Я не твоя собственность.

***

      Руки опускались. В прямом смысле этого слова. Союз, как самый терпеливый и невозмутимый человек, уже внутри себя паниковал. Нет, всё-таки не паниковал. Скорее, находился в состоянии безвыходности и растерянности. Он не знал, что ему делать, как разговорить этого человека? Рейх Штагер продолжал играть в молчанку на протяжении уже ТРЁХ МЕСЯЦЕВ. Ни слова он не произнёс за это время, вот ни слова. Нет, он не глух, и вполне хорошо реагировал на речь, показывал своё отношения к тем или иным вещам, хоть и изредка, но и своими действиями лишь доказывал, что понимает о чём ему говорят, вполне хорошо понимает, даже не смотря на то, что иностранец. Он мог быть немым, но вероятность этого крайне мала. Пятьдесят один сеанс прошёл можно сказать, что просто в пустую, как выброшенное на ветер время. Что коммунист только не делал, дабы разговорить этого немца: давал ему лист бумаги и карандаш, дабы он отвечал ему ну хотя бы в письменной форме (даже не смотря на то, что это представляло собой угрозу, но не сильную, ведь карандаш один, и в случае пропажи, Савелий это сразу заметит, ведь карандашом пациент может навредить окружающим, хотя коммунист следил за Рейхом в таком плане), предлагал поиграть в разговорные игры, такие как: слова, угадайку, что видишь, и тому подобные, но всё было в пустую, ведь немца вообще ничего не брало. Никакой разговор его не зацепил настолько, чтобы он ответил словами, возразил или что-либо добавил. Ноль. Полный ноль. Ермаков даже начал думать, что он некомпетентный, что профессия психиатра ему вовсе не посильна, но потом корил себя за эти мысли и вспоминал, что он психиатр, что он вылечил каждого своего пациента, и Штагера тоже вылечит. Нужно было прост собраться и придумать что-нибудь ещё, найти совершенно иной подход или что-то, о чём другие могли с ним не говорить.       Само же состояние пациента лучше не становилось. За это время под глазами образовались большие синие мешки, он похудел, и чаще стал проявлять агрессию. За эти три месяца он семь раз побывал в изоляторе и успел чуть-ли не прогрызть горло одному пациенту, десять раз напал на членов персонала и отправил на больничную койку двух мед сестёр. Как говорил сам персонал, знавший Рейха и до этого, он стал слишком агрессивным, хоть и до этого ангелом назвать его было ну просто невозможно, но даже не смотря на это, за три месяца произошло много несчастных инцидентов с его участием в главной роли. Но Советы наблюдал и другую черту — растерянность. Всё чаще и чаще он видел эти опущенные вниз зрачки, приоткрытый рот и потерянный взгляд. Он стал предполагать о наличии у него такой болезни как Обсессивно–компульсивное расстройство, кратко ОКР. ОКР — это психическое расстройство, при котором у человека постоянно возникают определённые мысли, в медицине названые «навязчивыми идеями», или возникает потребность выполнять определенные «процедуры»-действия повторно — «компульсии», до такой степени, что это вызывает дистресс или ухудшает общее функционирование, то есть: человек не способен контролировать ни свои мысли, ни свою деятельность более чем на короткое время. Рейх совершал свои нападения каждые четыре дня, то есть, эту «потребность» он выполнял повторно, бессознательно (а это ещё было под большим и жирным вопросом), соблюдая определённый промежуток времени между нападениями. И после того, как коммунист заключил свой ход мыслей, после десятого нападения предугадать действия немца было не сложно. Союз не может предполагать, но скорее всего эти действия вызваны теми «навязчивыми мыслями», о которых ему нужно узнать от самого Рейха. Но даже если так, в его случае это не одна болезнь и даже не две. Скорее всего у немца смешанны несколько болезней, либо же, это одна противоречащая сама себе же болезнь, но пока определить её не получается.       Тем временем, оно шло, и начался сентябрь месяц, что для многодетного родителя представляло собой уйму сложностей. Ну, теперь не нужно переживать за дом в первой половине дня, но зато придётся мучаться ещё больше. Головная боль ему теперь точно обеспечена.       Хоть и большинство его детей учились на отлично, это не означало, что Савелий не прикладывал к ним руку. Ночные объяснения материала русского языка его мальчикам, или помощь в задаче по геометрии — его заслуги. А значит... работа увеличиться в двое. Нет, даже не в два раза, а в шестнадцать раз. Хорошо, что он человек из стали, как выражались его немногочисленные родственники, с которыми он более не общается. Друзей у него не было, хотя за это время появились. Молодой парень из регистратуры их больницы, двадцати восьмилетний Алан стал его другом, так же как и тот азиат, оказалось его зовут Цинь Янь, который старше коммуниста на два года, являвшийся китайцем и врачём Тоги, проблемной пациентки и подруги его пациента. Так же и врач того итальянца, тридцати пятилетний француз с именем Мишель и испанец Леон, лечащий врач американца из кампании особо опасных, вошли в их «компанию». Одним словом, коллеги стали его друзьями и Цинь даже помогал ему с детьми, ведь знал о детях не меньше самого русского, сам ведь имел трёх дочерей, которые уже давно выросли и разбежались по сторонам. Словом, и дом, и работа, и друзья приобрелись. Тут было комфортно... не так, как до этого.

