Do you love me, want me, hate me?

      Николай с самого детства слышит от окружающих, что куда бы он ни пошёл, всюду неизбежно грядёт празднество, словно бы он зажигает в людях желание задувать свечи, запускать петарды и есть трёхэтажный торт. Все сознательные годы он умело потворствует возложенным на него надеждам, соответствует маске шута, которую ему не столько вручили, сколько вручную приладили к лицу да так, что не сорвать сразу, только приложив недюжее усилие, а после непременно страдать от последствий в виде недосчитанных лоскутов кожи.       Николай считает, что он хороший актёр, а потому, когда Назяленская самым жестоким образом отвергает его предложение, обосновывая это тем, что они коллеги, платонические друзья, друзья друзей и кто угодно ещё, но никогда — любовники, он заставляет себя поверить ей, криво улыбнувшись. Он уверяет себя, что это вовсе не укололо его хирургическим скальпелем, каким на работе орудуют Морозов или Зеник; что это всего лишь сердце, в конце концов, — набор клапанов, желудочков, мускулов, почему-то возносящийся в ранг едва ли не самой хрупкой вещи на планете (оно занимает вторую строчку в топе после мужского эго, по настоятельным и страстным заверениям Алины). Николай спокоен, весел, а потому не видит причин отказываться от Хэллоуинской вечеринке в доме Морозовых.       Оказавшись на крыльце, оформленном по последнему писку моды, или всё-таки летучей мыши, он в очередной раз восхищается энтузиазмом Старковой. Уж украшение дома точно её рук дело, Александр попросту не из того теста, чтобы сделать что-то настолько чудесное (хотя момент спорный, Николай видел, как тот заставляет Алину улыбаться). Аккуратно подстриженные кусты покрыты паучьей паутиной. По окнам, сквозь которые льётся персиковый приглушенный свет, тянут узловатые пальцы тёмные руки мертвецов. В вазе на столике стоят засушенные чёрные розы. Гирлянда в виде маленьких скелетов подсвечивает крышу, отчего складывается впечатление, что дом разинул пасть и вот-вот слопает каждого, кто рискнет попытать удачу и задать треклятый вопрос: «Сладость или гадость?». Флюгеры в виде воронов, равноудаленно раставленные по периметру, нагоняют жути своим загробным, наверняка жутко изводящим музыкальный слух Уайлена поскрипыванием, но точно являются реверансом в сторону прошлого некоторых их общей друзей, когда те ещё во времена учёбы в университете создали музыкальную группу под таким названием. Где-то здесь, возможно в саду, затесалась фарфоровая фигурка лисёнка, загипнотизированно глядящего на переливающуюся чешую дракона, горделиво умостившегося неподалёку. Он уверен в этом, потому что знает, как Алина любит символы и как она внимательно относится к своим друзьям и их чувствам.       Сдвинув поношенную треуголку на лоб, он стучит в дверь приличия ради, а ещё толики бахвальства и склонности к театральным постановкам почти шекспировского размаха (здесь он жалеет, что не взял с собой бутафорской крови, чтобы сделать появление куда более эффектным).       — «Пятнадцать человек на сундук мертвеца!..» — затягивает он, когда распахивается дверь, наотмашь ударяя в него ураган из запахов: плавленого воска, имбирных пряников, яблок в карамели, тыквенного пирога и глинтвейна. Он щурится, покачиваясь — входит в роль пирата, чьи одежды, украшения и прочие аксессуары с такой скрупулезностью собирал весь октябрь.       — И бутылка об твою дурную голову, если продолжишь в том же духе, — цедит Морозов вместо приветствия, удерживая поднос с песочным печеньем в виде призраков. Белая рубашка, галстук-бабочка, жилет и брюки в тонкую полоску. Он вполне мог сойти за дворецкого, чьи функции сейчас и выполнял. — Ты опоздал.       — Это вы пришли рано.       Александр, отходя в сторону, недовольно щёлкает языком:       — Это что, лохмотья бездомного?       — Это корсарский светский лук, ледянящий душу всей окрестности Цепеш, — заявляет Николай, засовывая в рот печеньку и выцепляя взглядом Красную Шапочку Нину, соответствующего ей Серого Волка Матиаса, паука Гвен-Инеж, смеющихся у камина с вазочкой с засахаренными до скрипа зубов лакрицами. — Где сокровище твоего обескровленного сердца?       — На кухне, — с агрессивной, тягучей выверенностью Александр произносит каждый слог, борясь с желанием треснуть по пальцам Николая, вследствие чьей неаккуратности печенья опасно накреняются на подносе, а ещё вероятнее — треснуть подносом по его лицу золотистого ретривера. — И я не вампир.       — Злой и страшный вампир, — смеётся Ланцов, напарываясь глазами на Зою, о чем-то спорящую с Джесом. Её кудри разметались, губы плотно сжаты, как и кулаки, и она вся переливается тысячей чешуек как тот треклятый морской дракон на заднем дворе. Смех выходит нервным. Александр смягчается, когда просит его пойти, наконец, на кухню, Николай безмолвно благодарен тому, что он не зовёт его жалким. Хотя бы не во всеуслышание.       До кухни он добирается с попеременным успехом, когда завязывает разговор с Уайленом о той чудовищной какофонии звуков на улице, о новом альбоме Тейлор Свифт с Джеспером и Инеж, заставив себя усилием воли не проважать взглядом побитой собаки спину стремительно удаляющейся Зои, — говорит обо всём, кроме самого важного, коротящего его грудную клетку разрядами дефибриллятора. Когда он доберётся до сердца дома и сердца Александра, он не сможет скрыться за маской Джека Воробья, сбежать или закрыться тысячей пустых, ничего не стоящих шуток.       