Глава 8. Это не правильно. Во всех смыслах.
15 мая 2022 г., 01:08
***
— Ты хотел поговорить, верно? — Да… — Хорошо. — блокнот откладывают в сторону, а руки кладут друг на друга, как это обычно делают первоклассники в школах, сам же Ермаков чуть наклоняется к пациенту и с трудом, слегка приподнимает уголки губ. — О чём бы ты хотел поговорить? — О том, что… в тот раз… Там было. О том, что там было. — язык заплетался, слова беспорядочно слетали с уст, не желая связываться в предложения. Но Рейх пытался. И коммунист его понял. Он хочет, чтобы его спросили, чтобы он рассказал. — Что же тогда произошло? — Я… видел их. — Кого ты видел? — Нет… нет… Это было… Что… Было не кого. Воспоминания. Стары воспоминания. Они… тогда они… Мне они не понравились. — Рей говорил медленно, ставя долгие паузы между словами пытаясь связать их в предложения. И это давалось ему с большим трудом, в тоже время, он пытался не забыть, о чём они вообще говорят. Мысли расплывались и уносились куда-то далеко, прежде, чем немец мог запомнить их содержание. — Людям часто не нравится то, что они видят. Это совершенно нормально. — Я знаю. — звук падения заставил Рейха, вздрогнувшего всем телом, и Савелия опустить свои взгляды на пол. Коммунист тихо вздохнул, а перебинтованные пальцы немца согнулись, пытаясь нащупать в воздухе предмет, до этого вертевшийся у него меж пальцев. Сознание и мышечная память говорили о том, что карандаш у него в руках, но его не было. Зрительная память же не давала немцу понять, в руках карандаш или всё же нет. Он даже, кажется, забыл, что у него в руках вообще был карандаш. — Он упал, Рейх. — спокойно произнёс Союз, наклоняясь и выуживая карандаш из-под стола. Он мягко опустил его на стол, придвинув к парню напротив, если тот вдруг захочет вновь его взять. — А… Да. — Молчание. — Ты не помнишь содержание своих воспоминаний? — Союз поднял тяжёлый (не от не приязни, ни в коем случае, просто ситуация почему-то коммунисты была не комфортна, и он заметно устал от вечных размышлений, выглядя теперь слегка подавлено) взгляд на Штагера, чуть наклонив голову влево. Фриц выглядел плохо. Бледная кожа на лице покрывалась какой-то сумрачной тенью, становившейся ярче из-за синих мешков под глазами. Немец не мог спать, его сознание пыталось огородило его ото сна, за которым скрывалось пробуждение воспоминаний, далёких и неприятных для немца, тех из-за которых он мог просыпаться в агонии и забывать где он находится, впадая в ужас и страх. Губы, покусанные, налившиеся кровью, наверно, вряд ли когда-нибудь заживут. Конечно, если он перестанет терзать их в ближайшее время, шансы есть. Но к сожалению, у русского не получается избавить пациента от этой вредной привычки, которая появилась у него с недавних пор. А глаза… Кажется, они совсем уже не живые. Полопавшиеся капилляры, наверняка, были единственным, что доказывало то, что он не кукла, а человек. А ведь глаза были и в правду кукольные. Мёртвые. Мутного серого цвета, смотрящие куда-то сквозь тебя. Они были также красивы, как и в начале их знакомства, но, казалось, покрытые пеленой они были более обворожительными. Настолько они были прекрасными, выглядя такими не живыми, что на них только и хотелось, что смотреть. Вырвать и смотреть в них, утопая так глубоко, как только можно было утонуть в чьих-то глазах. Рей медленно становился оболочкой. Он начинал просто существовать. Он прекращал жить. И Савелий никак не мог остановить этот процесс. Здесь он бессилен, не способен помочь ему, как бы сильно он этого не желал. Деменция обнаружилась слишком поздно, и слишком резко она начала прогрессировать. Он может лишь оттянуть его страдание и заглушить боль, помогать продолжать жить. А от осознания этого факта, к горлу подступал противный ком, а скопления воды на кончиках ресниц так и желали обжечь щёки и соприкоснуться с полом, с характерным гулом, который в последнее время по ночам становился отчётливей и громче. Ему уже просто нельзя помочь. Ариец умирал. Умирал изнутри. Его личность распадалась, словно ваза, битая ваза. И эту вазу уже нельзя склеить, ведь если взять осколочек, то ты и не заметишь, как сам поранишься. Это принесёт лишь ещё больше вреда; и тебе и вазе. И казалось, фриц сам это понимал. Он прекратил притворяться. Перестал отнекиваться или делать из себя такой умный вид. Перестал вести себя в какой-то мере вульгарно, высокомерно и так, словно все вокруг него — олухи. Он с самого начала знал, что с ним, и он знал, что ему уже не помочь. Слишком поздно. Слишком слишком. Русский открыл досье своего пациента, ещё раз убеждая себя в безвыходности ситуации, которую он не хотел считать таковой. Но ведь он сам поставил ему диагноз, грех теперь жаловаться.«ФИО: Штагер Рейх Генрих. Возраст: 24 года. Рост: 167 см. Вес: 58 кг. Место жительства: Германия, Берлин. Диагноз: тяжёлая корково-тотальная атрофическая деменция.»