***

      В кабинете свет был выключен, лишь из окон в помещение вливался яркий свет, освещая её и заменяя лампу. Две минуты до сеанса с немцем. Не так долго.       Дверь открылась и в дверном проёме показались санитары со Штагером. Эта привычная картина, уже ставшая настолько обыденной, что не приносила коммунисту никакого интереса, ведь очередная игра в «разговаривай со стеной битый час» его не особо устраивала. Как не крути, его профессия включает в себя общение, и он обязан говорить, даже если толка от этого ноль. Хотя на сегодня Савелий кое-что припас. Может этот разговор будет в минус и ему, и его пациенту, но попытаться всё равно стоит. Всегда нужно рисковать. — Добрый день. — Добрый день.       Немца вновь посадили на стул и привязали к нему ремнями. Санитары вновь покинули кабинет и дверь закрылась. Это повторялось каждый раз, каждый сеанс. Рейх уже привык к тому, что придётся слушать этого человека, а Савелий привык к тому, что его не будут слушать. Но что заставляло заострить внимание, так это то, что он совсем не сопротивлялся. Обычно санитары ему говорят о сопротивлении либо в самой палате, либо во время дороги в кабинет, либо же Советы сам видит сопротивление, пока того сажают или привязывают. Возможно немец уже сам устал от этого всего и не видит смысла лишний раз брыкаться и себе хуже делать. Но если видит, значит понимает и адекватно размышляет. А это обнадёживает. — Добрый день, Рейх. Как вы себя чувствуете? — эта фраза может приесться, хотя она уже это сделала, ведь повторяется она изо дня в день.       Немец не отреагировал. Он молча смотрел на русского прожигающим взглядом, как обычно. — Как вы сегодня спали? Что делали до прихода сюда? — ни ответа, ни привета, как говорится. Советы улыбнулся, придвинул блокнот поближе и продолжил. — Вы не против, если мы сегодня поговорим о чём-то, возможно, не привычном вам?       Рейх не обращал внимание на его слова, и ежу понятно, ему всё равно. — Я не знаю, понравиться ли вам эта тема, но мне хотел бы поговорить с вами о детях. Вам нравятся дети? Согласитесь, они такие милые, особенно когда маленькие. У вас они есть? — это вопрос эхом раздался в голове у немца. Он пытался переосмыслить его, пока зрачки сужались сами собой, а руки начинали дрожать даже под ремнями, и это было заметно. Эта реакция была новой, и видимо, коммунист задел то, что ему нужно было задеть с самого начала.       Сама затея говорить о детях с психически больным человеком не являлась гут, потому что у него после разговоров о молодых организмах могут появится странные побуждения, а так как чаще всего эти люди лишены рассудка, не дай Бог он выберется отсюда не здоровым, тогда пострадают дети, что ещё хуже. Не всегда приятно говорить с психами о детях, особенно если у тебя они есть, но это может стать звоночком в этом случае, на что и надеялся сам русский. И кажется, у него получилось привести Рейха в чувство, оживить в нём интерес. Но тема «дети» — спусковой крючок, и это одна из запрещённых тем для бесед, которая может понести страшные последствия. Просто морально тяжело говорить о детях с такими людьми, не приятно. Ведь по сути, эти самые люди сами как маленькие дети, просто застрявшие где-то во времени, не успевшие повзрослеть, не сумевшие повзрослеть. — Знаете, у меня много детей, вы даже представить не можете сколько. — Продолжил коммунист усмехаясь. Да, это риск, да, это не правильно ставит под угрозу самое сокровенное, единственное, что осталось у тебя в этой жизни. Но как бы сильно Советы не любил своих спиногрызов, он привязывается и к пациентам, всеми силами стараясь помочь. Он не хотел прибегать к этой крайности, но всё же. Разве не стоит ему попытаться? Раз начал, следует и закончить.       Реакция была записана в блокнот для дальнейшего анализирования. — Есть... — это прозвучало настолько тихо, неуверенно и неожиданно, что СССР сначала даже и не поверил услышанному. Тонкий, скорее даже пацанский голос, охрипший, с сильным акцентом. Это слово вылетело у него из уст, и это коммуняга точно видел. Он на секунду затаил дыхание, всё как будто замерло. Он заговорил. Он говорит. — Наверно... да... — Сколько у вас детей? Вы помните? — Савелий спросил с искренним интересом, вглядываясь в задумавшееся лицо пациента. — Zwei... мальчик и... мальчик... — слова давались с трудом, а Союз продолжал радоваться тому, что наконец-то они с ним заговорили. Это был огроменный прорыв. Но говорить об этом прорыве с пациентом не стоит, лучше делать вид, что Рейх всегда говорил, и его ответы не что-то новое, будто это само собой разумеющееся. — Ох, у вас двое сыновей. Да вы счастливчик. А как их зовут? — ФРГ и ГДР... Им наверно... два... — Рейх смотрел в пол, вспоминая о детях. — Совсем ещё маленькие. — Коммунист улыбнулся, в то время как в голове гудела сирена. — А где живут? — В Берлине. Это должно быть далеко отсюда. — Рей продолжал отвечать, подняв взгляд. Он был неуверен в том, что говорит, и это было видно по приоткрытому рту и дрожащим губам. — А сколько у вас детей?       Этот вопрос на секунду заставил Ермакова задуматься, но врать пациенту не вариант, тот сразу сможет это почувствовать скорее на инстинктивном уровне, поэтому, ничего кроме как правды ответить коммунист не мог. Реакция была удивление. Вот тебе и многодетный. — А ваши дети сейчас с кем? — ... — минута молчания, и неуверенный ответ. — С моим отцом...       Дальше разговор не завязался. Рейх задумался о чём-то своём, и игнорировал все внешние факторы до самого конца сеанса. Коммуниста натолкнуло на мысль, что отец Штагера не самый приятный человек, поэтому, похоже, он может быть проблемой, но это предстоит узнать. Так же факт того, что не с женой или девушкой тоже немного заставил подумать. Что же тогда он делал тут, раз его дети там без матери? — Тогда увидимся с вами завтра. — Произнёс славян, когда санитары забирали немца. — Можете на «ты», — сказал Рейх, после чего его увели. Санитары были шокированы и кажется, сегодня это будет главной темой для обсуждения между персоналом.       А коммунисту предстояла долгая работа, хотя порадоваться своим достижениям можно было, но этим он займётся после работы.

