Я не твоя собственность.

***

— Шах и мат.       После этого, достаточно радостного и твёрдого заявления от немца, коммунист поднял руку в примирительном жесте, показывая, что немец всё же выиграл и эту партию, и в этот же раз. Да, это далеко не первый раз, когда ему ставят шах и мат, после долгой, изнурительной игры с этим немцем, и не менее изнурительного процесса мышления. Оказалось, что немец очень даже хорош в стратегии, а шахматы — это то, что помогает развить стратегическое мышление. И он не то, что хорош, даже слишком хорош в этом. Штагер управлял фигурами, словно войском, и, признаться честно, Ермаков предполагает, что, если бы он был военачальником или каким-нибудь стратегом, а и того, политиком, он бы не удивился. Но немец переводчик. Видимо всё-таки не маленьких масштабов, раз приехал в Россию, да ещё и по работе, обладая таким талантом полководца. Да и то, что он может пользоваться такой штукой, как стратегия, говорит о том, что у него не мало ума. А это помогает русскому. Откладываются психические расстройства, связанные со слабоумием или мышлением. И немец, по-видимому, принципиальный логик. Во время игры в шахматы Союз узнал о нём много нового. Этот человек способен рассуждать на десять ходов вперёд, рассматривая каждый из десяти вариантов на десять вперёд и каждый из десятичных вариантов ещё на десять вперёд. Короче, эти десять можно повторять бесконечно и просчитывать до самого конца игры, что Рейх, собственно, и делал. Штагер словно управлял чёрно-белой доской и всеми фигурами на ней и, по всему видимому, ему это очень даже нравилось. Ему нравилось, когда всё идёт так, как он хочет, так, как он запланировал. Из этого, собственно, следовало и то, что он самолюбив, уверен в себе и вообще, любит свободу. Но здесь и сейчас он может почувствовать своё превосходство лишь во время шахматной партии, ведь как бы коммунист не старался (и это заключалось не только в том, что он не может просчитать на десять ходов вперёд), он не мог обыграть немца, который в ситуации не превосходил его. Ведь у коммуниста за стенами этого здания целая жизнь. Закончиться рабочий день, и он уйдёт домой, будет делать то, что захочет и как захочет. А главное, он совершенно свободен. А немец, он останется здесь. И завтра он тоже будет здесь, и послезавтра, и на следующей неделе он тоже будет здесь, также как через месяц, а может и через пять. И каждый день у него будет одним и тем же. У него просто нет выбора, у него нет свободы. Его даже жалко становится. У него нет перспектив, у него нет будущего, а главное, у него нет своей собственной жизни. А хотя, если так задуматься, его семнадцать умерших жертв всё-таки жальче. Ну, пусть почувствует, что он доминирует. Разве может русский лишить его такого странного, но всё же, удовольствия?       Кстати, коммунист тут подумал, может ему стоит прочесать этот, как его там называют... Интернет. Мало ли, может что-то он и найдёт о немце, ведь тот переводчик, и раз припёрся из самой Германии с визитом в Россию, значит он не просто какой-то там миру неизвестный, а вполне может быть и известный. Стоит ещё прочесать и прокуратуру, и суд, если уж совсем потребуется. — Ещё партию? — воодушевлённо спросил Рейх, вертя в руках белую фигуру поверженного короля, которому он, собственно, самолично только что и поставил эти заветные: «Шах и мат». Ему нравилось произносить это выражение, поэтому на его лице каждый раз в такие моменты расцветала довольная, но клыкастая ухмылка, показывающая, кто здесь на самом деле король. Его радовали эти незначительные победы, как маленького ребёнка, которому дали конфетку или подарили новую игрушку. Интересно было бы посмотреть, что будет с его лицом, если коммунисту вдруг удасться его победить. А хотя лучше не надо, кто знает, как будет после такого выглядеть лицо самого коммуниста, может он его как Тузик грелку порвёт. Этого русскому ещё не хватало. Не хочет он пока восемнадцатой жертвой становится, он ещё многое в жизни не сделал. Вот, например, мороженое зимой не ел. А если честно, то Савелий вовсе и не поддавался. Рейх превосходил его, поэтому, сколько бы Ермаков не старался, он не мог победить человека напротив. А ведь если так посмотреть, люди правду говорят; психи бывают умнее нормальных.       