Деменция — приобретённое слабоумие, стойкое снижение познавательной деятельности с утратой в той или иной степени ранее усвоенных знаний и умений, затруднения или невозможность в приобретении новых навыков. Деменция — это распад психических функций, распад, деградация личности, сопровождаемая потерей памяти. Деменция, выявленная у Рейха тяжёлая. Корково-тотальная атрофическая деменция. Корковая означает, что в коре больших полушарий происходили генерализованные изменения. Тотальная характеризуется постепенным распадом личности. По мере прогрессирования заболевания снижаются когнитивные способности, нарушается психоэмоциональная сфера. Тотальная деменция появляется на фоне опухолевых образований головного мозга, а также в качестве последствий острого нарушения мозгового кровообращения. И у европейца это второе. Атрофическая возникает в связи с первичным поражением нейронов головного мозга. Не поверите, но главврач любезно помог с определением точной деменции. Одолжил у своего друга парочку приборов на вынос, так сказать. Ой как заморочился то, но, как сам сказал, не зря. Жуков был рад диагнозу, не самой болезни конечно, а лишь тому, что её обнаружили, не меньше самого Ермакова. Только вот...Это смертельно.
Кажется, именно то, что он умрёт, делало Советам плохо, кололо сердце и сжимало что-то внутри. Каждый раз, задумываясь об этом, он давился слезами, сам не понимая, почему так реагирует на смерть. Безусловно, ему было жаль его. Никто никогда не заслужит такой смерти. Русский хотел бы просто прижать его к себе, крепко, обнять и, никогда не отпускать. Особенно на тот свет. Хотелось поддержать его не на уровне врач — пациента, а как человек человека. Но такого никогда раньше он не испытывал. Сава всегда хотел помогать людям, поэтому и стал именно врачом, и именно психотерапевтом, но никогда он не ощущал желания обнять своего пациента и сделать что-то, что обычно врачи не делают. Рейх нравился ему не только как человек, как личность, по крайне мере, та, которая была. Сейчас её нет. От его личности почти ничего не осталось. А человеком он был не таким уж и плохим. Даже не смотря на то, что убивал. Не смотря на это, не смотря на то, что виновата болезнь, он, конечно, не мог сказать, что Штагер ангел, все мы не без грехов, но он не желал ему такой участи. Он слишком молод, ему рано уходить. И Савелию он не только симпатичен, он не только банально привязался к нему за столько времени. Кажется, он любил его. И это было не правильно. Настолько, что социалист стал себе отвратителен. Он не мог поверить в то, что влюбился. Влюбился в кого-то после всего, что у него когда-то было. И не просто влюбился, влюбился в парня из психиатрической больницы, который на 17 лет моложе него самого. Ермаков долго не мог это принять. Но в итоге, смирился. Глядя на её фотографию, ему казалось, словно она была и не против. Она так радушно улыбалась ему, так тепло смотрела на него. Разве могла она возненавидеть его за это? Нет, не могла. Ведь она уже мертва. И даже если она и в правду где-то там, смотрела на него с неба, она была бы рада за то, что он смог отпустить её, смог выбраться из этой петли. Это было не компетентно с его стороны, но ведь никто не говорил, что он кому-то расскажет об этом и как-то будет показывать это фрицу. Нет. Никогда в жизни. Ему не дозволено. Может… Нацист сам пришёл к нему. Точнее, его привели санитары. Но по его просьбе. Парень уже не мог координироваться и не находил дороги вообще никуда, поэтому самостоятельно дойти куда-то было достаточно затруднительно для него и, в тоже время, опасно, особенно если в процессе поиска пункта назначения, он вообще забудет, куда шёл. А если ему попадётся ещё и человек, то будет плохо. Не только с координацией были проблемы, но и с ходьбой, поднятием предметов подтягиванием