Алина, со скромным декольте, в идеально подчёркивающим её тело платье в пол, с длинными рукавами и подолом, вьющимися на манер пожухлых листьев, находит его сама. Её чёрные губы касаются его разгоряченной щеки приветствующе, вытесняя каждую мрачную мысль, впрыскивающую яд в мозг, и обнимает шепча:       — Ты пришёл.       — Я не мог не придти, Алина, или мне лучше называть тебя Еленой? Чтобы было под стать твоему парню?       — Мы не вампиры, — улыбается она. — Уж ты-то должен был догадаться, любитель классики!       Николай шутливо толкает её плечом.       — Конечно, я догадался, миссис Аддамс. Только не говори об этом мистеру Аддамсу, а то мой запас шуток про кровососущих ещё не исчерпан и жаждет быть обнародованным во что бы то ни стало.       Алина хихикает, грея руки о кружку с глинтвейном, хотя в доме достаточно тепло, и наблюдает за тем, как Вороны режутся в Мафию — слава духу Хэллоуина, не холодным оружием, а просто ожесточённо спорят, сидя на полу у камина.       — Каз в костюме… Каза? — спрашивает Алина, хмурясь — видимо, за весь вечер она так и не смогла идентифицировать его правильно.       — Это Виктор из «Трупа невесты» Бёртона, — поясняет Ник, отпивая её глинтвейн. Алина согласно угукает, а затем восклицает «Точно!». — Вы все им просто одержимы.       — О да, как будто ты нет, — её глаза смягчаются, и Николай мысленно возвращается в тот день, когда его отвергла Алина. Её лицо было точно таким — раскаивающимся, словно в том её вина, что их чувства невзаимны. Иногда он задаётся мыслью, каково окружающим, которые видят над его головой чуть ли не нимб, мириться с той реальностью, где его предложения последовательно отклоняют девушки. Пусть и спустя долгий промежуток времени между случаями. — Как ты?       — Нет ничего, с чем бы я не справился, знаешь? — самоуверенно заявляет он, зная, что уверенность рассеивается на кончиках пальцев нервным электричеством.       — Я знаю, как это выглядит, — поясняет Алина. — Как будто я раз за разом сталкиваю вас с Зоей лбами, но это не так. Вы оба мои друзья, я не могу занимать чью-то сторону.       — В этом нет необходимости, — заверяет Николай, допивая остатки согревающего напитка, уместного больше на Рождество, чем сейчас, но ему всё равно по вкусу это некорректность. — Мы взрослые люди, и мы никогда бы не стали ставить тебя между выбором, потому что… Как однажды мне сказала одна прекрасная девушка: «Уходи от тех людей, кто ставит перед тобой ультиматумы, заставляя выбирать между равноценно дорогим».       Её тёмные глаза мерцают в полумраке.       — Люблю, когда ты меня цитируешь, — говорит Алина в момент, когда на её талии в замок сплетаются пальцы Морозова, утыкающегося губами в её висок. Она счастливо жмурится, цепляясь пальцами за его предплечья. Александр смотрит на него недолго, будто отмечает его наличие в поле зрения, и переключается на Старкову — утыкается носом в её макушку.       Николай медлит с тем, чтобы отвернуться, и так всегда, когда дело касается этих двоих. В конце концов, это выглядит красиво. И он не понимает людей, которые находят Алину и Александра негармоничными, по нему так они выглядят как сложившиеся кусочки пазла (и пусть иногда они намеренно меняют свою форму, вступая в конфронтацию, у них каким-то необычайным способом получается находить путь обратно друг к другу). Багра называет союз Морозова и Старковой союзом компромиссов, и твёрдо убеждена, что вскоре Алина уйдёт от Александра, устав мириться с острыми гранями скверного характера, или Александр оставит Алину из-за её наивной натуры, но Николай почему-то уверен: они ещё всем докажут, что это не так.       — Cara Mia… — остальное Николай не слышит, потому что комнату вдруг заполняют Нина, Матиас и Уайлен с Джеспером и их споры наперебой. Зоя не приходит сюда, но он слышит обрывки её разговора с Женей и Давидом из гостиной.       — Это всё больше похоже на ролевые игры! — звонко смеётся Нина.       — Кто бы говорил, — язвит Морозов, поглядывая на неё и Хельвара, который, по его мнению, больше выглядит как собака, чем волк. Матиас смущённо усмехается, чем подтверждает его догадки, а Нина корчит Александру рожицы, обещая стянуть на следующей смене его обед из холодильника.       Алина награждает его утешающим поцелуем в губы — мимолётным, почти детским, а тот тут же тянется за следующим, но встречается лишь со смехом друзей, потому что Алина отворачивается.       — Фу, Алина! — подтрунивать над Морозовым Николай любит, к тому же, он не может упустить шанса забыть о том немалозначительном факте, что где-то в этом доме есть Зоя. И эта мысль как непрекращающийся зуд, а весёлые шпильки в адрес Александра его отвлекают. — Это кожа убийцы! Как ты можешь?!       — Скажи, это скажи! — подыгрывает ему Джеспер преувеличенно настойчивым полушёпотом.       — Как давно тебе семнадцать? — вставляет свои пять копеек Нина, обняв Матиаса.       Морозов медленно и показательно закатывает глаза.       — Вы все редкостные скоморохи.       И Николай ловит себя на мысли, что не притворяется. Сейчас — нет.       — За это ты нас и любишь.