Я не твоя собственность.

***

— ВЫЗОВИТЕ СКОРУЮ, СРОЧНО! — И ЗВОНИТЕ В ПОЛИЦИЮ! ТРОЕ УБИЙЦ ГУЛЯЕТ НА СВОБОДЕ. — МЫ НЕ СМОЖЕМ ОСТАНОВИТЬ АРТЕРИАЛЬНОЕ КРОВОТЕЧЕНИЕ. — АЛАН! УМОЛЯЮ ТЕБЯ, ТОЛЬКО ДЕРЖИСЬ!       По зданию носился перепуганный персонал. Каждый говорил друг другу что-то, но в общей массе голосов и звуков смысл, конечно же, не улавливался. Было сложно что-то понять в общем гуле, смеси звуков, разных составляющих всего, что происходило в данный момент. И казалось, что эта шумиха не уляжется. А ведь паниковал не только персонал, но и пациенты, которые были явно встревожены из-за того, что произошло. Запах железной крови витал по всему зданию, не давая даже детскому отделению спокойно поспать. Алая кровь медленно капала на кафельный пол, сопровождаясь характерным трезвонящим, жутким, но в тоже время таким привычным и в некой мере приятным звуком.       Рейх смотрел на всё это со стороны, отчётливо понимая в это мгновение лишь одно:

Теперь я один.

      Союз стоял посредине коридора (беспечно), мешая всем пройти, но никто не смел жаловаться на него в тот момент. Сейчас было не до этого.       Врач смотрел на своего пациента, что стоял у дверей, выводящих на лестничную площадку. Он смотрел на него, словно крича в немой попытке о помощи. Он не понимал. Кажется, уже совсем ничего не понимал. Если Третьему было известно о побеге, почему он не сбежал с ними? Если не было известно, то почему он так спокоен и опечален? В конце концов, почему они его бросили?       Тяжёлый взгляд парня поднялся на врача, колеблясь на месте, чуть задерживаясь на глазах русского. Держась за стену, немец медленно разворачивается и выходит на лестничную площадку. В последний момент он качает головой.       Коммунист секунду колебался, но быстрыми шагами последовал за европейцем.

***

Некоторое время ранее.