У Рейха же сегодня было чрезвычайно хорошее для него расположение духа. Мало того, что в последнее время он приходит на сеансы раньше и, к тому же, сам, так ещё и не сопротивляется, когда его хватают под руки, дабы лишний раз кого-нибудь на смерть не обрести, если Рейх всё-таки чего-нибудь да разозлиться; он в такие моменты лишь фыркает иногда или шипит, если его как-то не так тронут, но вовсе не вырывается и даже не пытается укусить кого-либо из санитаров. Может он уже просто смирился? Или он просто устал? Могло и надоесть вовсе вести себя как животное. Советам иногда казалось, что это его хорошее настроение ну уж точно ни к добру. После чего это началось? А, точно, после той игры в «вопрос-ответ», на вопросы которой нацист достаточно откровенно отвечал, без всякого вранья. А ведь он сам говорил, что ответит не на все вопросы, а по итогу, ответил на все. Союз его тогда проверил. Да, немец соврал, но ведь отчасти, да и не сильное было это враньё. Да и не враньё это по сути было. Он же не знал, насколько далеко Савелий зайдёт, какие вопросы будет задавать и как далеко выйдет за рамки личного. Штагер был уверен в том, что русский перейдёт сразу к делу, но нет. И Союз воспользовался этим, тем самым, проверив его на лживость, не заходя никуда дальше того, что он спросил. Но Савелий вроде никаких черт тогда не переступал. И вопросы по содержанию он так же менял, чередовал, так сказать. Но дальше не зашёл. Не настолько они близки, да и Рей бы не ответил. Надо, чтобы нацист ему сначала доверять начал, может тогда он и сам всё расскажет, ну или, по крайне мере, было бы просто легче выудить у него информацию.       Советский долго думал об этом, и всё же ему казалось, что немец так предрасположен к нему из-за того, что Союзу так «нравится смотреть на психов». Если это его мысль, наблюдение, суждение, которое он строго поддерживает, то есть это может и быть причиной, по которой немец так не агрессивен с ним, и пусть это ею и будет. Второго варианта у русского попросту нет. Не лезло ему ничего в голову, кроме как первого варианта. — Откажусь.       К слову, сам Савелий шахматы недолюбливал. Ну не любил он такие игры в целом. Что шашки, что шахматы, что нарды, что карты, что бильярд, что покер — это всё ему не нравилось что в подростковом возрасте, что и сейчас. Наверно, это от части из-за того, что будучи подростком у него не было времени проводить его в компаниях или с друзьями, и играть в подобного рода игры, ведь зачастую молодые парни, и не только парни, любят в такое поиграть. Коммунист в те времена учился на психотерапевта, так что ему вовсе не до этих детских, но абсурдно взрослых забав было. Он был слишком серьёзный, но не усидчивым ещё с детства, и это тоже послужило свою роль. Усидчивость он, к слову, в себе выработал, ведь без неё врачом, а уж психотерапевтом, точно не стать. Именно поэтому он и не любил такие игры, не видел в них ни смысла, да и вообще, в принципе, не видел в них ничего. Хотя, он отчётливо помнит, как в детстве его отец заставлял каждый день в одно и тоже время (и время он тоже запомнил — 15:50) играть с ним или с гувернёром (чаще всего с гувернёром, так как сам РИ был вечно занят, либо проводил время с разными женщинами, которых он менял, как перчатки в зимнюю стужу. Коммунисту больше всего в отце, уже в детстве, запомнилось то, что он был откровенным бабником) в шахматы.       Рей положил фигуру короля на стол и стал медленно перебирать все съеденные фигуры, складывая их в картонную коробку. Он выглядел сосредоточено, будто обдумывал что-то очень важное. В одну минуту его рука дрогнула, что не ускользнуло от взгляда русского, но лишь на секунду. Он быстро пришёл в себя и в более быстром темпе стал собирать участников войны, думая, что коммунист ничего не заметил. Тот сделал вид, что увлечённо что-то записывает в свой блокнот, чтобы подтвердить надежду больного. Костяшки на руках Штагера сильно выпирали при сжимание предмета и перемещении его в коробку, это русский заметил и невооружённым взглядом. Складывалось такое ощущение, будто человек напротив хочет задушить деревянные фигуры, а масса его тела настолько мала, что кости в буквальном смысле лезут наружу из-за такого сильного, со стороны действий, напора.       