Источник света

Гермиона впервые аппарировала в мэноре самостоятельно. Палочка знакомо пульсировала в ладони после переброса. Было приятно ощущать течение чистой магии в своих руках — это придавало уверенности, что было весьма кстати. Она покрепче сжала полированное древко и медленно выдохнула, напоминая себе, что она больше не пленница. Убеждать себя в этом, находясь в старой комнате, из которой ее когда-то увели Багра и Снейп, казалось, навсегда, было не так просто — замкнутость пространства, полного не лучших воспоминаний, давила со всех сторон. — Мисс Грейнджер в порядке? — мгновенно встревожилась Тинки. Она смахивала пыль с подоконника, повернулась на шум и замерла с небольшой метелкой в руке, увидев, как девушка побледнела. — Да, все хорошо, — попыталась улыбнуться Гермиона, но все-таки опустилась на кровать — колени сами собой подогнулись от пережитого стресса. Часть нее была твердо уверена, что ничего не выйдет, и Гермиона морально готовилась налететь на магическую преграду и, не успев сориентироваться, расщепиться, однако все закончилось благополучно. Когда Малфой за завтраком сообщил, что внес изменения в защитные заклинания поместья, чтобы она могла свободно аппарировать, Гермиона не поверила. Она уставилась на него как на ненормального и переспросила, не ослышалась ли, что вызвало закатывание глаз и цоканье языка. Он снизошел до объяснений, что это всего лишь упреждающая мера на случай, если она окажется в западне, но такой жест доверия все равно поразил ее. Гермиона еле дождалась, когда Малфой отправится по делам, и поспешила испытать новые возможности. Естественно, когда у девушки без проблем получилось переброситься из столовой в комнату, она сразу задумалась о посещении Ирландии, но тут же отринула эту идею. Вряд ли Малфой не подозревал, что это придет ей в голову. Более того — наверняка удивился бы, что Гермиона не провернула это сразу. Но он просто не знал, что она до жути боялась посмотреть в глаза Рону и увидеть в них стену, которую невозможно разрушить, как ни бейся. Пока оставалась надежда, жизнь не казалась такой невыносимой. И Гермиона не по-гриффиндорски трусливо пережидала бурю в стороне — Гарри обещал поговорить с их общим другом сам. Посовещавшись, они пришли к выводу, что лучше сообщить правду как можно быстрее, чем ждать, пока он узнает обо всем из газет, смакующих новость о повторном пленении Гермионы. Решив, что пришло время где-нибудь перехватить Гарри, чтобы узнать, как все прошло в убежище, она переместилась за рабочее место, которое Тинки организовала для нее возле окна. На дубовом столе лежал открытый том, который девушка читала прошлым вечером, — большую часть дня она проводила за книгами по военному искусству. «Нужно попросить ее передать записку», — решила она, взявшись за перо. Для эльфийской аппарации многие чары не являлись препятствием, и доставить письмо таким образом было гораздо надежнее, чем связываться по каминной сети или отправлять его с совой. Несмотря на все меры предосторожности, предпринятые Малфоем, в мэноре Гермиона всегда чувствовала себя в опасности и была рада возможности выбраться за его пределы. Постоянно приходилось напоминать себе, что ее положение поменялось, потому что беспричинный страх то и дело выбивал воздух из легких в самые, казалось бы, обыденные моменты. Он крался по пятам, ступая там, где девушка только что прошла, дышал в затылок, поднимая волосы на загривке, издевательски подмигивал из темных углов, когда она резко оборачивалась, уловив движение за спиной. Иногда Гермионе чудилось, что дом хочет отомстить ей за то, что она своими глазами видела смерть его прошлого хозяина. Хотя, возможно, древняя магия поместья просто органически не переваривала ее оскверненную магглами кровь? Так или иначе, факт оставался фактом — мэнор будто душил ее. Малфой поселился в бывшей комнате Багры, и все крыло было полностью закрыто для Пожирателей, патрулирующих мэнор по приказу