Я не твоя собственность.

***

Почему он заговорил?

      Коммунист продолжал задавать себе этот вопрос. Продолжать то продолжал, но ответа получить он не мог. Каким бы врачом он не был, разобраться нужно с пациентом, а не с записями и догадками. Очевидно было, что тема о детях его зацепила. Ну как зацепила, пробудила, вывела из ступора, тут какие угодна глаголы можно употреблять, сколько угодно синонимов к смыслу подбирай, дело даже не в самом описании его реакции. Суть в том, что этот разговор, хоть и совсем не долгий, проявил интерес со стороны пациента, и Штагер даже проявил инициативу, задав встречный вопрос. У него есть дети и он явно не врёт об их существовании. Ну даже если и врёт, зачем ему это? Смысла никакого, да и есть они или нет, всем как бы всё равно, если говорить про его выписку из больницы. Но и реакция его была не поддельной. Будь ты хоть Шварцнегером, да хоть Богом актёрского мастерства, такую реакцию не подделать. И психотерапевт тут ошибиться не может. Не только психотерапевт. Любой человек ошибиться не смог бы. Загвоздка в том, что ариец попросту не помнит. Штагер потерялся во времени и пространстве, он не осознаёт то, что время проходит, поэтому он затруднился по поводу возраста детей. Пробыв тут два с половиной года, с двадцати двух или же двадцати одного года, это уже не известно, так как определить дату рождения не смогли, лишь возраст по талону прибытия, он мог потеряться во времени. Но тут не только это. Может ли быть это чем-то на подобии, ну не знаю, стадии принятия? Отрицание — было, осознание — было, оставалось только принятие. В том смысле, что он ещё не до конца понял где он. Ну это тоже имеет место быть, но ведь нужно знать наверняка. Профессия врача что-то наподобие шахмат. Чтобы сделать следующий ход, тебе нужно предугадать действия противника, которые для тебя слепы. Но ведь гадать нельзя. Бить в слепую опасно.       Савелий думал об этом, щёлкая письменной ручкой по гладкой поверхности кухонного стола, пристально наблюдая за чайником, который вот-вот вскипит. Даже скорее не наблюдая за ним. Он выпал из реальности сфокусировав взгляд на месте нахождения чайника, но никак не на нём самом, так как всё в его разуме имело лишь смутное очертание. Сегодня он работает в ночную смену, а на часах только двенадцать утра. Ребятня ещё спит, не считая дочерей и двух сыновей, сидящих на кухне и играющих во что-то на подобии карт, только насколько Союз понял, нардами. Ему даже знать не хочется как и на кой чёрт они эту чертовщину вообще придумали. Нардами в карты. Это ж надо. — Пап, может прекратишь щёлкать ручкой? Из гостиной даже слышно. Нервный тик что ли? — Союз оборачивается из-за резкого вмешательства в его разум, и обнаруживает в дверном проёме Тарика, мальчика пятнадцати лет со смуглой кожей, достаточно высокого; волосы тёмно-коричневые и каре-зелёные глаза на вытянутом лице. Казахстан особо не отличался от детей, но иногда бывал чрезвычайно надоедливым: прицепиться, как клещ, фиг отдерёшь, пока тот своё не получит. Это конечно качество целеустремлённого человека, но использовать это по отношению к собственному отцу — просто преступление. Ну или неуважение. Хотя скорее первое. — Нет конечно. — Опять думаешь о том пациенте? — Казахстан изогнул бровь. — Я конечно понимаю, что он — твоя работа, но пока ты не в больнице, проводи время с нами. Время идёт, понимаешь? Пожалуйста, не упускай его попросту. Мы очень благодарны тебе за всё. Но знаешь, до сего дня это было чисто между нами, — он говорил про сестёр и братьев, — Иногда нам кажется, что у нас вовсе и нет отца...       Ему было больно это говорить, но это являлось правдой. Безусловно Савелий им помогал и с уроками, и в школу иногда провожал, и воспитал, и обеспечивал. Но часто бывает, что дети чувствуют себя одинокими, понимая, что помимо этого родители не проводят время с ними: не поиграют в настольную игру, не приготовят что-то вместе, мешая друг другу и посмеиваясь, не посидят рядышком и не порассказывают чего-нибудь, не посекретничают и не посплетничают. Это грустно. И при наличии живого родителя иногда кажется, что он и вовсе отсутствует. Они любят его, правда, искренне любят, и коммунист это знает, просто вот... он не проводит с ними времени, которое детям нужно больше всего. И они его в этом не винят, но не знают, как сказать об этом, чтобы не обидеть.       Дверь кухни закрывается, а вскипевший чайник даёт о себе знать, издавая соответствующий звук. Советы не обращает на него никакого внимания, задумываясь над словами сына. Он прав, безусловно. Но коммунист попросту не может не думать о нём, голова забита мыслями о пациенте, о работе. Он бы с радостью дома о работе не думал, проводил время с ними, но для него это сложно. Живя и воспитываясь в немного страной семье, Советы имея не простую работу, так и не понял как общаться с детьми. Они это тоже понимают, но банального движения с его стороны не видят, чтобы хотя б осознавать, что он ну пытается. Но он не пытается. И это их претензия к родителю. «Высокомерно и не правильно», скажет большинство — «Как можно выставлять претензии родителю? Тому, кто вырастил и обеспечил тебя. Чистой воды неблагодарность!» Но жизнь показывает, что можно, и даже нужно. Все мы не без греха. Иногда лучше показать, чем промолчать. Да и к тому же, что-то в этом Штагере есть особенного...