      До дня рождения Третьего Рейха (по его собственным словам о самой дате), оставалось всего шесть часов. 25 декабря немцу стукнет целых 25 лет. И конечно же, коммунист, как порядочный человек со странными к пациенту чувствами — ладно уж, второе всё-таки не будем воспринимать всерьёз — должен был поздравить человека с праздником. Ну, любой нормальный человек бы поступил так — поздравил знакомого с днём рождения. Да и нацисту будет приятно, наверно, ведь день рождения, как никак, праздник, с которым его не поздравляли как минимум два года. Так что Савелию пришлось знатно напрячься, чтобы найти самый подходящий для этого человека подарок. И он, кажется, был доволен собой, потому что его приподнятое настроение — это, конечно же, хорошо, ведь в последнее время, а именно после установки диагноза, врач ходил, словно холодная глыба льда. Ну или кошка в воду опущенная. Как хотите. Любая подобная метафора здесь будет к месту. Как сказал Тимофей — рад в квадрате. Не то, что рад, а то, что в квадрате. Русский тогда хохотнул, а за ужином продолжили возводить «рад» в степени. Ко всему прочему, ещё и приближался Новый Год, поэтому русский был рад в двойне (странно тогда выходит, рад х2 в квадрате). Он любил этот праздник, хоть в детстве и никогда не получал подарков от Деда Мороза. Конечно же, он ещё совсем ребёнком понял, что никакого дедушки, живущего на северном полюсе, обожающего шоколадные печенки и молоко, катающегося на санях, запряжённых оленями, работающего с гномами, делающими игрушки для детей — нет, но всё равно каждый год с нетерпением он ожидал этот светлый, согревающий душу, праздник. Ему повезло с тем, что его дети — нескончаемый поток теплоты и радости, маленькие комочки счастья — также сильно любят Новый Год. Это наверно у них наследственное. О, особенно ёлку наряжать, это же прям вообще, самое весёлое в этом празднике. Десерт, как говорится. Особенно когда кто-то из детей что-то ломает вдребезги, это же вообще самый самый кайф. В доме поднимается разочарованный гул, и, даже, мат, если игрушка была слишком старой и дорогой для них. А потом можно услышать звук смачной пощёчины, если конечно, виновник разбившегося предмета начинает оправдываться, мол, ну, ничего. А дальше снова гул, а потом дом заливается заразительными смехом, потому что кто-то решает снизить давление в помещении. И тут все резко вспоминают и про ёлку, и про еду в духовке. И даже про осколки на полу, на которые кто-то да и наступит с таким усердием, что как-то раз русскому пришлось пол дня искать хирурга (искать — потому что 31 декабря, знаете ли, не работают люди).       Но вернёмся в серый кабинет Ермакова. Настенные часы сейчас показывали пять часов вечера. Русский сидел в своём кабинете, разбирая накопившиеся стопки документов, которые, как ему казалось, никогда не закончатся. Особенно после того, как Алан принёс ему ещё пачку со взглядом, полным неподдельного сочувствия, Савелию показалось, что, сегодня его сну можно сказать: «Пока!» И завтра тоже... наверно. Хотя, он ведь уже попрощался со сном. В общем, коммунисту некогда было отсиживать свой зад на стуле и ничего не делать, поэтому он просто работал. Что же ещё можно делать на работе? Правильно. Работать. Только вот, работать спокойно он не мог — неприятное чувство не покидало его. То ли тревога, то ли ещё что, он не совсем понимал, что чувствовал. Да и обычно, предчувствуя опасность, люди не всегда понимают, что они ощущают при этом. Так что, возможно, это была даже не опасность, а просто что-то смешанное, от усталости, наверно. Но сознание било тревогу, хоть ничего, как обычно, и не происходило. Конечно же можно было списать это на усталость. Всё-таки кофе взбадривает лишь физически, не морально. А когда ты принимаешь его не в малом количестве, счастья, согласитесь, маловато. И казалось бы, чего тут такого, но предчувствие Союза ещё не разу не подводило его, хотя много раз хотелось, чтобы всё-таки подвело. Ведь ощущение чего-то не известного, но неизбежного всегда пугало и будоражило сознание. А с профессиональной стороны славян не мог ошибиться, говоря о том, что чувствует тревогу и, кажется, начинает возбуждаться тем, что ждёт его. Физически он совсем не устал, а значит тело продолжил получать адреналин. И зря.

