Я не твоя собственность.

— ...Вы знаете, что такое петля?       Коммунист не изобразил удивления, замешательства. Он просто также смотрел на немца, фиксируя его слова, мимику и действия. Спокойно наблюдал, не желая думать о том, что ему только что сказал человек, находящийся в психиатрической больнице. А вот внутри всё сжалось, стало как-то не по себе даже не смотря на то, что он выбросил те несколько предложений в долгий ящик. Почему-то не хотелось думать о тех словах, не хотелось воспринимать их и вообще слышать. Он готов отрицать те слова до самого гроба. Но если так яро он может это отрицать, не значит ли это, что немец оказался... прав? Разве может он разглядеть незнакомого себе человека сквозь пальцы и делать такие поспешные и беспочвенные выводы. Да и к тому же, откуда Штагеру вообще знать, что работа, даже такая, может нравится.       Русский посмотрел на немца, пристально наблюдая за ним, делая вид, что ему вовсе не интересно. — Просветишь? — спросил он.       Штагер усмехнулся и одобрительно кивнул, поёрзав на месте, садясь в более удобную позу, чтобы руки не так сильно давили. — Ты попал в определённый момент, в определённое действие и застрял там, понимая, что, что бы ты не делал, всё равно всё будет повторяться из раза в раз, словно ты в петле, из которой попросту невозможно выбраться. Со временем складывается ощущение, будто ты всегда был частью этой петли. Все люди в той или иной степени в петле. Но кто-то из нас больше, а кто-то меньше. Мы все попросту застряли в каком-то временном моменте, из которого мы не способны выбраться. — И какое это имеет значение? — Не знаю. — Притворно приподняв плечи в неведающем жесте, ответил Рейх, глядя куда-то вперёд.       Петля и в правду, как понятие, существует. Весьма размытое, но всё-таки существует. И Рейх как никто другой передал всю её суть. Она заглатывает человека определённым моментом жизни, доставляя уйму неудобств, заставляя жить вчерашним днём, тем самым моментом. Но он не сказал лишь одного. Каждый способен выбраться из этой петли. А сам же коммунист, увы, пока ещё не готов был вылезать оттуда. Не мог оставить прошлое позади. Но он не жил им, просто не мог забыть и идти дальше. Но почему Третий заговорил об этом? Как это вообще связано? Или, выражаясь конкретней, с кем это связано? Он намекает на состояние самого Союза, или пытается сказать что-то про себя? — В изоляторе кстати спокойно, тихо, и никто не будет лезть. — Неожиданно вырвалось из европейца вместе со смешком. — Тебе нравится здесь? — спросил Ермаков, поднимая взгляд вперёд. — А не должно? — приподняв брови, спросил немец. Хотя он сам знал ответ на свой вопрос. Но никто из сидящих здесь не озвучил ответа.

Даже если человек в своём уме, это место не может быть ему по душе.