Не могу понять... что в нём есть такого?

***

      Остаток дня коммунист провёл у себя в комнате, читая книгу и засыпая за ней, иногда выходя из комнаты и вспоминая про какие-то домашние дела. С детьми пообщаться так и не решался, к тому же ночные смены — это тебе не хухры мухры! Лучше отдохнуть по мере возможности, прежде чем попасть в ужастик.       Настеные часы показали семь вечера, и русский, отложив книгу, встал с кровати, подтягиваясь. Спина и ноги слегка затекли от долгого сидячего положения, но это поправимо. Переодевшись в рабочую одежду, вышел из комнаты, по быстрому собрался и ушёл, оповестив об этом детей. Нотации читать не стал. Они всё равно спать поздно лягут, да и к тому же, завтра воскресенье, а школа только через день. Пусть веселятся, пока могут. Только дом пусть не разнесут, это самое главное.       Выйдя на улицу, славян почувствовал обжигающий кожу ветерок. Не сильный, но холодный. В сентябре тут и снег пойти может, так что ветер — это ещё малая проблема всех невзгод, предоставленных Матушкой-Природой.       Быстрыми шагами Савелий направился в сторону автобусной остановки. Его смена начинается в пол девятого, а заканчивается ровно в девять утра.       Через каких-то сорок с лишним минут СССР уже находился в холле у регистратуры. — Добрый вечер, Савелий. — Поздоровался англичан. — Добрый. Какие новости? — подходя к стойке, спрашивал коммунист. — Well... Как бы тебе так сказать... — Алан замялся, отводя взгляд. — Не тяни кота за хвост. Что произошло? — Штагер взбунтовался после обеда и разбил голову одной из наших мед сестёр... Даже не спрашивай! Я не знаю как так вышло! Глав врач отправил его в изолятор. Хотел дождаться тебя, но какие-то неотложные дела были, вот он и уехал. — Быстро рассказала он, следя за реакцией своего собеседника.       Союз же приофигел. Что-то подсказывает ему, что тот разговор ничего хорошего не принёс. А они не виделись каких-то жалких девятнадцать часов. — Н-да... Девушка-то хоть в порядке?.. — потирая переносицу, спросил русский, задумываясь о том, как сильно девушка пострадала. — Я бы так не сказал. Крови много было. Думается мне, что бедняжка всё-таки не выкарабкается... — Британия понурил голову. — Ну, удачи. — Спасибо.       Ермаков зашагал в сторону своего кабинета, опустив взгляд и мысленно проклиная всё на этом свете. Теперь ещё пропуск в изолятор получать, но это не так важно. Вопросов возникало достаточно. Во-первых, почему он напал на бедную мед сестру? Во-вторых, почему напала когда Савелия не было здесь? В-третьих, получается, что интервал между нападениями сменился? Или же он решил отвести глаза от чего-то? В-четвёртых, если вторая часть третьего вопроса верна, то от чего? В-пятых, причастны ли к этому Тога и Моретти? В-шестых, теория о «навязчивых мыслях» может быть провальной? Хотя тут скорее не вопрос, а твёрдое утверждение. Это безусловно и до этого было шатким, но всё же объясняло поведение его пациента. Хотя лучше бы не объясняло, ведь в таком случае, это было бы провально с самого начала.       Совок плюхнулся на диванчик, хмурясь и думая. — Не так всё просто... Штагер. Ты намного хитрее, чем я могу себе предположить. Но зачем тебе это всё? Что он вообще задумал?!       Русский резко подскакивает, успевая только бросить сумку на стол и выходит из кабинета, закрывая его на ключ. Быстрыми и уверенными шагами он направляется наверх, в сторону изоляторов.