***

      Очнулся Савелий только тогда, когда часы показали десятый час. А точнее, тогда, когда свет в помещении начал мигать. Славян поднял голову, вглядываясь в лампу, свисающую с потолка, но никаких признаков перегорания она, естественно, не проявляла. В учреждении это было под учётом и строго наблюдалось, так что не было вероятности того, что лампочка была, или в скором времени будет, не рабочей. Чуть опустив голову, русский как раз таки и обнаружил время, которое, как уже говорилось, показывало десять часов ночи. Да, славно он, конечно, поработал.       Русский, в свойственной себе манере, потянулся, чуть откидываясь на спинку стула. Вернувшись в прежнее положение, мужчина почесал подбородок указательным пальцем, вчитываясь в документ, лежащий перед ним. Но спустя секунду, вчитываться уже было в нечего. Свет потух. Помещение погрузилось во мрак. — Не могла же лампочка перегореть? — вставая с места, пронеслось у Савелия в мыслях. Он по памяти обошёл стол и направился к шкафу, руками нащупав нужную дверцу и открыв её, достал оттуда фонарик. Включив его, социалист навёл луч обжигающего глаза, уже привыкшие к темноте, света на ламповую панель, находящуюся на потолке. — Странно.       Лампочка в панели не перегорела. Напротив, она была в целостности и вряд ли бы закончила так скоро. Неужто отключили питание? Или какой-то сбой? С пациентами всё в порядке? Стоит ли проверять Штагера? На минуту Савелия охватила лёгкая паника, туманящая разум, но мужчина быстро опомнился. Рейх, как и другие, уже должны спать, и свет во всех палатах также должен быть выключен, как и в коридоре, за исключением красных ламп. Так что со Штагером всё явно в порядке и волноваться не о чем. А вот первый этаж оснащается светом и электропитанием 24 часа в сутки, следовательно, сейчас не совсем всё в порядке.       Советский подошёл к столу, взял телефон, включая там фонарик, тем же временем отключая другой фонарик и кладя его на стол, проверив, что он не скатиться вниз с грохотом столкнувшись с землёй, направился на выход, сообщать о проблеме, если, конечно, это не только его проблема. Вдруг у других тоже отключился свет? Но разве такое может произойти просто так? Службы снабжения электроэнергией должны были предупредить, раз на то пошло. Это ведь не школа, не продуктовый, это учреждение для больных, для психически больных.       Взявшись за ручку двери, русский открыл её и обнаружил ничего. Целое ничего. Точнее, он обнаружил, что это не только его проблема. Свет. Его не было. Сегодня на смене мало кто был. Пожалуй, из его знакомых только Мишель и Алан. Алан тут вообще на круглосутке работает, даже жаль его. Только вот, придётся его по этому поводу побеспокоить. Сегодня ведь Жукова нет. Медленными ровными шагами коммунист направился по коридору, который казался нескончаемым, освещая себе путь фонариком.       Звук сирен.       Красное мигание.       Паника.       Такое происходит крайне редко, но в фильмах это показано достаточно правдоподобно. Катастрофы в психиатрических больницах. Это на самом деле очень страшно. Противный звук, оповещающий об опасности донёсся над самым ухом перед тем, как замигало красным в предупреждающем знаке. Что-то очень серьёзное произошло. Значит... свет отключили специально. Планировался побег. — Ты уверен? Он опасен.

Не может, чтобы это был он...

      Неожиданно для самого себя, русский остановился. Ему казалось, словно его обманули, словно он сам позволил себя надурить. Опять. Почему Рейху даётся это так легко? Почему он заставляет чувствовать себя так отвратно? Чувствовать себя обманутым ребёнком, которому не дали конфету за хорошо выполненную работу. Это оскорбительно. Но бьёт не по гордости. Чуть ниже, чем гордость. Бьёт по самому больному — по сердцу, давно забывшему, как это бывает. Ему казалось, что всё это время он понимал, он знал, что делает и о чём думает Рейх Штагер. Штагер. Всё это время он, похоже, со своей шайкой планировал идеальный побег, не вызывающий даже подозрений о планировании побега. Такой, чтобы в случае чего он не провалился. Конечно, поставить их в замешательство, воспользоваться случаем и улизнуть.       Смешок.       Ему казалось, что немец даже не задумывался об этом, что он просто не решался и не знал, куда поддаться после. Он не мог. У него не было выбора. Ему некуда сбегать. Он обречён. Чертовски обречён. И это чертовски сильно нравиться Союзу. До дрожи в ногах, до покалывания в черепице, где-то под кожей, в самом неприятном месте, до которого даже не дотронуться. Он контролировал его всё то время, что он пробыл здесь с ним, видел его всё это время, смотрел и говорил с ним. И это всё было, чтобы он потом просто взял и сбежал? Савелий ведь пытается помочь. А помочь ли? Он кормит себя и свою зависимость.

Вам нравится смотреть на психов.

