Подлинная имитация

Когда Куроо открывает глаза, поле его зрения оказывается в зоне черноты, такой непроглядной и мрачной, не цепляющей внимание на чем-либо одном, упускающей из-под детализации возможность сфокусироваться. Тревога запутывает смысловой процесс, и он задыхается — буквально. На кровати приседает, а после и сгибается в три погибели, глаза широко раскрыв, воздух ртом поймать старается и не выходит — паника. Он не знает, куда себя деть, в груди что-то крохотное колотится так бешено и сильно, вырваться пытается — он не хочет, страх бьет, царапает гладкую кожу, он думает — «умру». Пытается дернуться, вывернуться из захвата бешеной тревоги, но сделать это не выходит, темнота становится мутной, и он издает тихий хрип. Куроо страшно, он один в комнате и не знает, что делать, подобное состояние он испытывал лишь один раз — после ухода матери, тогда помог отец, который вовремя оказался рядом, медленно и тихо разговаривая с ним. Он гладил его лохматые волосы, прижимал к себе и говорил, что не бросит, не оставит одного и будет бороться за счастье сына до самого конца. «Меня все бросили» — страшная мысль поражает разум, бесконечно давит, давит, давит; влага в уголках глаз выступает, из капли превращается в тонкий след на щеке. Дрожащими ногами пола холодного касается, падает коленями, шипит — кожа горячим от трения отзывается. Он включает свет и назад отшатывается, когда яркость по темным глазам бьет. Моргает часто-часто, видя яркие блики, приходится подождать: отчаянный страх и удивление вместе смешиваются, он растерянно и хаотично ведет по пространству холодными ладонями; не понимает, за что хочет ухватиться, и почему этого хочет; словно понять, осознать, что вокруг него — он замечает стол, кровать, мягкий ковер, волейбольный мяч и забытую чашку из-под чая. Он замирает, ошарашенный догадкой: они существуют, они рядом, они материальны. Они имеют свой цвет, каждый из них. Темно-коричневый, синий, бело-синий, просто белая — предметы. Мелкая дрожь проходится по телу, Куроо встает на ноги не слишком крепко, но без сильной шаткости. Он касается всех вещей, проходится ладонями по шершавой, гладкой, мягкой поверхностям. Сердцебиение, что дикой птицей выбиться пыталось, слабее стало, спокойнее. Под окнами на бешенной скорости проезжает машина, в ушах отдается звоном быстрого передвижения. Где-то, немного дальше, на это кричит дедок, их общий с Кенмой сосед, вредный старикашка. Из комнаты Кенмы слышится перестрелка — та, кажется, уснуть не могла и включила одну из своих многочисленных игр, чтобы отвлечься посреди ночи. Он шагает к окну, запинается о неизвестную вещь — какое-то шуршание, словно от пакета. Глазами, широко раскрытыми, смотрит на звездное небо и дышит — медленнее и тише, чем несколько минут назад, неверующе. Неосознанно. Когда Широ гладится о его ногу, мурчит и царапает лапкой, Куроо приходит в себя окончательно и задумывается над тем, что только что было. Произошло. Почему холодный пот все еще ощущается на одежде, а мерзко-липкие лапы недавнего состояния царапают горло, словно говоря, что эта встреча далеко не последняя, и его навестят в самый «подходящий» момент. Он все еще не уверен в том, что чувствует. Он не понимает и не хочет понимать — не желает принимать то, что его тянет к парням. Что его тянет к Тсукишиме. Даже после того, как Кенма ему объяснила, сказала, что все в порядке, что его принимает — нет, он не мог до конца это понять. Слишком быстро произошел разговор, он попросту не успел переварить информацию, а эмоции не решили ждать, объявили себя ночью и все. И конец. Страх возможного повтора ситуации напрягал. Хотелось, чтобы отец снова гладил его по голове и успокаивающим голосом что-то объяснял, рассказывал, отвлекал от мыслей. Но что ему для этого надо будет сказать? «Прости, пап, я не понимаю, нравятся мне парни или нет, может, я гей, а, пап?» — его лицо от одной мысли скукоживается, головной болью отпечатываясь на мимике. Тетсуро страшно ошибиться в своих мыслях. Тетсуро не хочет думать о том, что он гей, что он может им быть, что ему нравятся парни, и он хочет с одним из них быть на уровне больше, чем «дружба». А вдруг Тсукишиме он не нравится? Вдруг он вообще гомофоб и все, что он пытается понять и переварить — чепуха несусветная, не стоящая и грамма за душой? «Я, наверное, ошибся» — думает он. «И Кенма ошиблась» — уверенно кивает, соглашаясь с собой. «Все это чепуха» — закрепляет после утверждения, истерически улыбаясь, и ведя ладонью по лицу. Укладывается в постель, но свет не выключает, оставляя его так — он не сможет уснуть в темноте после этой ночи. Вот только дело было в том, что Кенма никогда не ошибалась в своих утверждениях насчет Тетсу. Читая его, как открытую книгу, девушка много раз понимала, что и чем закончится. Куроо знал об этом, но игнорирование подобной проблемы — лучшее решение. Он забьет на нее, забудет и не будет вспоминать. Никогда и ни за что. И его отец не узнает об этом. Он надеялся. Парню только и оставалось, что надеяться, ждать, когда данный этап его жизни пройдет и все станет в норму, так, как и было раньше. Юноша вновь из кровати выбирается, желает ощутить на руках теплоту живую — находит и берет Широ на руки, — тот недовольный звук издает, но не убегает; вновь на пол опускается, прижимается головой к кровати. Вздыхает: громко и устало, переводя через движения грудной клетки все, что нависло над ним густой тучей. Он запутался слишком сильно, не понимает, что правда, а что вымысел, какие мысли верные, а какие он себе надумал — это тяжело, энергозатратно и муторно. Закрыв глаза, касается мягкой шерстки и перебирает ту, гладит плавно. Не понимает, когда сон приходит и забирает в свои владения, не слышит, как Широ скребется в дверь, ту приоткрывают и выпускают кота из тихой комнаты; а позднее и, пусть с трудом, но укладывают сына на постель, укрыв одеялом. Куроо никогда не будет один и его не бросят — это юноша должен понять в скором времени, понять, что такое поддержка в полной мере, ощутить ее окончательно и больше никогда не сомневаться ни в одном из своих решений. Стоять твердо и не отпускать желаемое.