Коммунист позаботился о его питании, сосредоточив в нём больше витаминов и питательных веществ, чтобы в дальнейшем его худоба не переросла в анорексию, а то мучаться придётся в два раза больше. Да и с такой массой тела он может сильно заболеть, и обычная простуда станет для него адом. К слову, немец болел не часто, и это тоже радовало, так как с больным психопатом Савелию хотелось возиться меньше всего, и советский надеется, что ему не придётся застать немца болеющим. — Ты хорошо питаешься? — спросил Союз, не решив спрашивать про дрожь в теле. Она была вызвана какими-то внутренними факторами, в этом он был уверен, ведь в помещении было достаточно тепло, отопление, слава Богу, тут хорошо работало. — Ja. *Я.* — Невнятно ответил Рейх, не особо обращая на него внимание и, кажется, даже не вслушиваясь в вопрос. Он всё-таки о чём-то размышляет, о чём-то важном для него. — Это ты сейчас на русском или на немецком сказал? — смешок. Ариец быстро поднял взгляд, сведя свои брови к переносице. Славянин выдал ещё один смешок, попутно откашливаясь в кулак. «Юмористическая минутка для умственно отсталых», — так бы сказал Россия, который терпеть не может немецкий язык, которому их так тщетно пытаются научить в школе. — Это глупая и... совершенно не смешная шутка. — Грубо отрезал немец, запнувшись на середине предложения, чего ранее при их общении не бывало. Лишь в начале их знакомства он пару раз запинался, не более. Но вот глаза его никак не изменились. Что-то в них было слишком мягко для злости или даже грубости, которую он попытался проявить. Вышло на троечку. Но дело даже не в этом. В последнее время, даже не смотря на его предрасположенность, его выражение глаз никак не меняется. Они застыли в какой-то задумчивости, спокойствии. Это пугало и не подтверждало его покорность сему миру.       Вскоре все фигуры были собраны, также как и доска, сложенная пополам. Русский взял в руки две коробочки и, встав со своего места, пошёл к одному из шкафов и положил предметы туда.       Он не боялся, что Рейх на него нападёт. Тот не сильно агрессировал в его сторону, а о том, чтобы убить или покалечить его речи и не было. Тогда он сказал правду. Коммунист даже не боялся оставлять своего пациента у себя в кабинете наедине с самим собой. Было несколько случаев, когда во время сеанса нужно было выйти: Жуков или Алан что-то хотели передать, какие-то документы, заказанные им препараты прибыли, дети позвонили (хотя он настойчиво продолжает просить Алёну и Элен не звонить ему, когда он на работе) и тому подобное. Конечно, в первые разы русский сильно сомневался, стоит ли его вообще оставлять здесь одного, не опасно ли это для жизни окружающих, может было бы лучше, отправив он его в палату? Или впустив в кабинет санитаров? Один раз рискнул, и Штагер даже не двинулся с места, поэтому, чувство тревоги постепенно, но всё-таки пропало. Вот тебе и самый страшный пациент. Нет, у него конечно есть некоторые проблемы с раздражительностью или резкой вспыльчивостью, но это могут быть и черты его характера. А то, что он попутал возраст своего брата... Это, скорее всего, он запутался в русских цифрах, ну или подсчитал не правильно. Хотя семнадцать жертв. Если у него нет никаких психических заболеваний, в чём Сава очень-очень сильно сомневается, то эта психиатрия просто держит преступника от тюрьмы. И если бы ариец и вправду был не больным на голову, русский бы его сразу сдал. Одно дело, когда ты делаешь это по своей инициативе, но с психическим расстройством, другое дело, когда без него. Но русский не уверен и в том, что немец хочет убивать. Может у него не получается сдержаться. Хотя признаков шизофрении у него нет. Например, Тока Иширо убивала потому, что голос приказал и ещё внушил ей, что мир делиться на первосортных и второсортных. Китай это всё рассказывал ему. А вот на счёт Штагера русский сомневался. Он почему-то не хотел избавляться от своего врача, как он сделал с тремя предыдущими, и причина опять-таки была в том, что Рейху попросту интересно, что будет дальше. Своего рода эксперимент. Так что, опять-таки, тревога и страх пропали. Хотя факт того, что Рейх убил восемь человек только у них в больнице, оставался фактом. Почему он не убил никого, пока русский был здесь? Нет, это конечно хорошо, но почему? Может он на него хорошо влияет? Кстати, та пострадавшая девушка сейчас в порядке. У неё было сотрясение мозга, но она пошла на поправку. Рейху повезло, что она не умерла, а то бы его можно было поздравить с совершеннолетним количеством жертв. Ну в смысле, да... Тоже глупо выходит.       И именно в эту секунду, когда русский закрыл шкаф, в сознании его резко и неожиданно появился второй вариант, почему он ещё не был убит.