      Не мог же он оказаться прав. Не правда, коммунисту нравится помогать психам. Или сколько он будет это отрицать. Союзу нравится смотреть на Рейха, нравится смотреть на то, как он теряется в этом мире, потому что он безумно сильно полюбил его таким безумным. Если бы эта была просто привязанность, он бы не чувствовал такого удовлетворения, находясь рядом, и он бы не чувствовал такой злости и обиды, понимая, что был одурачен прекрасной актёрской игрой. Слишком правдоподобно. Слишком сложно поверить в то, что его надули. Или же он сам не хочет его лечить... подсознательно боится, что перестанет видеть его. Он уже и не знает вовсе, что с ним происходит.       Коммуниста резко возвращают в реальность, грубо, но не сильно хватая за руку и буквально бросая в сторону поворота, крепко припечатывая к стене. Пульс его учащается, а сердцебиение усиливается. Ермаков не смеет двинуться, ведь не знает, у кого оказался в заложниках. Только и успевает он приоткрыть рот, как его затыкают дрожащей костлявой ладонью, а знакомая светлая, но в таком освещении почти неузнаваемая тёмная макушка утыкается в грудь. Немец чувствует как психолог успокаивается от понимания того, кто рядом, но это не значит, что он теряет бдительность (которую вообще-то стоило бы для начала включить), поэтому отпускает его рот, но продолжает опираться на него, в таком положении глядя куда-то в пол. — Что происходит? — шёпотом восклицает русский, понимая, что всё не так уж и радужно. — Прости. — Что случилось? — Эти троя... у-у них... то что надо думать... м, план, да. Побега. Сейчас... побег. — выдаёт Рейх, отстраняясь. — Они убьют любого... то... — пауза — Вставшего на пути.       Мысли неожиданно быстро спутываются, словно старая катушка с нитками. Не успевает он задать следующий вопрос, как где-то вдалеке слышится полукрик. Три пары ног быстро приближались к ним. — Беги. — тихо шипит фриц, поднимая взгляд на Советского. Серые, почти белые глаза устало смотрят на него, в надежде, что тот послушает. Хотя это была даже не надежда. Кажется, там уже ничего не было. Только пустота, колющая душу. Нет больше тех загадочных серо-голубых, но ярких неестественно глаз, глубоких, наверно, даже не как океан. — Осталось отключить систему безопасности. — довольно знакомый голос, принадлежащий итальянцу проноситься совсем близко.       Русского толкают вглубь небольшого коридора и телефон из его рук вдребезги падает. Фонарик выключается. Прибывшие от звука разбившегося предмета, резко встают, готовясь убивать. Но тут из-за угла выходит ариец, чуть придерживаясь стены. — Рейх. — на вздохе произносит ФИ, глядя на друга и расслабляясь лишь на миг. — Ты не должен быть здесь. — грубо отрезает США.       Ермаков приблизился к повороту, слегка выглядывая из-за него. Троица друзей Рейха выглядела безумно радостно или всё же безумно серьёзно. Что-то острое в их руках поблескивало от причудливого освещения. — Хотел пожелать... как его там... — Спасибо.       Японская Империя побежала вперёд, услышав далеко позади шаги. Они эхом разносились по всем коридорам и коридорчикам, которые вели в разные служебные помещения. — Нет времени.       Америка скрипя зубами рванул за ней. Они договорились не убивать без нужды. Но хотелось услышать криков и почувствовать металл на губах. Фашист в надежде смотрит на нациста. Тот лишь слегка улыбается и качает головой. — Иди. — Нет, погоди... Пожалуйста!.. — Быстро.       Казалось, в эту секунду итальянец разорвётся между двумя соблазнами. Его мучали сильные сомнения. Он очень хотел выбраться отсюда, но не мог оставить здесь Рейя. И даже если тот не хотел сбегать, он был готов утаскивать его отсюда на руках, лишь бы не оставлять. Он банально привязался к немцу, тот стал для него другом и братом, тем, кто может понять его безумность. Но он сам понимал, что лучше всего немцу будет остаться здесь. Просто... так надо. Так будет... правильно. — Уходи.       Что-то тяжёлое падает на пол и Фашистская Италия бежит вперёд. А немец скрывается в темноте в тот момент, когда пятеро санитаров пробегают по коридору вперёд, вслед за шайкой беглецов.       Кажется звук становиться сильнее с каждой минутой. Савелий выходит из своего временного укрытия и оглядывается в поисках пациента. Он ушёл. Когда и как успел? Сейчас не важно. Нужно срочно найти Алана.

