       — Не могу отказать себе в возможности позлить Ивана, который трясётся над твоей одеждой, как курица-наседка. Пусть знает, что теперь он делит тебя со мной и… проигрывает в этой конкуренции по всем фронтам.       — Маленькая ревнивица, — Александр кладёт руки на её талию и притягивает плотнее, снова сминая её губы своими. — Значит, ты не целуешь по утрам? Не готовишь и не сбегаешь?       — Порывалась, — сжав его подбородок, хрипло шепчет Алина, — но эти умирающие цветы молили о милосердии, которое их хозяину совсем не знакомо.       Морозов хмыкает с удовлетворением гордого учеником учителя.       — Не тебе говорить о милосердии, моя милая Алина. Эта ночь была прямым доказательством твоей безжалостности.       — Звучит, как признание в том, что ты сдаёшь позиции.       — В таком случае позволь мне продемонстрировать, как я сдаю позиции.