***

— ЗАГОВОРИЛ!? — ДА ТЫ ШУТИШЬ! — Хватит кричать. — Алан недовольно свёл светлые брови, убирая золотистые кудри в бок. — Да ты молодец, Союз. — Да, заговорил, а что такого? — выпустив пар изо рта, спросил Савелий. — Прими мои поздравления! — Китай хлопнул друга по плечу, вытаскивая сигарету изо рта. Конец рабочего дня, и, как обычно они курят, возвращаясь домой, а британец ругается из-за вечного дыма и отвратительного запаха, да вот только сегодня не его день и покипеть из-за пара ему попросту не дают. — Как выдавил из него слова? — спросил Мишель, до сих пор не веря услышанному. Француз думал, что это просто невозможно и не верил даже коммунисту. — Да в принципе легко. Заговорил о детях. — Ну ты даёшь... — присвистывал китаец. — Рискованно, но того стоило. — Да. — Посмотрим, что будет дальше! — Не сглазь только! — А почему я сразу?! — Франция локтем ударил Лео в бок, присвистывая. — Как дети малые... — англичанин хлопнул себя по лицу. — Да ладно, привыкни ты уже. — Советы хмыкнул, отводя взгляд в ночное небо и выдыхая очередную клубу дыма. — МИШЕЛЬ, FUCK YOU! — Смотрите ребят, Алан покраснел! — АХАХАХАХАХАХА! — Я думаю нам нужно сходить выпить. — АААААА!