***

Над ней звездное небо сиянием укутывает темный мрак, а ветер среди деревьев шепчет: остановись, притормози, ощути вкус природы. Ей все равно — она бредет на детскую площадку без малейшей мысли в голове, на душе пустота горькой травой улеглась, забирая в крепкие объятия, и не отпускает, парализуя. Она снова наплевала на себя и свои желания. Снова сыграла роль лучшего друга, поддержки, забыла о том, что чувствует к нему, попыталась приободрить, не ощущая ободрения при этом внутри. Ей не с кем поделиться мыслями, некому рассказать о том, что происходит на душе — это, она думает, нормально. Это в порядке вещей. Ты помогаешь человеку, а этот человек радует тебя улыбкой, словами: «спасибо, мне стало лучше» и все хорошо. Все правда хорошо. Отчаянный крик пугает собаку рядом, та гавкает и злобно зыркает, убегая. Даже собака ее оставила одну, какая нелепость! Она пинает песок под ногами, злобно пыхтит и садится на место. Кажется, она испытывает злость и обиду — не понимает, на кого, на что именно и почему. Апатичная пелена сменилась яркими негативными эмоциями из-за побега собаки — словно от нее до этого тоже кто-то убежал. Променял на что-то другое. Кулаки сжимаются невольно, а комок в горле намекает на то, что прорыв в виде слез возможен в очень скором времени. — Ты собираешься кого-то убить? — Сзади нее кто-то неуверенно тянет буквы. Девушка замирает, узнавая голос не с первой попытки. — Если только неожиданных гостей позади себя. — Она выдавливает эти слова, стараясь скрыть эмоции в голосе, но тот предательски вздрагивает. Тсукишима понимает, что с ней что-то не так, но помалкивает, не желая копаться в чужом белье. Время близилось к одиннадцати часам вечера, она только ушла из дома Куро, а встречать кого-то, видеть и, тем более, говорить с кем-то — сил на это вовсе не хватало, бессилие наступало быстрее обычного. Жаль, что у судьбы на нее были другие планы.