      Оно давит на сознание, уничтожает личность в то время как та же самая личность усмиряется. Это помещение сковывает и причиняет боль, не физическую, а психологическую. Этот парень не мазохист, но ему реально нравится здесь. Вопрос только один, почему?       Рейх закрыл глаза. Он не мог двигаться, и по видимому, даже не хотел, ведь стягивающие руки ремни не давали в полной мере насладиться ни тишиной, ни свободой, ни режущей взгляд белизной. — Ты отлично знаешь русский язык. — К слову, заметил Савелий, глядя вперёд на белые стены. — Я переводчик. — Коротко ответил немец, покачав головой. — Я не только русский отлично знаю. — Должно быть, здорово знать несколько языков. Я вот только русский и английский знаю. — На это Рейх никак не ответил лишь что-то промычав. Тишина повисла в воздухе и простояла там не больше пяти минут, пока коммунист всё же твёрдо, но не настаивающе спросил. — Так зачем ты навредил той девушке? — Она лезла, когда приносила успокоительные. Хотела поговорить, хотя знала, что я могу и глотку ей перегрызть. — Штагер открыл свои серые глаза и заглянул русскому в лицо. Он улыбнулся, обнажая свои клыки. — Вы стали просто чудом. Смогли разговорить меня. Поздравляю. Теперь все думают, что я так легко отвечу им на любой вопрос. — Не хочешь посидеть у меня в кабинете? — Савелий поднялся с пола и посмотрел на арийца сверху вниз. Тот лишь удивлённо приподнял брови и коротко кивнул. — Если вытворишь что-то со мной, сильно пожалеешь. — Коммунист помог пациенту встать, и щёлкнул пряжкой смирительной рубашки, не до конца уверенный в своих действиях. Он не врёт, по крайне мере, советский это чувствовал. Именно поэтому он решил пойти на компромисс. Возможно они продолжат диалог у него в кабинете. — Я и не собирался. Ваших детей не хочется оставлять одних. Да и вы не плохой человек. — Руки славянина на секунду замерли. Откуда он мог узнать, что он единственный опекун? Он построил предложение именно так, чтобы дать коммунисту понять, что он знает об этом. Он знает о том, что у детей нет матери. Но откуда он знает? Ему никто не мог рассказать, он никак не мог это выяснить. Только если он как-то понял это, что навряд ли. Ну либо же он просто надеялся надавить. И скорее всего это. — Как ты об этом узнал? — коротко спросил Савелий, взяв себя в руки и окончательно расстегнув смирительную рубашку. — У вас на столе лежит фотография, маленькая, лицевой стороной повёрнутая к столу. Сначала я думал, что это какой-то листочек, но вы его никуда не убирали раз за разом, лишь двигали чуть левее, чуть правее, и поверхность более глянцевая, слегка пожелтевшая. Значит это фотография. Скорее всего это фотография вашей жены, так как если у вас много детей, фотография была бы больше и скорее всего в рамочке или тому подобное. Вы любите детей. Из этого следует, что на фотография тот, кого вы любите, скорее всего ваша жена, так как если бы вы её не любили, не хотели бы иметь с ней столько детей. Она умерла, вы предпочли держать фотографию лицом вниз. И ваши глаза говорят о вас очень многое. — А он наблюдателен. — Отметил про себя Советы, открывая дверь и выпуская Штагера из этого помещения.       Вскоре оба мужчины под недоумевающие взгляды санитаров прошли в кабинет старшего из них. Союз держал Тройку за локоть, на всякий случай, чтобы при случае чего успеть удержать его. Зайдя в кабинет, Рейх сел на привычное ему место напротив рабочего стола его психотерапевта, а тот в свою очередь, за своё рабочее место.       Славян поглядел на фотографию. Да, этот парнишка оказался прав. — Можно посмотреть? — раздался неожиданный вопрос, со стороны немца.       Русский замялся. Ермаков не особо хотел, чтобы Штагер знал его семью в лицо, но с одной стороны, его жена и вправду умерла, так что ей он никакой угрозы не представляет. Сава взял фотографию и перевернул её лицом вверх, кладя на стол и пододвигая её к арийцу. Тот не посмел тронуть чужую фотографию, лишь опустил взгляд, разглядывая девушку на фотография. Фотография чуть пожелтела, но всё равно можно было разглядеть девушку. Она была молодая. На фото был запечатлён момент, когда девушка была в пол оборота. Она улыбалась, утопая в ромашковом поле. Длинные волосы с рыжими и тёмно-каштановыми прядями, чуть пожелтевшие, развивались на ветру, обрамляя смуглое красивое лицо. Тонкие брови приподнятые вверх. Голубые глаза, не смотря на желтизну, как будто светились и заглядывали тебе в душу. Хрупкая, она держала в руках венок и смотрела сквозь тебя, куда-то вдаль. — Она красивая. — Рейх поднял взгляд на русского, который смотрел на старую фотографию. Он медленно взял её и, выдвинув ящик в столе, положил фотографию внутрь. — Да, она была очень красивой. — Ответил русский, и сложил руки домиком на столе. — Давайте проведём сеанс. — Неожиданно сказал Рейх, приподнимая уголки губ вверх. Он поднял ноги с пола, и согнув их в коленях, поставил на стул, поджимая к себе. — Я хочу узнать, насколько далеко вы зайдёте, ради удовлетворения своего любопытства. И да, я не буду отвечать на все вопросы.       Советский Союз кивнул, открывая блокнот. Он чувствовал что-то странное. С одной стороны он был рад такому исходу событий (не говорим про несчастную мед сестру, которая лежит в больнице и про то, что Рейх видел фотографию его жены), а с другой — ему такой расклад не нравился от слова совсем. Почему вдруг так резко и так сразу? Советы уже сомневался в том, что немец способен врать. По крайне мере, почему-то казалось, что ему он врать точно не будет. Возможно Рей пытается наполнить красками и новым экспириансем свои серые будние, а возможно он хочет поговорить и рассказать. С одной стороны он может оказаться нуждающимся в помощи невинным человеком, с другой — таким же нуждающимся, но получающим от всего кайф и градус в голову. Очень сложно понять. И к чему это всё? Зачем проявлять к русскому такой неподдельный, язык не поворачивается, интерес? — Расскажешь про себя? — Я работал переводчиком. Знаю много языков: немецкий, русский, английский, китайский, японский, испанский, французский, финский, польский, латынь. Родился 25 декабря. Мой любимый цвет сиреневый. Ненавижу курящих и пьющих людей, особенно тех, кто осознано вредит своему здоровью. Люблю собак и хомяков. — Он остановился, задумываясь о том, что ещё можно рассказать, но не найдя ничего стоящего в своей памяти, поднял взгляд на русского.       Тот в свою очередь слушал внимательно и записывал всё, что слетало с уст собеседника напротив. — Любишь изобразительное искусство? — Нет, я его ненавижу. Мой старший брат всё время рисовал свои отвратительные каракули буквально везде и всё время. — Третий недовольно сложил руки на груди. — Я предпочитаю литературу и музыку. — Расскажешь о своём брате? — Его зовут Веймар, но я зову его Вейем. Он на пять лет старше меня. Ему сейчас 27 лет.

Стоп... 27? Ему же самому 24. Если на пять лет старше, то значит его брату сейчас 29.