А если он мне симпатизирует?

      Такое, вполне себе, возможно. Но опять-таки этот вариант косвенно вытекал из первого варианта, так что по сути, всё может быть и без симпатии. Но разве может человек не испытывать положительные эмоции к человеку, с которым провёл столько времени?       Но коммунист так и не разобрался кое в чём.

Почему на него не подействовали транквилизаторы в тот раз?

— Рейх. — М? — немец повернулся в сторону голоса, когда русский уже подходил к столу и садился за свой стул. — Можно задать вопрос? — Вы его уже задали. — Рейх облокотился локтями о свои колени, которые, как обычно, были подняты на стул и прижаты к себе. Ему нравилось так сидеть, он чувствовал себя так комфортней. Они это уже обсуждали. — Валяйте. — Тонкие руки его обхватили лицо, пристально глядя на славянина без какого-либо интереса. Ему, кажется, становилось скучно. — Почему на тебя не подействовали транквилизаторы в тот раз? — Ермаков был серьёзен. Нацист разрешил задавать ему любые вопросы, так что, он последует его разрешению и спросит прямо. Но если тот не ответит, придётся самому докапываться или он может попробовать применить немного нетипичный способ добычи информации... — Так я тебе и скажу, ага, конечно. Мечтай. — Хорошо. — Савелий улыбнулся и сложил руки на столе. Нацист почувствовал, что эта улыбка ему ничего хорошего не сулит. — Вот тебе ультиматум: не скажешь — не будем играть в шахматы. — Вот тебе ультиматум: не будем играть в шахматы — я не буду разговаривать. — Быстро протараторил ариец, расплылся в клыкастой злобной улыбке, сразу соображая, что от него требуется. Всё-таки съязвил. Но глаза не поддерживали общего выражения его лица. Они как-будто были вырезаны с какого-то снимка, где Рей совершенно спокоен и безразличен, и вставлены в этот момент. Не выглядело всё это натуральным.       Коммунист ожидал нечто подобное, хотя нет, он был уверен в том, что Рей повторит за ним, поэтому внутри он уже посочувствовал немцу за свою злую шутку. Хотя она могла на него плохо повлиять, так что может и не немцу надо посочувствовать. — Ну, раз так, то думаю, на этом наш сеанс можно закончить. — Савелий демонстративно закрыл блокнот и, открыв ящичек под столом, убрал туда этот самый блокнот и ручку.       Немец был слегка ошарашен таким завершением, Союз это понял по приоткрытым губам, которые резко сомкнулись. Глаза его до сих пор не выражали ни единой эмоции. Это становилось уже ненормальным.       Не может быть, чтобы он терял эмоции, ведь в этом случае, он бы вообще не реагировал и не выражал никаких эмоций ни при любых обстоятельствах. Либо же у него редкое исключение, при котором эмоции сначала теряются на глазах, а потом и вовсе, в целой восприимчивости мира.       Пока немец недоумевал, пытаясь понять, что его врач замышляет, психотерапевт встал из-за стола и быстрыми шагами направился к двери и, приоткрыл её, что-то сказав санитарам, и те вошли, подхватили Рейха со стула и увели, пока он не понял, что вообще происходит. Криков не последовало, когда дверь закрылась, так что, по-видимому, парень так и не понял, что произошло. Он был сильно удивлён. Ему будто вызов бросили.       А вот русский решил, что на некоторое время сеансы прекратятся. Слишком мягок он с ним. Так они ни к чему точно не придут. Хоть этим поступком Савелий пошатнул и так шаткое доверие, но Штагеру стоит понять лишь одну вещь — всё не будет идти по его планам. Жизнь — это не шахматы. Пора немного выйти из свой фантазий и столкнуться с реальной ситуацией, со своей реальностью, которую Штагер, видимо, особо не воспринимал. Если он не будет слушаться, Советам придётся стать злым учителем математики.

***

      Электрический холодный свет освещал рабочий стол, то и дело мигая, чем немного раздражал русского. На вид и не скажешь, что он раздражался от этого, всё-таки его сложно вывести из себя. Из приоткрытого окна (решётка не мешало его открыть) дул прохладный поздний октябрьский ветерок, чуть раскачивая персиковые шторы, который Савелий недавно принёс из дома, чтобы не раздражать своего пациента чёрными прутьями, как в тюрьмах. Хотя пациент даже не раздражался от этого, лишь иногда косо поглядывал на окно, как бы отмечая, что это совсем уж по зверски, ставить решётки на окнах. Но этим взглядом не только решётки, но и шторы уже не одаривали почти пять дней. Через три часа будет пять.       Скрип ручки о поверхность документа не раздражал, лишь отгонял мрачную тишину, наполнившую помещение. Так что для Союза он был даже чем-то весёлым и радостным. Странно однако. Несколько стопок бумаги аккуратно красовались на краю стола, попахивая чем-то горячим. По ним совсем недавно прошёлся механизм принтера, который делал бумагу разгорячённей и придавал ей как-то странный, но приятный запах. Будто старые, полу сгнившие книги. Этими стопками советский и должен был занять себя сегодня вечером, но судьбою предоставилось занятие намного интереснее, чем заполнение каких-то там бумажек. Пришли анализы Штагера. И, ничего подозрительного в его здоровье не было. Никаких физических или генетических отклонений и чего-то подобного тоже не обнаружилось. Это разочаровало коммуниста. Не в том смысле. Он конечно рад, что с физическим здоровьем всё в порядке, но если бы у него были какие-то отклонения или какой-нибудь недуг, например, проблемы с почками, сердцем, лёгкими, кровеносными сосудами, то, разобравшись, мог бы проскочить вариант того, что данные транквилизаторы не подействовал из-за своего состава. Но нет. — Если бы где-нибудь... Транквилизатор действует как успокоительное. В дозе, которой ему вкалывают, обычно люди не могут вести себя так трезво. Но в тот раз... Не может быть, чтобы транквилизатор не подействовал просто потому что. Привыкания быть не может. Особенно то, что ему тогда ввели было сильное успокоительное со снотворным, даже если бы у него выработалось привыкание, он не смог бы устоять не покачнувшись. Но он не то, что не вырубился, у него рассудок даже не помутнел. — С такими размышлениями чиркал по листку бумаги Ермаков, то и дело заглядывая в документ с анализами. — Стоп... А что если... ему и вовсе не вкалывали транквилизаторов в тот раз? Хотя как это такое может быть?       Коммунист пару раз моргнул, обдумывая бредовость своей мысли. Но ведь такое и вправду может быть. Скорее всего, транквилизаторы могли подменить на менее действующие или вовсе, на какую-нибудь другую жидкость, только вот, кто это мог сделать? Только персонал может знать где лежит какой препарат и только этот же самый персонал может поменять ампулы. Но зачем кому-то поступать так опрометчиво и подвергать себя такой опасности? Разве не легче и лучше было бы вколоть ему это успокоительное, чем быть уверенным, что он не успокоиться. — Хотя если бы не я, он бы вёл себя спокойненько и вытащил бы я его оттуда всё-равно, так и не узнав, что транквилизатор не действовал, или его не ввели. Но его не могли не ввести. Я ведь поговорил с тем мед братом, и он вколол. Остаётся лишь один вариант. Кто-то подменил ампулу. Но на что? И когда? И кто это... — славянин почесал подбородок. — Мне его не введут. — Так называемый Ромео засмеялся, громко и пронзительно, уверено глядя на Жукова и остальных. Его улыбка говорила сама за себя. Ему нравилось быть психопатом. — Откуда такая уверенность? — Я вколол их всех Токе.