Темного Лорда. Поначалу они делали попытки возражать, но он ясно дал понять, что никому не позволит распоряжаться в своем доме. Солдаты не посмели ослушаться, отдавая себе отчет, что Малфой расправится с ними гораздо жестче, чем их накажет за неповиновение Волдеморт. Они все слышали о судьбе Монтегю. Всего десяток доверенных лиц из числа тех, кого Забини тренировал лично, охранял выход на улицу и проходы в центральную часть поместья. В теории Гермиона оказалась полностью свободна: ее не запирали в комнате, не контролировали каждый шаг, не запрещали передвигаться по мэнору, саду и близлежащему лесу — но стоило спуститься с крыльца, как ее со всех сторон окружали Пожиратели. Теперь они не просто бродили вокруг, присматривая издалека, а сопровождали девушку неотступно. Они не смели заговаривать, однако их презрительные взгляды жгли затылок, и вскоре Гермиона прекратила совершать попытки выбраться за пределы этажа, на котором жила, что вполне устраивало Малфоя, который как будто именно этого и добивался. Единственным утешением служила Тинки, которая составляла Гермионе компанию. Эльфийка изо всех сил стремилась услужить ей и делала ее жизнь как можно приятнее. Какую бы книгу девушка ни запросила — Тинки ее находила, даже если тома не было в семейной библиотеке; какое бы блюдо ни упомянула — оно ожидало ее на столе во время ближайшей трапезы. Прошлым вечером Малфой удивлялся тому, что домовичка приготовила незнакомый десерт, но это Гермиона вскользь упомянула ламингтон, который делала ее мама, и Тинки была счастлива порадовать ее. С каким-то нелепым детским злорадством Гермиона наблюдала, как Малфой уплетал пирожное, изобретенное магглами, — только это помогло ей не расплакаться из-за того, как она растрогалась, вспомнив родителей. Кроме того, теперь, когда это не вредило интересам Драко, Тинки оказалась не в меру болтливой и с удовольствием отвечала на все вопросы, задаваемые девушкой. — Что здесь было после моего побега? — спросила она в первый же вечер, когда Тинки расчесывала ей волосы после ванной. Худая рука домовички на мгновение замерла, но тут же снова пришла в движение, и Тинки сказала тоном, показывающим, как ей тяжело вспоминать об этом: — Миссис Малфой заперлась у себя и приказала не пускать никого, кроме молодого господина. А тот, к сожалению, в первые дни совсем не посещал ее, занятый.. — Гермиона видела в отражении зеркала, как эльфийка запнулась и ее нижняя губа чуть дернулась от избытка эмоций, но Тинки взяла себя в руки: — Занятый множеством забот. Тинки присматривала за госпожой, хотя та отсылала всех эльфов. Тинки это было не важно — она знала, что хозяин не простил бы, если бы его мама умерла от голода, поэтому была готова нарушить все правила. Гермиона понимала, что она буквально ставила на кон свою эльфийскую честь, ослушиваясь приказа, но, судя по гордому виду, с которым рассказывала об этом, ни о чем не жалела. — Он сам к ней вообще заходил? — невзначай спросила девушка, зачерпнув из баночки прозрачную субстанцию из алоэ, использовавшуюся для увлажнения, и принялась втирать ее в лицо. — Всего один раз до ее отъезда, — отозвалась Тинки, но тут же, понизив голос, словно их могли подслушать, поспешила оправдать Малфоя: — Тинки думает, молодой хозяин винит себя в случившемся. Вы же знаете его.. Гермиона нахмурилась. Для нее это было по-человечески странно. Не то, что он винил себя, — здесь как раз все было понятно, — а то, что из-за этого намеренно избегал общества матери. Как можно не примчаться к родному человеку, чтобы утешить? По Малфою вообще не было заметно, что он потерял отца. Неудивительно. Он умел так отгораживаться от своих эмоций, что не имело смысла искать на его лице следы скорби — тем более сейчас, когда прошло так много времени. Но Нарцисса дважды демонстрировала Гермионе, пусть и помимо воли, что за идеально сидевшей маской учтивости скрывалась самая обычная женщина со своими переживаниями и страхами. Наверняка