Стоп.

      На лестнице он резко останавливается и оглядывается. Чувствуется тяжёлый взгляд. Но от кого же он? Краем глаза советский замечает того, кто наблюдает за ним. Джоэль Клаури.       Высокий мужчина, с «разноцветной», как бы сказали обычные люди, кожей. Было чётко видно светлую, тёмную, смуглую и совсем чёрную кожу, которая контрастировала друг с другом. Редкое заболевание — витилиго. Союз впервые видит такого человека в живую. Но почему-то на нём это выглядит не так страшно... или даже странно. Волосы чёрного цвета, к концам подкрашенные в зелёный; вытянутое лицо с острыми чертами; а глаза цвета изумруда, яркие, словно светящиеся в полумраке лестничной площадки. Ох, такие же глаза были и у Алана. Мужчина был одет также, как и все пациенты, только руки его были связаны за спиной. Его поза говорила об этом. — Добрый вечер, Джоэль. Что вы здесь делаете в столь поздний час? Ваш врач разрешил вам покинуть вашу комнату? — Савелий не мог и не должен был проигнорировать его. Убрал часть того, что Клаури должен быть в изоляторе. — Если идёшь к Рейху, попридержи коней. Смотри, как бы от тебя клочки не остались, как от тряпичной куклы. — Грубо и холодно отрезал Клаури, создавая впечатление определённо, сумасшедшего маньяка, ведущего себя «адекватно». — И да, меня выпустили из изолятора, срок окончен. Мой врач разрешил размять ноги, и вообще, не вашего ума это дело. ...Не лезьте к Рейху. — Последнее американец прошипел, чуть оскалившись и скрывшись из виду за лестницей. Он стоял на лестнице по другую сторону и коммунист смотрел, до его исчезновения, на него сверху вниз, через перила.       Коммунист был удивлён, но виду не показывал. Удивительные всё же эти больные люди, будь они не опасными, он бы даже побеседовал с ними о чём-нибудь интересном, желая узнать их взгляды на мир. Но к сожалению, гении равняются сумасшедшим, а те, соответственно другим. Как бы печально это не было, это истина этого мира. Закон подлости так называемый.       Савелий бы хотел узнать, почему к Рейху сейчас лучше не идти, но у него как бы работа такая. Так что он конечно же направился к изолятору, более не сопутствуя мысль о слежке. Пройдя по освещённому коридору подошёл к двери, проведя ключ-картой, та поддалась и открылась, закрываясь за русским. Он прошёл в маленькое помещение с экраном, прямо как залы допроса в британских детективах. Дверь, которая находилась слева от той, которая только что закрылась, вела внутрь изолятора. Также в комнате был стол и два стула, на столе микрофон, с помощью которого можно было общаться с «узником». Посмотрев на экран, Сава увидел своего пациента, сидящего в усмирительной рубашке в углу комнаты, запрокинув голову наверх с закрытыми глаза. Он не спит, скорее всего. Русский подошёл к двери, открывая её и проходя во внутрь изолятора. Это было опасно, и вообще, сюда заходить нельзя, но он врач, кто ему что скажет?       Изолятор — помещение с белыми мягкими стенами, полом и потолком. И да, они взаправду мягкие и это для того, чтобы пациент не причинил себе боль, ударяясь о стены или пол. — Добрый вечер, Рейх. — Медленно и не громко произнёс коммунист, подходя к нему, но оставаясь на расстояние.       Немец лениво приоткрыл глаза, медленно поворачивая голову на источник звука. Пустым взглядом он посмотрел на врача, не придав его появлению никакого значения и закрыл глаза. Савелий видит его под транквилизаторами в первые и видимо, на Штагера они влияют как замедлитель его реакций и мыслительных процессов.       