***

— Джоэль... погоди! — парень отходил назад, надеясь на благоразумие американца, который приближался к нему со скальпелем в руках.       Обходных путей не было. Некуда было бежать, а отдать то, что мужчина у него просит он не мог. Не хотел. Не должен был. В груди щемило, сильно и так реально. Не смотря на всё, казалось, что это всего лишь сон. Он снова проснётся за регистрационной стойкой из-за того, что кто-то из сотрудников решил напомнить о том, что он на работе. Но нет. Кажется, он не проснётся. Ноги постепенно немели, отказывая англичанину в помощи избежать травм. Руки дрожали, не зная, что делать. Санитаров нигде не было.       Всё, что он успел сделать, это нажать на красную кнопку, когда дежурный прибежал и сообщил, что медпункт ободрали, а этих троих нет у себя. — Будь умницей, brother , give me key. — это была угроза. Штаты вжал Британию в стену, расплываясь в широкой ухмылке, наблюдая за тем, как брат бьётся в немой панике, захлёбываясь в воздухе. — N-No. Please, listen! Listen! — NO, DUDE. LISTEN ME. NOW. — скальпель поднесли к сонной артерии, чуть надавливая. Лезвие потихоньку впивалось в кожу. Великобритания зажмурился, прикусывая губу, не смея издать ни звука. Кажется, все остальные звуки исчезли. Только звон лезвия и дыхание северного американца. — Послушай меня. Я сидел тут дохуя лет, чтобы меня «вылечили от бед с башкой», — последнее он саркастически произнёс, без особой насмешки, с самой змеиной злостью, — но, как видишь, дорогой братец, это не лечиться. Потому что лечить нечего. Понимаешь?!       Вскрик. — Я ВЫБЕРУСЬ ОТСЮДА ДАЖЕ ЦЕНОЙ ТВОЕЙ ЖИЗНИ. — Америка. — SHUT UP. YOU WILL DIE ON MY HANDS. GIVE ME KEYS.       Зрение затуманилось, а горячая струя крови прошлась по шее. Во рту что-то начало мешать. Рука, что до этого держала ключ от панели управления, ослабела. Рука старшего англоговорящего обхватила руку младшего, приподнимая её и силой разжимая пальцы, настолько небрежно, что стало больно. Тяжело было стоять на ногах, но если он упадёт, его добьют. Он не проснётся завтра.       Тело с грохотом оседает на пол, придерживаясь лишь стеной. Ключ летит в японку, которая ловко подхватывает его и вставляет в отсек, тем самым открывая дверцу с кнопками, отвечающими за внутреннюю безопасность. Что-то пищит, и все ключ-карты вмиг становятся не нужными.       Америка присаживается на корточки перед британцем, всматриваясь в его черты лица. Он нежно берёт его за подбородок и заставляет смотреть на себя. Угасающий взгляд всё никак не может сфокусироваться на силуэте, что минуту назад готов был убить. — Ты... так похож на маму. — произносит американец с нежностью. — Омерзительно... — с презрением добавляет он резко и злостно.       Рывок. Мир для Алана постепенно начал рушиться. Уплывать куда-то далеко далеко, за пределы сознания. Резкая боль где-то в области живота заставляет простонать, от чего жидкость во рту выливается. Запах железа, гнили и смерти. Теперь он повсюду. И большинство обитателей этого места этот запах знает как ничто лучше.       Штаты медленно приближается к шее парня, проводя по ране языком, отчего тело под ним вздрагивает. Мужчина довольно улыбается и отрывается от шеи.

Мне жаль, Алан.