она нуждалась в поддержке, но осталась совсем одна со своим горем — если бы не сердобольная Тинки. Девушка не могла не сочувствовать ей и не испытывать раздражение из-за черствости Малфоя, который заботился о безопасности матери, но плевать хотел на ее моральное состояние. — Внешне так не скажешь, — обронила она, и Тинки так горестно вздохнула за ее спиной, что девушка почувствовала ее дыхание всем затылком. — Тинки больно слышать слова мисс Грейнджер, — призналась она, неосознанно перебирая худыми пальчиками воздушные после мытья пряди Гермионы, и добавила взволнованным шепотом, прикрыв рот ладошкой с одной стороны: — Даже Тинки, всего лишь обычная эльфийка, почувствовала эту особенность хозяина на себе. — О чем ты? — После того самого случая хозяин всегда держал ее на расстоянии, — убежденно закивала Тинки, имея в виду тот момент, когда едва не умерла из-за взбесившегося из-за хлынувшей в него силы Малфоя. — Но Тинки все равно была рядом. И будет. Всегда. Такие наблюдательность и преданность были достойны восхищения. Гермиона не уставала ужасаться каждый раз, когда Малфой срывался и демонстрировал новые жестокие грани своей личности, а Тинки, это безобидное крошечное существо, принимала его любым. Подобная самоотверженность редко встречалась даже среди эльфов. — Ты думаешь, это из-за чувства вины? — недоверчиво спросила она, встретив взгляд больших и полных доверия глаз в отражении зеркала. — А отчего же еще? — удивилась Тинки с таким простодушием, что Гермиона решила прекратить этот разговор, чтобы ненароком ее не расстроить. Несмотря на то что она занималась ровно тем же — пыталась найти подтверждение того, что в Малфое присутствуют человеческие черты вопреки тому, он творил, — часть нее, продолжавшая отвергать саму его суть, поднимала голову всякий раз, когда этим пытался заниматься кто-то другой. Это загадочное свойство ее натуры приносило множество проблем с самого детства: Гермиона изучала любой предстающий перед ней предмет досконально, прежде чем сделать о нем окончательные выводы. Именно это заставило ее на третьем году обучения пойти на курс прорицания к Трелони с единственной целью — доказать себе, что это полная чушь. Схожим образом она давно разгадала личность Малфоя и перестала отрицать, что он такой же человек, как и любой другой, просто с душой, покрытой сажей, не дающей внутреннему свету и шанса. Вселенская несправедливость состояла в том, что это было не его, а ее проблемой. Впрочем, благодаря Гарри девушка чувствовала себя в каком-то роде отомщенной. Непреложный обет набросил на шею Малфоя очередную петлю. Это придавало некоторую устойчивость ее положению. Девушка начинала привыкать к нему, чего никак не могло произойти в Ордене. Вместо того чтобы сожалеть о старой жизни, она честно и осознанно предпринимала попытки приноровиться к новой. Когда Малфой, прибыв в поместье, первым делом направлялся к ней, Гермиона почти не испытывала диссонанса. В первые дни было дико сталкиваться с ним в общей столовой как минимум два раза в день — за завтраком и ужином. Кроме того, каждый вечер они заваливали обеденный стол многочисленными планами местности, окружающей Хогвартс, и схемами старого замка, по которым составляли стратегию боя со множеством тактик нападения и отхода на случай, если что-то пойдет не так, чтобы позже предоставить ее на одобрение. Малфой все еще настаивал именно на этом варианте развития событий, и верхушка Ордена постепенно склонялась на его сторону. Он неизменно выбирал соседний стул и садился рядом с Гермионой, хотя стол был овальным. Иногда невзначай касался ее плеча, когда тянулся к общей на двоих чернильнице, стоявшей на середине стола, или задевал колено, поворачиваясь, чтобы показать какую-то информацию. Если для Малфоя с самой первой встречи было нормально тянуться к ней, то Гермионе приходилось выдумывать себе различные оправдания, лишь бы не признаваться даже себе самой, что его общество