рукав одежды. Его память, речь, координация и мышление сильно пострадали. И это безвозвратно. Он на последней стадии, а значит, этого уже не вернуть. Можно лишь заставлять его мыслить временами, что русский и делал: давал простые пазлы, играл с ним в шахматы и шашки, давал задачки из школьного курса математики. После многочисленных тестов и разговоров по их сценарию, стало относительно понятно, что с ним. Догадка Союза была твёрдо подтверждена через неделю, когда он окончательно и точно мог сказать: деменция. И он сообщил об этом Рейху. Но тот не удивился, лишь помолчал минуты две и повёл плечами, мол: «Я и так знал. Америку мне будто открыл». Навязчивых мыслей у него с самого начала не было, он просто был перфекционистом, а точнее, его болезнь была временем жутким перфекционистом. А если говорить уж точно-точно, это были одни из первых ярко выраженных его потерь памяти в итоге выливавшимися в стресс и самооборону в ходе неизвестности своего местонахождения и окружения. Почему-то то, что его тогда присякли немного встряхнуло его, и нападения закончились, закончились и его потери. Нацизм никакой роли в нападениях тоже не играл. Немец оказался не типом, жаждущим насилия и жестокости, у него просто были немного другие взгляды на то, как должно строиться государство, кто в нём должен быть и так далее. Он нападал на людей, когда забывал, когда забывал всё, что мог знать. И ему становилось страшно. Парень просто пытался защититься, а по его словам, галлюцинации, которые преследовали его ещё очень давно, могли повлиять на такую острую реакцию к единственным движущимся объектам вокруг — людям. Единственное, о чём мог отчётливо рассказывать ариец, это о своих галлюцинациях. Они были у него и зрительные (образы цветных сцен или действий), и тактильные (ощущение несуществующих предметов), и вестибулярные (переживание чувство падения), и телесные (ощущения тока в теле или прикосновений рук). — Там был… Отец… Он был там. Это было неприятно, страшно и больно. Очень… Немец знал обо всём, когда ещё был в более менее здравом уме и пытался бороться с этим самим, но не вышло. А под давлением страха окружающих, он вёл себя так, как вёл. Показывал себя ненормальным психопатом жаждущим просто крови, кидающимся словами, чьё поведение было довольно самодовольным и импульсивным, хоть и в окружении Союза спокойным и уравновешенным.***
— Ну а потом Шень уехала. Недавно она писала мне, но я так понял, она не желает меня видеть. — Китай открыл шкаф и начал рыскать в поисках соли. — Третья полка. — коммунист открыл холодильник и вытащил три яйца. — Тебя очень сложно перенести, я не удивлён в том, что Шень сбежала от тебя. — Говоришь так, будто не я сейчас у тебя дома, помогаю приготовить чёртов пирог. — шутливо обижаясь, произнёс Янь и, всё-таки отыскав соль, закрыл шкаф. Мужчина взял яица из рук русского и разбил их в миску. — Я не просил учить меня готовить пирог с корицей и лаймом. — Но я стою здесь и учу тебя готовить пирог с корицей и лаймом. — КНР прыснул в кулак и начал готовить тесто, пока Союз мыл и очищал лаймы. Делал он это как-то вяло, устало, и его друг это прекрасно видел. Он знал, что коммунист сейчас немного переживает за своего пациента. И не только переживает, КНР заметил кое-что ещё. Понедельник 19 декабря порадовал своим неожиданным визитом гостя в обитель советских. Дети уже были в школе, когда Цинь припёрся к русскому в дом, стуча зубами от холода. Савелий слегка удивился приходу китайца, который развеял его мысли, видимо, воспринявший вчерашнее предложение, всерьёз. Ну они заговорили о еде после работы, с кем не бывает, и, как-то так вышло, что китаец обещал научить своего друга готовить этот странный по сочетанию вкусов, пирог. — Твои дочери не приедут на Новый год? — попытался заговорить Республики, развеивая долгое молчание. — Нет. Хаула занята, а Ясиро до сих пор живёт с Шенью, поэтому, вряд ли она приедет ко мне. — Можешь прийти к нам, только стул принеси. — секундное молчание. Славян и сам не понял, как выкинул не хилую такую фразу, и комната залилась смехом. — Обязательно! — воскликнул азиат и достал блендер. Минут пять они пробыли в тишине. — Ладно, — вытирая руки полотенцем, говорил Ермаков, — я пойду за Этаном, у него скоро закончатся уроки. — Не заблудись в снегах. — Очень смешноооооо.***
