Нахлебники

Множество раз, просто неисчислимое количество раз Чонгук порывался съехать из квартиры Намджуна-хена, но никак не мог найти уважительную причину. Потому как нельзя съезжать из удобной и прекрасной квартиры, если в ней "слишком тихо". Такая причина считалась плюсом, далеко не поводом сменить жилье. Но именно тишина сводила Чонгука с ума. И он ненавидел, что у него своя комната. Ненавидел одиночество. Каждую ночь ему было так невыносимо тяжело; слезы лились сами собой, сбегая из глаз, не в силах больше выдерживать отчаяние, сдавливающее все тело. Он лежал на двухместной кровати в позе морской звезды и смотрел в потолок. В комнате мало места - большую ее часть занимала постель. Тем не менее, Чонгук соблюдал чистоту, ничто лишнее не валялось на полу или кровати, у каждой вещи было свое место. Наверное, он никогда бы не добился такой чистоплотности, если бы мог спать по ночам. Но он не мог.  А когда убирать было нечего, он готовил. За год он наловчился делать на кухне самые разные блюда, при этом не производя слишком много шума. По началу парень только переводил продукты и даже сжег кастрюлю, но как только понял основы, дела пошли куда успешнее. Намджун периодически ругался на него за свои участившиеся сны о еде и за то, что Чонгук не спит ночи напролет, но со временем смягчился, в конце концов, ему перепадало много домашней еды, что бесконечно радовало хена, так как сам он был не способен даже чай без проблем заварить.  На этот раз в комнате было чисто, холодильник забит до отказа, а учебой заниматься не хотелось совершенно. И Чонгук просто лежал, распластавшись на спине, в пижаме, но без одеяла и глядел в одну точку. В темную комнату пробивался слабый свет Луны, окрашивая ее в темно-синий, под стать небу, сейчас впрочем скрытому рваными тучами. Окно открыто нараспашку, впуская теплый влажный воздух; легкая штора лениво покачивалась на дуновениях ветра. Шел дождь. Тихо шумели капли, приземляясь на асфальт; еще час назад Сеул посетил жуткий ливень, сопровождаемый громом и грозой, но тот прошел также стремительно, как и начался, после себя оставляя моросить остатки прежнего запала. Три часа ночи, скоро начинался рассвет. Не было нужды сверяться с часами, Чонгук хорошо ознакомился с каждым оттенком черноты, куда лучше, чем когда-либо хотел. Он знал, что не должен был привыкать, но темнота стала привычной. Слишком тихо. Слышно собственное дыхание. Собственные мысли. И ему больно так, как давно не было. Не потому, что до этого не болело, а от того, что он лишь сейчас позволил себе обратить на нее внимание. Он периодически так поступал, выпуская боль ненадолго, кусочками, опасаясь ощутить всю и сразу. Ведь она была бесконечная, она была разрушающая, гораздо сильнее его самого. И он плыл в ней, не замечая мира вокруг. Он плыл, фокусируясь на том, чтобы не утонуть. Неизвестно, как глубоко было под поверхностью, и Чонгук надеялся никогда не узнать. Хотел поскорее выйти на берег и забыть обо всем, что было до этого. Берег был рядом, настолько, что Чонгук четко видел все, что на нем происходило и не происходило, мог легко понять, что там его ожидало. И все же, оставался неподвижен, несомый течением, возможно, даже уносимый прочь от берега. Так было нужно, говорил он себе. Если суша была местом, где он отпускал прошлое, то как бы сильно он туда не хотел, его место было в воде, среди боли. Прошлое саднило, жгло, угнетало. Каждая радость запятналась в слезах, каждая улыбка обострилась и резала сердце изнутри.  