могло ей нравиться. Просто так. Безо всяких «потому что». Теперь у нее пропала необходимость мучить себя угрызениями совести — зачем, если некому осудить? Любой третий человек делал их обоих другими, но наедине они будто представали такими, какие есть. Примерно в середине марта Гермионе наконец-то представился случай встретиться с Гарри. Они пересеклись на каких-то пять жалких минут на оживленной площади перед Кенсингтонским дворцом, в окружении туристов со всего мира и при этом постоянно передвигаясь, чтобы никто не мог подслушать. — Как Рон? — первым делом спросила Гермиона, пытаясь поспеть за широким шагом парня, направлявшегося за толпой магглов в сторону сада, днем открытого для посетителей. С деревьев, за исключением туй, давно слетели листья, а клумбы выглядели довольно жалко, но люди все равно хотели пройтись по старым дорожкам, доступ к которым когда-то был запрещен простым смертным. — Терпимо, — отрывисто ответил Поттер, не вдаваясь в подробности, чтобы ее не расстраивать, но девушка слишком хорошо знала их обоих и строго посмотрела на него: — Никто не пострадал? На входе образовался небольшой затор — им пришлось остановиться, и она невольно понизила голос и тревожно осмотрелась, однако не заметила никого подозрительного. — Нотт, который нас разнимал, получил от Рона в глаз, как только снял Инкарцеро, — не стал отпираться парень, тоже незаметно сканируя местность на предмет опасностей. — Но даже хорошо, что все произошло именно так. Ему нужно было выплеснуть гнев. Благодаря этому мы поговорили адекватно, когда Дафна лечила наши ушибы. К ней он относится наиболее терпимо, — пояснил он в ответ на вопросительный взгляд Гермионы. Безусловно, слышать это было утешительно, но в душе поселилась глупая обида, что Рон был способен найти общий язык с кем угодно, кроме нее. По крайней мере, они с Гарри хотя бы поговорили, чего не было уже очень давно. — Как Джинни? — задала Гермиона другой беспокоивший ее вопрос, и в этот раз он, поджав губы, коротко сказал: — Она хочет, чтобы ее отправили за диадемой. Девушка на мгновение притормозила, вскинув брови от удивления, но тут же снова зашевелилась, чтобы не отстать. — Рон, наверное, в бешенстве? — предположила она, вновь поравнявшись с парнем около голого куста, остриженного в форме кубика сахара. Теперь понятно, почему он немного отвлекся от злости на нее: переключился на Джинни, на которую хотя бы мог повлиять, потому что она находилась рядом. Желание подруги как можно быстрее приступить к действиям было вполне объяснимо — слишком долго она сидела взаперти. Но за это время Джинни растеряла боевую форму, а это было решающим пунктом, потому что существовал огромный риск наткнуться на Пожирателей. — Естественно, но это не имеет значения, потому что она предложила свою кандидатуру командованию, — скривился Гарри, будто у него внезапно разболелся зуб. — Если ее одобрят, никому дела не будет до недовольства Рона или моего. Полагаю, именно поэтому она обратилась напрямую к Грюму. Гермионе, как и парням, новость не пришлась по душе, однако она не слишком встревожилась. Грюм ни за что не отпустит Джинни, если не будет уверен, что она готова — а она, по мнению Гермионы, готова не была. Во всяком случае, именно в этом она постаралась убедить Гарри. Однако у него было столько поводов для волнений, что рационализация хотя бы одного никак не влияла на картину его эмоционального состояния в целом. Поэтому, когда они прощались, он выглядел таким же больным от своих тревог, как и при встрече, и девушка возвращалась в мэнор с тяжелым сердцем. Тем же вечером они с Малфоем вновь задержались в столовой допоздна. Спустя несколько часов напряженной работы Гермиона откровенно клевала носом, заканчивая читать бесполезный трактат о Первой магической войне. Хотя толку от нее в качестве стратега почти не было, девушка чувствовала себя спокойнее, изучая теорию военного дела, — благодаря этому создавалось впечатление, что