— Это бесполезно! — прорычал парень, глядя на человека помладше. Он явно злился, но, видимо, на самого себя. То ли от безвыходности, то ли от собственного упрямства, сам он не понимал. — Если мы оставим его здесь, это будет не то, что нечестно, это будет не уважительно по отношению к нему! — воскликнул второй парень не менее зло, разводя руки и прибавляя что-то на иностранном языке. — Я говорил с ним вчера, он просит оставить его! Он сказал, что больше не может думать, что больше не может! — Джоэль! Мы поклялись! — NO. I WASN’T SWEARING. — американец схватил парня за ворот больничной рубашки и притянул к себе, глядя в его глаза своим пронзительным взглядом. — Наш разговор перестал быть приватным. — подала голос девушка и открыла дверь, на пороге которой стоял Штагер, придерживаясь за стену. — Ромео... Я... Правда сказал ему оставить меня. — немец смотрел, можно сказать, на единственных своих друзей. США отпустил итальянца, на вид успокаиваясь, складывая руки на груди, и уводя взгляд. Ему было стыдно за себя. Тока же смотрела на парней, не понимая, что они всё-таки решили. — Но!.. Рейх, я не оставлю тебя здесь!.. Только не тебя!.. — медленно подходя к нацисту, говорил Фашистская Италия. Под конец он просто ухватился за его плечи и опустил голову. — Ты же знаешь, что так будет лучше для всех. И для меня. Мне некуда возвращаться. Да и... смысл? — поток мыслей был настолько ясным, что национал-социалист даже не запнулся. — Я тебя не оставлю!.. Пожалуйста!.. — Моррети поднял голову, лишь сильнее сжав пальцы на плечах друга. В его глазах читался неподдельный страх и какая-то надежда на то, что немец всё же пойдёт с ними. — М-мы!.. Можешь поехать со мной в Мексику. Или в Бразилию. Без разницы! Просто пойдём с нами. — Нет. Прости. — рука легла на руку фашиста и чуть сжала её убирая со своего плеча. — Вам лучше действовать быстро. В... Новый Год здесь... в здании... тут будет больше персонала одновременно, но они будут сосредоточены на... алкоголики... те которые... наркологии. Так что у вас есть время либо в канун, либо через день-два. И нам лучше не пересекаться, а то... — Рей резко замолчал. Кажется он забыл о том, что говорил, ведь по его взгляду можно было понять. «А что мы тут делаем?» — немой безответный вопрос. — Я доведу его. — произнесла японка и посмотрела на парней. ЯИ взяла Тройку под руку и медленными шагами эти двоя направились из палаты к Рейху. — Я спрятал всё там... — произнёс южный, после того, как те двое удалились. — Я тоже не хочу его здесь оставлять. Но он хочет этого. Я не в праве ему указывать. — Произнёс старший Клаури и сжал руки в кулаки. — Это не правильно... — Увидимся завтра, когда птичка будет в гнезде, на востоке от Марса.
Примечания:
автор: всем дня, ночи! эту главу можно считать переходной из фазы «чё надо?» до фазы «ох чёрт, я тут подумал, ты...». КХЕМ.
мне хотелось бы посвятить главу взаимоотношениям между нашей шайкой «убийц», но я подумала, что достаточно будет просто этого. что-то намечается. и да, Совочек то уже немножко так влюбился. ну или не немножко, кто ж знает ƪ(˘⌣˘)ʃ
советую послушать https://youtu.be/wJWksPWDKOc , чтобы понять не только то, что видит Рейх, но и то, что он чувствует}
буду ждать комментов, потому что я их ем на завтрак, обед, ужин, а точнее, я изголодалась уже вся.......