Ромео Моррети... Точно.

      Русский буквально подскочил с места и рванул из кабинета вон. Странно было видеть бегающего в психиатрии врача, но Савелию срочно нужно было проверить свои подозрения по поводу Ромео и всей этой истории в целом. Он был даже больше, чем просто уверен в том, что только, ТОЛЬКО Моррети мог поменять ампулу на что-то другое. Но вот вопрос, на что он мог её поменять?       А что, если весь тот цирк в первый день Савелия был спектаклем? Что если они специально устроили ту сцену в коридоре, что если они специально показали, на что способен Ромео Моррети? Что если это всё было ради того, чтобы сказать Ермакову жирными буквами: не вмешивайся. Как неудачно, тогда США сидел в изоляторе на вязках. Они ведь не предполагали, что у Рея появиться новый лечащий врач. Тогда бы Джоэль тоже участвовал в этом представлении, и может, даже, снёс русскому голову.       От этих мыслей шаг замедлился. Если это так, то даже как они узнали о том, что в их больнице вообще появиться русский? А хотя, японка. Она ведь их уши. Возможно Жуков кому-то сболтнул о новом сотруднике, а этот кто-то сболтнул так, что от Японской Империи это не скрылось. Что она могла сделать? Правильно, доложить всё своей компашке. Но разве могла она согласиться на то, что сделал КИ?       Коммунист остановился.       Тогда следует и Цинь Янью рассказать. Хотя очень сомнительно то, что Рейх бы позволил вколоть Токе транквилизаторы без её согласия. Он бы не пошёл на такую жертву, чтобы произвести впечатление. Значит Тока, скорее всего, сама пошла на это.       Советский резко двинулся с места, идя равномерными шагами. Приближаясь к кабинету француза, коммунист заметил движение и вскоре, убедился в нём. Лёгкие, но эхом раздающиеся шаги принадлежали Алану, который вышел из кабинета Мишеля. Щёки его горели, а тонкие пальцы сильно сжимали края документов, чуть ли не порванных на краях. Видно было, парень нервничал. — Алан? — позвал его Сава, наблюдая за тем, как парень вздрагивает всем телом и недоумевающе смотрит на русского. — Ох, з-здравствуйте, Савелий Е-Ермаков. Вы к М-Мишелю? — голос подрагивал то ли от волнения, то ли от стыда. Скорее всего от стыда. И Совок понял это достаточно быстро, ведь легко было сообразить, чем в кабинете могли заниматься француз и англичанин не совсем традиционной ориентации. Хотя, не знай он о том, на кого у них встаёт, он бы понял это лишь по одному виду Британии, который, видимо, сам был ошеломлён тем, что осталось в кабинете у своего коллеги. Советский Союз лишь хмыкнул не очень одобрительно (ну не любил он нетрадиционных, хоть и признаёт, что они такие же люди, как и он) и решил, что в их роман он лезть не будет. Этого ему ещё не хватало. — Приведи себя в порядок, тебе ещё до десяти работать. — Проходя мимо, и хлопнув его по плечу, произнёс СССР, второй рукой уже потянувшись к ручке двери и открывая её. Он краем глаза увидел, как Великобритания кивнул своей растрёпанной макушкой и поспешил удалиться.       Дверь открылась и русский вошёл в кабинет Франции. Тот как ни в чём не бывало, с широко растянутой улыбкой сидел за своим рабочим местом и, что-то напевая себе под нос, листал папку с документами. — А он довольно быстро отошёл, — подметил коммуняга. — Мишель, извини, что беспокою, нужно поговорить.       Мужчина достаточно статный, со слегка загорелой кожей поднимает свой зелёный весёлый взгляд на вошедшего. Француз имел привлекательную внешность, как и любой другой француз. У парня были пшеничные кудрявые волосы, вечно завязанные в небрежный низкий хвост; овальное лицо, которое украшала щетина; и вечно радостные не пойми от чего ярко-зелёные глазки, подмечавшие буквально всё и вся. Только вот, один из его зелёных глаз не видел. Как рассказывал сам Дюбон, левый глаз перестал видеть после того, как он очнулся в больнице, в которую попал из-за аварии. Ну напился он слегка под Новы Год, ну сел за руль и тут такой неждан. Но его не сильно беспокоила слепота на один глаз, он был всё равно радостей любого человека на планете Земля. — Что-то произошло? — приподнимая брови, но также лучезарно улыбаясь, спросил Франц, откладывая папку и глядя на вошедшего. Взглядом он пригласил русского сесть, что тот и сделал.       Коммунист опустился на стул, располагавшийся напротив стола и, положив руки на стол, сомкнул кончики пальцев в виде домика. — Что Ромео говорит о Рейхе?       