она могла подготовиться к тому, что их ожидало. Читая, она невольно проводила параллели с нынешними событиями, потому что привыкла анализировать информацию. Если задуматься, все войны похожи друг на друга. Какими бы ни были стороны конфликта, в конечном счете жизнь противостоит смерти — причем не только на поле боя, но и в каждом отдельном человеке. Порой Гермиона чувствовала, как ее разрывает от противоречий, и это невероятно изматывало, однако когда подобные перевороты претерпевает целое общество, то разрушения несоизмеримы по масштабу. Внутренняя защита побуждает любого человека искать среди хаоса внутри себя порядок, и его получается выстроить почти всегда — порой ценой обмана самого себя. То же самое происходит, когда кромешный ад разворачивается вокруг. Видя жестокость, люди идут на все, чтобы ее себе объяснить, и объективность пропадает, что ведет к еще большей жестокости. Размышляя об этом, Гермиона невольно задержала взгляд на профиле парня, сидевшего рядом и погруженного в чтение. В нынешней войне Малфой являлся безусловной силой, которая, не находя конкретной точки приложения, расплескивалась в разные стороны, поражая всех вокруг. Перед ним испытывали страх, но отзывались с благоговением. Он легко вызывал в душах людей инстинктивный ужас, и сильнее всех — у Гермионы. Девушка могла сколько угодно врать другим и храбриться сама, но на нее нападал настоящий ужас, когда она задумывалась, что рано или поздно останется с ним один на один. Без какой-либо цели. Без шанса на спасение. Во что превратится Малфой, когда ему негде станет применять свою жестокость, а рядом окажется только она? Гермиона почувствовала, как внутренности ошпарило паникой, словно кипятком, и протяжно выдохнула. Высокое положение, деньги, безграничная власть — что из этого в конечном счете усмирит его характер, понукаемый тьмой? И усмирит ли? А если нет — хватит ли ее сил, чтобы противостоять ему?.. — Дыру прожжешь, — послышался скучающий голос Малфоя, за шиворот выдернув Гермиону из водоворота мрачных мыслей, едва не поглотивших ее целиком. Она встрепенулась, застигнутая врасплох. Нервно сглотнула, наблюдая за тем, как парень не спеша перевернул страницу старого фолианта, бумага которого перестала хрустеть еще пару веков назад, напитавшись влагой несмотря на то, что в малфоевской библиотеке выдерживали идеальный температурный режим, и пробежал глазами по странице. Умиротворенный внешний вид настолько не соответствовал тому, каким монстром рисовало Малфоя ее воображение, что эта несогласованность толкнула девушку на риск. — Могу я спросить? — Он поднял глаза от карты местности, исчерченной его же пометками, и вопросительно вскинул бровь. Гермиона восприняла это как молчаливое разрешение продолжить: — Я много думала над этим, но все никак не могу понять. — Она запнулась, набрала побольше воздуха, призывая всю смелость, и продолжила: — В общем.. почему ты не хочешь переместить Чашу и уничтожить ее в любом другом месте? Это кажется мне более логичным.. Малфой сообщил ей, что собирается наложить на пристройку защитные чары и уничтожить крестраж там, но Адское пламя было непредсказуемо, это было рискованно. Наверное, Гермиона стремилась хотя бы таким образом, зайдя издалека, заглянуть в глубину его мыслей, чтобы лучше понять моральное состояние. Все другие вопросы обладали пометкой «опасно для жизни», и она не хотела их задевать, но теперь момент казался подходящим, и девушка затаила дыхание в ожидании ответа, который мог бы подпустить ее немного ближе. — Странно, что это так беспокоит тебя, — сказал Малфой с нажимом на последнем слове, чуть повернув голову и пристально вглядываясь в ее лицо, будто пытаясь понять, какие цели Гермиона преследовала, подняв эту тему. — Разве ты не ненавидишь это место? — Я — не ты. Парень усмехнулся. Мрачно, саркастически. Немного помедлив, он все же отложил перо и спокойно произнес: — Мне не жаль избавиться от мэнора, — голос Малфоя