— Уходим. — Соединённые Штаты хватают за руку и поднимают на ноги, таща за собой к выходу. — За ними, срочно! — кричит кто-то вдалеке, но Великобритании уже совсем как-то наплевать. Мир куда-то уплыл, вокруг становилось слишком темно, а откуда-то издалека слышалось что-то шумящее, но приятное. Захотелось чая. Ромашкового. — С... м-м-мятой... — европеец расплывается в глупой улыбке, в то время как кто-то трясёт его за плечи, моля не закрывать глаза.       Рейх стоит поодаль и смотрит на то, что происходит.       Резко включают свет. — ВЫЗОВИТЕ СКОРУЮ, СРОЧНО! — И ЗВОНИТЕ В ПОЛИЦИЮ! ТРОЕ УБИЙЦ ГУЛЯЕТ НА СВОБОДЕ. — МЫ НЕ СМОЖЕМ ОСТАНОВИТЬ АРТЕРИАЛЬНОЕ КРОВОТЕЧЕНИЕ. — АЛАН! УМОЛЯЮ ТЕБЯ, ТОЛЬКО ДЕРЖИСЬ!       По зданию носился перепуганный персонал. Каждый говорил друг другу что-то, но в общей массе голосов и звуков смысл, конечно же, не улавливался. Было сложно что-то понять в общем гуле, смеси звуков, разных составляющих всего, что происходило в данный момент. И казалось, что эта шумиха не уляжется. А ведь паниковал не только персонал, но и пациенты, которые были явно встревожены из-за того, что произошло. Запах железной крови витал по всему зданию, не давая даже детскому отделению спокойно поспать. Алая кровь медленно капала на кафельный пол, сопровождаясь характерным трезвонящим, жутким, но в тоже время таким привычным и в некой мере приятным звуком. «Успокаивающий разум, расслабляющий тело», — думали многие.       Рейх смотрел на всё это со стороны, отчётливо понимая в это мгновение лишь одно:

Теперь я один.

      Союз стоял посредине коридора (беспечно), мешая всем пройти, но никто не смел жаловаться на него в тот момент. Сейчас было не до этого.       Врач смотрел на своего пациента, что стоял у дверей, выводящих на лестничную площадку. Он смотрел на него, словно крича в немой попытке о помощи. Он не понимал. Кажется, уже совсем ничего не понимал. Если Третьему было известно о побеге, почему он не сбежал с ними? Если не было известно, то почему он так спокоен и опечален? В конце концов, почему они его бросили?       Тяжёлый взгляд парня поднялся на врача, колеблясь на месте, чуть задерживаясь на глазах русского. Держась за стену, немец медленно разворачивается и выходит на лестничную площадку. В последний момент он качает головой.       Коммунист секунду колебался, но быстрыми шагами последовал за европейцем. Выйдя на лестничную площадку он закрыл дверь и приподнял взгляд. Штагер медленно поднимался по лестнице, крепко держась за перила. Русский быстро поднимается за ним и останавливает его, поворачивая к себе.       Он ничего не видит. Не может прочитать его. — Почему? — вопрос отдаётся от стен. Слабая улыбка на лице собеседника не вызывает ничего хорошего. Ощущения становятся выворачивающими. На душу вновь опускается камень. — Зачем?.. Савелий... я-я... моя голова... Лучше остаться тут... — слова дались с трудом не только потому, что сложно было подбирать содержание. Сложно было признать то, что он овощ. Почти как овощ. Бесполезен. Ненужен. Брошен. Забыт.       Коммунист смотрит на него, не понимая. Ему неимоверно больно, грустно и печально. Мужчина касается подбородка парня напротив и приближается к его лицу. Это мимолётное желание, как сон. Губы нежно касаются потресканых губ напротив, сминая их и накрывая. Нежно, медленно. Рейх молчит. Не знает, что ответить. Лишь отрывает свою руку от перил и кладёт русскому на плечо. Рот приоткрывается и язык доминирующего проникает внутрь, медленно проходясь по зубам и дёснам, заставляя тело напротив вздрогнуть. Нежно оглаживает язык фрица, чувствуя, как тот поддаётся вперёд и отвечает, тихо, медленно. Словно не до конца понимает, что сейчас происходит. Его губы слаще мёда. Хочется... ещё немного. Языки сплетаются в медленном танце, который Союз боится испортить настойчивостью и чрезмерной, по его мнению, медлительностью. Но младшего всё устраивает, пока воздух в груди не заканчивается и, русский затяжно отстраняется от парня.       Ему нечего сказать.