Улыбка с лица европейца слезла и он, откинувшись о стул, поправил одну прядь назад. — Ничего нового. Всё также ограничивается тем, что Рейх очень умный и хороший человек, желающий им четверым лишь благого. — Франция остановился. — Что произошло? — Я тут думал, недавно... — Савелий задумался. Следует ли ему рассказывать о том, что привело его к размышлениям о способности Ромео выкрадывать и проворачивать фокусы с медикаментами. Решил, что не расскажет. — Помнишь случай с транквилизаторами и Токой? — Кивок. — Ну так я и подумал, из каких побуждений Ромео это всё вытворил, и... — Погоди. — Мишель резко встал и направился к выходу. Он открыл дверь и выглянул из неё, пока СССР пытался понять, что тот делает. Точнее даже не понять, что делает, а для чего. Ясное дело, смотрит, выглядывает того, кто мог бы подслушать. Франция вернулся и сел на своё место, наклонившись к Союзу, и оперевшись локтями о стол. Он продолжил тише. — Я понимаю, к чему ты клонишь. Может ли он вытворить такое ещё? — Ну вообще это не то, о чём я хотел бы спросить, но Да. — Да, безусловно. Пока здесь есть иглы, таблетки, ампулы, он без труда может выкрасть это из мед пункта. Как же он это делает? Тока. Она докладывает каждый раз обо всём. Я заметил это один раз. Прочитал по её губам, когда они общались в коридоре с Ромео. — Дюбон подмигнул. — Всё-таки полезно было учиться распознавать буквы по губам. Но не суть. Она рассказывает всё до мельчайших подробностей и, как я понял, она следит и за тем, кого когда где нет. Именно так Ромео и проникает в мед пункт и выкрадывает что нужно. Но я не могу предугадывать о том, когда он что выкрадет. Приставить к нему санитаров невозможно, это будет нарушение личного пространства, да и они за ним ходить везде не могут. Так что есть шанс того, что тот случай может повториться. — Это подтверждает то, что он мог провернуть такое с транквилизатором. Китай не говорил, что по этому поводу говорила Иширо. — Ты же знаешь, он скуп на слова. — Из француза вырвался какой-то подавленный звук и он вновь откинулся на спинку стула. — Он в подробностях не рассказывает, всё, что знаешь от него ты, знаю и я, и так наоборот. Не могу предположить, было ли это обоюдно. Ну, тот случай. — Ясно. — Славян встал со стула и направился к выходу. — Спасибо, ты мне кое-что разъяснил. — М? Да не за что. — Француз секунду колебался, но всё же спросил. — Брит, как он выглядел? — Не вмешивайте меня в свои любовные похождения. — Коммунист прикоснулся к дверной ручке. — Смущённо. Не развращай его.       Дверь закрылась, а Мишель на последнее лишь довольно усмехнулся.       Хорошо. Значит Ромео подменил транквилизаторы на что-то другое. Остаётся два вопроса. Первый, на что он поменял транквилизаторы? Второй, было ли Рейху известно то, что сделал его подопечный? Если да, то мог ли это быть его приказ? У них тут, как не посмотреть, иерархия какая-то. И Рейх вверху пищевой цепи. Ну по крайне мере в их шайке. Только вот, коммунист не улавливает лишь одного. Причём тут вообще Джоэль Клаури? Он, бесспорно, одна из пешек Штагера, но какую роль она играет во всей партии, не понятно. И к чему стремиться эта партия? На что они идут? Что они пытаются сделать? Вряд ли отогнать от себя всех, этого не получится сделать. Выбраться отсюда? Ну конечно как вариант, но они достаточно умны, чтобы притворяться здоровыми и выйти отсюда. Зачем же так жизнь усложнять?       С этими мыслями русский и добрался до своего кабинета. Так он и просидел там до часу ночи, работая над документами и всякими карточками.       В груди наростало какое-то щемящее чувство каждый раз, как в документе упоминалось то ли имя фамилия, то ли просто «пациент». Он не видел его пять дней. Они пять дней не проводили ни сеансов, ни виделись, ни пересекались, ничего. Рейх не рвался к нему и вообще его было ни слышно, ни видно. И это беспокоило русского. Он планировал не контактировать с ним минимум неделю, чтобы немец понял, что он не намерен делать так, как хочется самому немцу, чтобы тот в конце концов понял, что ему придётся делать так, как русский говорит, хочет он того или не хочет. Но почему-то Савелию было не комфортно. Он хотел увидеть его. Что-то ему не по себе стало. По зданию как будто прошёл холодок. По коже побежали мурашки.       