был бесстрастным, словно речь шла о чем-то обыденном. В глазах появилась тяжесть — будто небо налилось тучами, обещающими бурю, однако он продолжил все так же размеренно: — Я хочу, чтобы Волдеморт узнал о моем предательстве грандиозно. Прочувствовал всем своим существом, что я выхожу из-под его контроля, что я подчинялся ему только потому, что сам этого хотел. — На этих словах парень развернулся на стуле, его ладонь потянулась к Гермионе, и девушке ничего не оставалось, кроме как просто дышать, когда он взял ее руку. Кольцо из чешуек дракона бледно замерцало в тусклом сиянии настольной лампы — единственного источника освещения, кроме камина и лунного света, льющегося из окна. Малфой провел по усилителю большим пальцем и добавил: — По крайней мере, с тех пор, как появился второй усилитель. — Немного помолчав, он вернулся к изначальной теме: — Поэтому я не расстроюсь, если пламя перекинется на лес и поместье. Мне плевать. Гермиона поспешно повторила его позу, будто опасалась, что он вырвет руку раньше, чем она успеет повернуться, и ответно стиснула чужую ладонь, хотя Малфой не выглядел как человек, который нуждался в поддержке. Теперь они сидели друг напротив друга. Она касалась коленкой внутренней стороны его бедра и будто находилась в ловушке. Разница в том, что она сунулась в нее абсолютно осознанно — слишком заманчивой была приманка. Ради откровений Малфоя, редких и часто отвратительных в своей искренности, она была готова рискнуть здоровьем. — Можем ли мы рассчитывать, что он не станет натравливать на нас ничегой? — сдавленным шепотом спросила Гермиона и почувствовала, как парень чуть сильнее сжал ее пальцы. Сам по себе вопрос был поставлен некорректно. Станет ли? Конечно станет. Выдержит ли это Малфой? — Ну пусть попробует. — Это не ответ, — качнула головой Гермиона, которая была готова идти до конца, раз уж зашла так далеко. — Он не чувствует того, что чувствую я, и для него это сокращает дистанцию между импульсом и решением. Если он поймет, что проигрывает, спокойно пустит меня в расход, к чему бы это ни привело. Когда-то ему было важно выставить себя чистокровным, чтобы потешить самолюбие, но теперь это просто очередное средство для того, чтобы выжить. Как и все, что он делает. — Вероятно ощутив, как подрагивает ее ладонь, Малфой посмотрел на нее, прищурившись и тем самым приглушив нездоровый блеск в своих глазах: — Я не планирую терять над собой контроль, так что можешь не бледнеть, Грейнджер. В Ордене знали, что делать с Пожирателями: сражаться. До последней капли крови. Но если произойдет ровно то же самое, что случилось в поместье Реддла, когда он, то ли взбесившись, то ли желая проучить Драко, задевшего его за живое, принялся вытаскивать из него ничегой.. Тогда им конец. Даже несмотря на зелье. Багра объясняла, что после посещения владений Суртура последовал откат, когда Малфой совсем себя не контролировал, а теперь и он, и Гермиона владели собой намного лучше, но подобная перспектива все равно приводила ее в ужас. И все стало еще хуже после его следующих слов: — Но если что-то пойдет не так, это станет твоей заботой, — склонившись прямо к ее уху, вкрадчиво шепнул Малфой, прервав бурный мыслительный процесс, и как ни в чем не бывало опустил ее ладошку ей же на колено. Гермиона тут же сжала ее в кулак. — Мы оба знаем, что ты сильнее меня, — произнесла она дрогнувшим голосом. — То, что я точно знаю, так это то, что ты способна противостоять мне, иначе тебя не выбрали бы заклинательницей света, — спокойно сказал он. — Но как бы то ни было — ты должна быть готова. — Готова.. готова к чему? — Ко всему. — Казалось, парень шутил, но глаза оставались серьезными. Под их неподвижным взглядом хотелось опустить плечи, чтобы стать незаметнее. — На тебе тоже лежит определенная ответственность — особенно после этого идиотского обета. — Лицо Малфоя приняло неприязненное выражение. — Если он такой идиотский, почему ты его допустил? — прищурилась