Вообще транквилизаторы — устаревшее обобщающее название широкой группы лекарственных препаратов с успокаивающим (седативным), противотревожным, снотворным, миорелаксирующим и противосудорожным эффектом. В современной медицинской практике также используются термины «анксиолитик» (противотревожное), «снотворные», «миорелаксант» — в зависимости от принципа действия и терапевтического эффекта лекарства Невротические расстройства. Его эффект соответствует состоянию Штагера в данный момент — замедляет и успокаивает. Транквилизаторы используют при разных видах тревожных расстройств, фобий и панических атак, синдрома навязчивых состояний (ОКР), нарушении адаптации и стрессовых расстройствах. Используют и при психозе, психосоматических нарушениях, ломке, нарушениях работы мышц, аллергии. Также транквилизаторы могут использоваться в качестве дополнительного компонента при наркозе или предварительной медикаментозной подготовки больного к наркозу. Все транквилизаторы подавляют возбудимость подкорковых структур мозга. Это области между корой больших полушарий и продолговатым мозгом — эволюционно древнейшие формирования, они отвечают за наши эмоции и поведенческие реакции. Также транквилизаторы угнетают работу спинальных рефлексов, которые связаны с нашим двигательным поведением. Так что замедленная реакция Штагера вполне себе нормальное действие транквилизаторов, хоть русский был и не доволен, что их ему вкололи без его консультации и разрешения. Он ещё поговорит с Жуковым по этому поводу, даже не смотря на то, что это было необходимо, и Жуков является здесь главным. — Как ты себя чувствуешь? — спросил Савелий, продолжая смотреть ему в лицо.       Немец приоткрыл глаза и краем посмотрел на славянина. — Просто прекрасно... Как я по твоему ещё должен себя чувствовать?! — неожиданно резко сказал он, уже зло смотря на русского.       Такому быстрому ответу и такой реакции он не ожидал увидеть и услышать. Радовало в этой ситуации лишь то, что собеседник отвечает. Ермаков не побоялся присесть перед ним и продолжить разговор более смело и резко. Он не боялся, что тот на него нападёт, ведь смирительная рубашка до сих пор на нём. — Транквилизаторы на тебя не действуют? Давно притворяешься? — Если бы они на меня действовали, ich бы уже давно вырубился. — Рейх улыбнулся, показывая свои клыки. Сейчас почему-то тот вёл себя 50 на 50. И естественно, и вроде как нет, и как нормальный, и как не нормальный.       Русский сел, оперевшись спиной о стену и повернул голову к собеседнику. — Зачем ты напал на бедную девушку? — строго спросил советский. — Кто сказал, что напал я? — удивлённо спросил немец. — А кто тогда? — Ну знаешь ли, тут много кто есть. — Уже в упор глядя на русского, продолжал диалог Рей. — А хотя, да, они ведь всё видели. — Именно. И зачем же ты это сделал? — От скуки? По нужде? Чтобы показать, что я сумасшедший? Кто знает? Пхаха... — Штагеру было весело, это было видно по его довольному выражению лица. — Подтверди, я ввожу в заблуждение, верно? — Да. — Честно ответил Советы, совсем не понимая человека, сидящего на против него. — Это хорошо... — тяжёлый вздох. — Знаешь, почему я заговорил с тобой? Не только из-за того, что ты спросил про детей. — Почему же тогда ещё? — Да потому, что тебе действительно интересно, не правда ли? Ты получаешь удовольствие от того, как смотришь на страдания больных на голову людей. Тебе нравится смотреть на таких как я. Вы знаете, что такое петля?

Иногда бывает сложно понять незнакомых нам людей. Но есть люди, которые понимают с первого взгляда, кто ты, даже если ты сам об этом не догадываешься.