В кабинет неожиданно ворвалась мед сестра, побледневшая как смерть и явно напуганная. — Савелий Ермаков, Штагер, о-он... У него начался какой-то приступ... — девушка не могла нормально сформулировать тот поток мыслей, который протекал у неё в голове.       Какой приступ? Что с ним могло произойти?       Савелий встал и вместе с девушкой побежал наверх. Здание будто оживилось. Отчётливо ощущалось копошение и пробуждение обитателей верхних этажей, что ничего хорошего не значило. Когда они почти добрались до нужного этажа, послышался крик. Пронзительный, громкий, холодный, но такой стеклянный, бесчувственный. Он кольнул куда-то глубоко в сердце, и кажется не только русскому. Его спутница на секунду остановилась, но направилась по лестнице вперёд. Послышался ещё один крик, больше похожий на вопль. И он принадлежал Рейху. Теперь он был болезненным, даже напуганным.       Выйдя с лестничной площадки, коммунист вошёл в коридор, который был освещён тусклым ночным светом. Похоже от всей этой ситуации лампочки лопнули от страха. В коридоре были санитары, пытавшиеся увести остальных пациентов от самой дальней двери коридора, но все и без них прекрасно знали, кто разбушевался. Направляясь туда, куда никто бы в своём уме не направился, коммунист краем глаза заметил и Китая, и Францию, пытающихся успокоить и увести куда подальше своих подопечных. Ромео что-то рычал на итальянском, а Тока смотрела на самую дальнюю дверь. Янь заметил Савелия и кинул ему что-то по типу: «Ни пуха, ни пера». Взбодрило, пока не послышался ещё один крик, громче, чем предыдущие. По коже прошлись мурашки. Что-то больно вонзилось в сердце и закололо грудь. Взгляд останавливается на двери, отделявшей его от своего пациента. Руки онемели, и он почти ничего не слышал. Почему-то мир вокруг него начал расплываться в никуда. Савелий поймал себя на мысли, что такое с ним происходит в первый раз. Из транса его выводит твёрдая рука санитара, пытающаяся остановить его. — Ермаков Са-... — Пропустите! — Савелий рывком открыл дверь в палату, даже не дав санитару возможности договорить, отгоняя всех от двери. Словно в зоопарке на зверюшку пришли посмотреть. Хотя ему было бы спокойней, если бы они зашли с ним, но как обнаружилось через минуту, внутри тоже было трое санитаров.       Парни не решались подходить к фрицу, сидящему в отдалённом углу помещения. На полу была размазана кровь, по стенам текли алые полоски, оставленные в жуткой агонии. Рейх сидел на коленях, вцепившись в стену окровавленными собственной кровью скрюченными пальцами, стёртыми до самых костей. Тонкие неглубокие царапинки виднелись на стене вокруг него. Он словно скрёб каменную стену, как кошка обои. Немец сидел спиной, опустив голову вниз и утыкаясь ею в стену. Мелкая дрожь проходилась импульсами по всему его телу, заставляя содрогаться и со скрипом двигать пальцами, буквально воткнутыми в стену. Они держались за камень высоко над головой и эта поза, должно быть, доставляла мышцам дискомфорт и онемение. Но носитель этого тела так пытался абстрагироваться от всего мира.       Коммунист медленно подходил к нему, чувствуя страх, отчётливо витавший в воздухе. — Рейх, пожалуйста, посмотри на меня... — тихо попросил русский, показывая ладони, также медленно продолжая двигаться к своему пациенту. Но ему не отвечали. Нацист лишь судорожно вдохнул воздуха, ещё сильнее напрягая пальцы. Казалось, он словно пытался полностью избавиться от ногтей. И надави он чуть сильнее они точно сломаются вдвое, а может и втрое. — Рейх, пожалуйста, успокойся и расскажи, что произошло...       В эту секунду Штагер резко и рвано развернулся лицом к посетителю. Савелий замер. Это лицо... Дрожащие разодранные в кровь губы приоткрыты, для того чтобы что-то сказать, но видно голос уже успел охрипнуть, и немец сейчас никак ему не ответит. Коммунист никогда не видел такого жаждущего крови взгляда. Его серые глаза светились и наливались кровью. Хотя, возможно это всего лишь его воображение, но выглядело это очень реалистично. Всё его тело сковал лёд, он оцепенел, не в силах дёрнуться. Кажется, по лбу застучал холодный пот. Санитары позади тоже онемели, не находя в себе силы скрутить психа. Нет, сейчас это не поможет. Так пострадает больше людей. Союз должен его успокоить. Только вот...