Так невыносимо тихо, отвратительно темно, неуютно одиноко, что воспоминание о легком голосе оглушало его изнутри. И с каждым нечетким словом слезы ускоряли свой побег прочь, скользя по щекам и шее, зарываясь в подушку. А Чонгук все слушал и слушал невнятные слова знакомого голоса, без возможности сбежать следом. Она говорила быстро, со смешинкой, должно быть, рассказывала какую-то забавную историю. Слова перекрыл теплый мужской смех. Он же выдавил несколько слов сквозь хихиканье, увлекая в громкий хохот и Ее, и вот Они уже смеются в унисон, Чонгук слышит детский писк - это он сам смеялся с Ними. Он не смел углублять воспоминание, боясь взрыва в груди, последнее время справляться с ними становилось все тяжелее. Он ходил по краям воспоминаний, прислушиваясь, но не позволяя себе прочувствовать их. Со стороны они казались такими прекрасными, простыми, настоящими. Все настоящее - просто. Счастье, радость, злость, грусть. Любовь. Все это теперь казалось таким простым, естественным, необходимым. Теперь, когда у него в душе не находилось таких простых вещей, как чувства, Чонгук по-настоящему дорожил теми хрустальными воспоминаниями о родителях и детстве. Теперь, лишенный и того и другого, он видел, как мало прожил на свете. Как мимолетно пролетело детство, как безумно мало ему отвела Вселенная на знакомство с родителями. Ведь он не успел узнать Их как следует, пожалуй, он едва прикоснулся к Ним, как Их забрали. Чонгук продолжал слушать воспоминания, неосознанно ища то, в каком нуждался сильнее всего, какое удерживало его от выхода на берег.  "Чонгуки." - душа заныла при звуке воспоминания. Голос мамы возбужден, нетерпелив, она что-то хочет показать сыну. Торт, который она попробовала испечь впервые в жизни. Чонгуку было семнадцать, и он хорошо запомнил тот день.  Торт выглядел жалко и не совсем съедобно. Самодельные коржи пропитаны сгущенкой и неровно сложены друг на друга, сверху их обильно покрывал растопленный горький шоколад в изобилии таком, что торт будто плыл в шоколаде, так как вся тарелка до краев была наполнена стекшей шоколадной массой. На верхушке хаотично разбросаны дробленые орешки и кусочки клубники; и бывают красивый хаос, красивая небрежность - это не был тот случай. Мама приготовила его в качестве сюрприза на День Рождения папы. Чонгук тогда не слишком лестно отозвался о ее работе, и мама надула губы.  "Ты просто не разбираешься, Чонгуки, - усмехнулась она. - Этот торт прекрасен, ведь сделан с любовью."  "Но он уродливый, - фыркнул мальчик в ответ. - Что это говорит о твоей любви?"  "Я и не говорила, что он красивый, - мама продолжала дуться, но в глазах ее плясал смех. - Я сказала, что он прекрасный!"  "Это одно и то же, мам, - Чонгук закатил глаза. - Синонимы. Ты, что, в школе плохо училась?"  "О, но это совершенно разные слова, Чонгуки, - мама, казалось, не обращала внимание на наглое поведение сына. - Не вся красота отражает любовь, однако вся любовь прекрасна."  Чонгук рассмеялся.  "Ты какие-то глупости говоришь, мам, - покачал он головой. - Просто признай, что торт не вышел внешне, от слова совсем."  Но мама только покачала головой, легкая улыбка на губах. Она щелкнула мальчишку по носу.  "Ты поймешь однажды, что мой торт прекрасен, и тогда тебе придется приползти ко мне на коленях и молить о прощении, - сообщила она. - И, кто знает, найду ли я в себе достаточно великодушия для прощения?"  "Уверен, такого не случится никогда, - насмешливо ответил Чонгук. - Но ты можешь мечтать."  Мама легонько толкнула его в бок костлявым локтем и беззаботно пропела, будто знала будущее сына лучше, чем он сам:  "Чонгуки, когда ты поймешь, что такое любовь, тогда разница между "красивым" и "прекрасным" станет совершенно очевидной. Любовь, Чонгуки, раскроет тебе глаза, вот увидишь."  И Чонгук увидел. Лежа так же, как и сейчас, посреди ночи, слишком тихой, чтобы уснуть. Он понял. Любовь было так легко понять, она оказалась такой простой. Проблема была в том, что любовь всю жизнь была прозрачной для Чонгука, невидимой, как далекая звезда. А как можно увидеть далекую звезду? Либо дождаться, пока ее свет достигнет Земли, либо увидеть свет взрыва, достигший Земли и обнаружить, что на том месте когда-то была звезда. На долю Чонгука выпал последний способ. И как только он понял, то захотел вскочить с кровати, бежать на вокзал и прыгнуть в ближайший поезд до Пусана. Тогда бы он прибежал домой и молил маму о прощении, стоя на коленях. Тогда бы она простила его и позвала по имени. Он так сильно хотел услышать свое имя из ее уст. Но звезда уже взорвалась. И не сказанные им слова остались висеть в воздухе, не тронутые, замороженные. Неживые.