она. — Он был мне выгоден по нескольким причинам, — сказал он и принялся перечислять: — Первая — вся эта орденовская шваль больше не посмеет шантажировать меня тобой. Вторая, — парень неприятно усмехнулся, — мне приятно представлять, как исказится рожа Уизли, когда он узнает, что его обожаемая Золотая девочка полностью в моей власти. Это, конечно, слабое утешение с учетом, что если ты пострадаешь, то я сдохну, но довольно приятный бонус. Гермиона закатила глаза. Раздражение прогнало страх, и она почувствовала себя увереннее. — Еще на вашей первой встрече с Грюмом и Люпином было очевидно, что они не смогут заставить тебя действовать по указке, — сказала она брезгливо, припоминая показательное шоу с ничегоями, которое Малфой устроил для устрашения. — Второй пункт — это просто какой-то идиотизм уровня первокурсников. Я скорее поверю, что Гарри просто задел твою раздутую чистокровную гордость. — Да, я купился на его убогую провокацию, — сказал он таким снисходительным тоном, который так и указывал, что подобного не могло произойти ни при каком развитии событий. — В любом случае ты должна быть вполне довольна. Сама же не хотела, чтобы за тебя рисковал кто-то другой. Она нахмурилась. — Да, но.. Малфой вздохнул с легким раздражением. — Вот и у меня нет цели взвалить на тебя ответственность за свои промахи. Как ты недавно заметила, твои обстоятельства не оставляют тебе выбора, однако я делаю все для того, чтобы тебя никак не коснулись мои ошибки. Потому что они только мои, — резковато сказал Малфой, как будто Гермиона претендовала, а потом протянул нарочито развязно: — В конце концов, я же не Избранный, дерьмо которого разгребает вся Великобритания. Речь прозвучала достаточно убедительно, чтобы девушка выдохнула, пусть и не успокоилась окончательно. Разве она могла? Однако последняя фраза относительно Гарри не могла не вызвать в Гермионе волну возмущения. Увидев, как та прокатилась по ней, заставляя выпрямиться, и сверкнула в глазах, Малфой расплылся в довольной ухмылке. — Если бы он начал удерживать меня, я бы никогда не простила его, — сообщила девушка, хотя ее никто об этом не спрашивал. Слова сорвались с языка будто помимо воли. — Правда? — переспросил Малфой таким тоном, словно ничуть не поверил. — Знаешь, почему ты об этом заговорила, хотя я ничего такого не подразумевал? Потому что ты об этом думаешь. Слышала миф о Тесее и Минотавре? Уверен, что да. Так вот тебя точно так же отдали в жертву и преспокойно живут дальше. Это мучает тебя. Впрочем, справедливо. Но ты тратишь слишком много сил, оправдывая тех, кто этого не заслуживает. Просто признай, что все они грязные ублюдки, без исключений, и тебе сразу станет легче. — Он заботится обо мне, — возразила Гермиона, будто иронии в его голосе не было. Слова Малфоя почти не задевали ее, потому что она знала наверняка: Гарри страдает не меньше нее. А может, и больше. Но только почти не задевали. Что-то внутри будто потрясало кулаками и требовало обратить на себя внимание. Порой Гермиона на самом деле чувствовала себя куском мяса, который должен задобрить зверя. Малфой проглотит ее и не подавится, если она не будет осторожна. Но если Гермиона начнет думать о себе, как о страдалице, то ничего хорошего из этого не выйдет. Эти мысли следовало гнать от себя подальше. — Он заботится о себе — чтобы не страдать, если ты умрешь. — Разве ты делаешь не то же самое? — Я хотя бы этого не скрываю. Она на мгновение поджала губы, вынужденная признать его правоту. — Мое присутствие в Ордене все осложняло, — негромко сказала Гермиона, испытывая необходимость оправдаться, только непонятно — перед ним? Перед собой? — Я чувствовала себя обузой. Меня будто уже вычеркнули. — Достаточно. Я понял, что это у тебя такая психологическая защита, — отмахнулся он. — А что там с Уизли? — внезапно переменил тему Малфой, слегка удивив ее. Гермиона попыталась припомнить, не проговорилась ли в запале о своей ссоре с Роном, но