Как двинуться с места?..

      Рейх смотрел на него взглядом, режущим его тело насквозь. Русский даже почувствовал боль от этого взгляда. — Рейх, тебе нужно успокоиться... — Ермаков пересилил себя и шагнул парню на встречу. — Подумай о ФРГ и ГДР...       Крик, протяжный и настолько громкий, что кажется даже здание содрогнулось. Штагер в неверии судорожно трясёт головой и глотает воздух, резко впиваясь в самого себя. — Успокоительное! Срочно! Большую дозу! — только успел скомандовать советский, как нацист впился пальцами себе в горло. Один из санитаров среагировал быстрее, чем сам врач. Он подбежал к немцу, хватая его руки, дабы всё это не закончилось летальным исходом, но он явно не ожидал того, что его опрокинут на пол и укусят в шею. Мужчина вскрикнул, когда акульи зубы вонзились в шею, а взятый шприц из угла комнаты вонзился в него. Подойти было невозможно, нацист мог запросто воткнуть иглу любому подошедшему. По зданию пронеслась волна жутких и болезненных криков. Улыбка на лице была хищной и довольной. — РЕЙХ, ПРЕКРАТИ! НЕМЕДЛЕННО! — это всё, что мог тогда выкрикнуть коммунист.       Рейх на секунду замер, жуткая улыбка спала с лица. И неожиданно всё стихло. В помещение влетели ещё несколько человек и два санитара оперативно схватили немца и ели оттащили его от своей жертвы, изуродованной иглой от шприца. В комнату вбежал врач и ещё несколько людей. Дальше всё было мутно, как за толстым стеклом. Кто-то что-то кричал о том, что пострадавший мужчина не дышит, подоспевший врач и ещё несколько человек вывезли тело мужчины лет тридцати из палаты. Рейха крепко держали, пока мед сестра вводила тому, как и было сказано, большую дозу успокоительного. Тройка болезненно зашипел и выронил из руки шприц, который Союз поспешил подобрать.       Ермаков заглянул в лицо парню напротив. Глаза закатились и немец потихоньку отключался, судорожно вздыхая. Успокоительное ему явно помогло. В этот раз. Он не чувствовал боли ни от транквилизаторов, ни от исцарапанных рук и сломанных ногтей, от лёгких царапан на лице и сильных на горле. Он дрожал не в силах совладать ни со своим телом, ни со своим разумом. — Уведите его в изолятор. Обыщите карманы на наличие колющих и режущих предметов, когда он проснётся, будет бушевать. Сообщите мне. — Эти слова дались с трудом. Коммунист бы хотел забрать его, обессиленного и разбитого изнутри, но не мог. Сейчас окружающим, и самому Рейху будет безопасней в изоляторе, там, где он никому не навредит, а главное там, где он не навредит себе.       Его что-то настолько сильно напугало, что он разбушевался. Ему было страшно, до безумия страшно от самого себя. Его взгляд принадлежал ему, но это был не он.       Почему он так отреагировал на своих детей? Упоминая их, славян надеялся пробудить в нём чувство чего-то хорошего и, это чувство бы остановило его. Но он не то, что никак не отреагировал, он стал агрессивней. Что с ним происходило остаётся известно только самому Штагеру да Богу.

***

      На душе было тяжело. Что-то очень сильно давило в области груди, не давая спокойно покурить. Да и головная боль тоже не ослабляла хватку. Глаза сильно ныли, никак не могли расслабиться, но закрываться не хотели, также как и разум, который был где-то далеко в облаках.       Вместе с клубом белого дыма в утренний воздух вырвался тяжёлый вздох.       Савелий стоял на балконе своей квартиры, находившейся на четвёртом этаже, оперевшись локтями о перила. В свисающей с перил руке у мужчины была сигарета, наверное, по счёту она была уже восьмой. Русский смотрел на то, как солнце поднимается и окрашивает небо ярким светом, отгоняя тьму. Утренний мороз щекотал щёки и нос, всё-таки давая Саве немного обмякнуть, почувствовать себя живым.       Он много раз видел, как пациенты на его глазах убивают кого-то, но в этот раз такая ситуация отложила на нём большую вмятину, не давая вернуться в реальность. Ему было больно видеть на месте психа... Рейха. Почему-то ему стало тяжело от осознания того, что это был именно Рейх.       Эхом раздался звук соприкосновения воды с металлом. Коммунист опустил взгляд на перила, на котором уже расплылась капля. Вторая. По щекам медленно скатывались холодные слёзы. — Похоже, я сошёл сума... — Ермаков усмехнулся, закрывая лицо рукой. Слёзы лились по щекам, видимо, не желая останавливаться.       Сигарета упала куда-то вниз. Не важно и куда падали слёзы.

***

      Дверь кабинета открылась, и в помещение вошли трое человек. Парня посадили на стул и привязали к нему ремнями. Это было необходимым в связи с последними событиями. Санитары кивнули и покинули кабинет, закрыв за собой дверь. — Здравствуй, Рейх.