— Ты говорил, что тебе нравится литература. Какие жанры предпочитаешь? — Савелий чиркнул что-то в блокноте. — Научную фантастику и детектив. — Я тоже люблю детектив. — Агата Кристи и Стивен Кинг мои любимые писатели. — Ответил Рей. — А из вашей литературы Достоевский. — Я предпочитаю Лермонтова. — Хмыкнул Савелий, улыбнувшись. Ручка пару раз коснулась листа и коммунист спросил. — Почему ни с кем не говорил? — Потому что им всем было плевать на меня. — А я? — Я же сказал. Вам нравится смотреть на психопатов. У вас в глазах какая-то искра, безумная, прямо как у нас всех. — Союз проигнорировал это. Не хотел воспринимать. Просто не хотел. Опять-таки, то, что ему нравится его работа может показаться такому человеку, как Рейх чем-то странным. — А Тока и Ромео? — Они думают как я. — Думают как? — советский изогнул бровь, поднимая взгляд на пациента. — Как нацисты. — Штагер тепло улыбнулся, усмехаясь.       Теперь понятно, чем он основывался нападая на людей. Кто-то достоин жить, а кто-то нет. Вот и всё. Он — нацист. А это значит, что его мозги были промыты этой идеологией, второсортные и первосортные люди. От этого факта всё, что было сказано им ранее оборачивается жирными вопросами. Он мог соврать. Мог соврать даже тогда, в изоляторе, когда сказал, что не хочет оставлять детей Ермакова без единственного родителя. Савелий оставался русским, главным врагом нацистов. Так почему же коммунист не чувствует, что Рейх врёт? Почему он отрицает то, что нацист может соврать ему? Сейчас он не в безопасности, ведь факт, который открыл ему ариец заставлял задуматься. — ...Что на счёт Джоэля? — после недолгой паузы, спросил Сава. — Этот американец умеет понимать. Он конечно не согласен с нашей идеологией, но его идеи можно включить в неё. Вот и всё. — Рей повёл плечами. — Ты хочешь навести в мире порядок? — Нет, нет. Никак нет. — Нацист отрицательно завертел головой, раздражённо глядя на славянина. — Я не имею на это никакого права. Это может сделать лишь Бог.       Либо Штагер сейчас лапшу на уши вешает, либо он ведёт себя как неадекватный человек с неадекватными мыслями. И в его случае подходят два варианта. Ну по крайне мере, этот разговор выдался плодотворным и даёт уйму пищи для размышления.

***

      Дверь скрипнула и в комнату вошли. СССР прошёл вглубь своей спальни и, положив белую кружку с кофе на рабочий полностью засранный стол, подошёл к кровати и упал на неё, стукаясь головой и всем телом о мягкую поверхность кровати. Из-за тёмно-коричневых штор, прикрывающих окна, свет не мог проникнут в комнату, отдаваясь бледно-жёлтым светом, не способным осветить комнату мужчины.       Савелий лишь недавно вернулся с ночной смены, где-то пол часа назад, поэтому всё, что ему сейчас хотелось, это отдохнуть и выспаться. Дети уже проснулись, на часах уже пол одиннадцатого, так что они заняты своими делами, и беспокоить уставшего отца не будут.       Советский чувствовал себя помято, опустошённо. Рейх задел в нём что-то, что заставляет чувствовать себя разбитым. Он почему-то оказался прав. Рейх. Как-то он быстро и слишком неожиданно открылся ему, вывалив всё сразу. Это определённо было самым странным из того, что случилось. По итогу нациста увели к себе, всё-таки человеку нужно поспать.       Русский тяжело вздохнул и закрыл глаза тыльной стороной ладони. — Па... — послышался тихий голос из дверного проёма. Славянин поднялся на локтях и заглянул в дверь. В проёме стоял мальчик восьми лет. У него была светлая, как у русского кожа, зелёные глаза и рыжие волосы. Он был не высоким для своих десяти лет и слишком застенчивым. — Этан, что-то хотел? — коммунист рывком сел на кровати, глядя на ребёнка и мягко спрашивая. — Я... м... хотел показать... — Эстония замялся, теребя край своей футболки, за спиной что-то шелестело, что-то, что он прятал. — Ну так покажи, я весь во внимании. — По-доброму сказал Сава, улыбаясь. Мальчик кивнул и прошёл в комнату, доставая из-за спины бумажную собаку. Да, по крайне мере, задумка предельно ясна, должна была получиться собака. Кусок бумаги, кое-где подклеенный, раскрашенный, согнутый напоминал собаку, отдалённо, но всё-таки напоминал. — Вот... Лит сказал, что он некрасивый. — Ух ты, ну ты даёшь. Лит просто завидует тому, что не может так же. Сам сделал? — Мне Алекс помог вырезать... — Хорошая работа. — Русский улыбнулся, и положил руку на рыжую макушку мальчика, теребя его волосы. — Научишь меня? — глаза ребёнка напротив засияли, и на его лице появилась лучезарная улыбка. — Да! Пойдём!       Видимо ему всё-таки не дадут поспать.