такого не было. Может, кто-то все-таки следил за ней в Лондоне? — Поттер упоминал что-то такое, — небрежно добавил он, будто прочитав по выражению лица все ее мысли. — Мы поссорились, — суховато сказала Гермиона после небольшой паузы, не желая вдаваться в подробности, но Малфой настаивал: — Из-за чего? — Какое тебе дело? — взвилась она, но тут же, посчитав свое поведение детским, вздохнула и все-таки ответила: — Он хотел бы защитить меня от всего, но это не в его власти. По этой причине все, что он может, — беситься. Хотя я не считаю это оправданием свинскому поведению, но.. — Уголки губ укоризненно скользнули вниз, и девушка была вынуждена признать: — Но могу понять его. — Вечно ты всех пытаешься понять, — не злобно, а даже с каким-то добродушием упрекнул Малфой, словно речь шла о каком-то ее недостатке, который он не одобрял, но все-таки мог принять. — Он мой друг, — решительно сказала Гермиона. Других аргументов не было — однако и этот она считала вполне достаточным. — Конечно, я пытаюсь его понять. Даже тебя пытаюсь, а ты этого совсем не заслуживаешь. Вместо ответа он презрительно хмыкнул и, забросив ладонь на затылок, слегка взъерошил волосы. Череп с разинутым ртом буравил ее пустыми глазницами с предплечья Драко, но у Гермионы черная метка вызывала только брезгливое отвращение, а никак не страх. Этому в некоторой мере способствовало расслабленное состояние парня. Он был одет в черные джинсы и футболку, и такой домашний Малфой невольно притягивал взгляд. Во всяком случае, в данный момент он выглядел безопасно, и Гермиона позволила себе рассмотреть его. Шрамы на теле Драко затянулись и побелели, однако не пропали окончательно, поэтому он весь был в тонких царапинах — руки, шея, и даже около глаз оставались заметные следы. Кроме того, предплечье уродовали розоватые рубцы от ожогов, которые заживали слишком долго, потому что были оставлены магическим пламенем. На Малфое не было живого места, и тем не менее — Гермиона не могла не признать — он был пугающе красив. Причем пугающе — не какая-то высокопарная метафора. Она была в ужасе от того, что не могла не обращать внимания на его привлекательность. Она как ошалелая бежала от самой идеи о том, чтобы увидеть в нем нечто другое, кроме как жалкое существо, нуждающееся в ее помощи. — Как много проблем создают привязанности, — внезапно сказал он, и Гермиона поспешно перевела взгляд на его глаза, смотревшие на нее, но как будто сквозь. На его лице была написана глубокая задумчивость, и она решила воспользоваться этим. — Поэтому ты был так рад отправить свою мать в Америку? Вопрос был задан быстро и с опаской, в надежде на то, что застрявший в прострации Малфой ответит на него машинально, однако он проговорил вполне отчетливо: — Это развязало мне руки. Мне не нужно ждать, что ей рано или поздно навредят, чтобы добраться до меня. — Парень моргнул и только тогда сосредоточился на лице Гермионы, будто только что ее заметил. Вздернув бровь, он спросил: — Людей так и контролируют, знала? Не причинением боли, а угрозой, что ее причинят. Было странно понимать, что после всего пережитого, после всего, с чем Малфой сталкивался каждый день, он вообще мог чего-либо бояться. Но он действительно не переносил душевную боль — готов был нарушить любые правила и запреты, лишь бы не ощущать то, что выбивало его из колеи. — Ты чувствовал бы себя лучше, если бы ее не было? — спросила Гермиона обыденным тоном, намеренно смотря не в его сторону, а на заброшенную книгу с таким вниманием, словно на ее страницах было написано нечто жизненно важное. — Если бы тебе не с кем было поговорить. Не для кого стараться. Я знаю, о чем говорю, потому что собственными руками перерезала ниточку, которая соединяла меня с родителями. И никто больше не будет любить меня так, как они.. абсолютно. — Горло неожиданно сковал спазм, и девушка поспешно скрыла это кашлем. — Разве сражаться не легче, зная, что есть ради кого? — Люди разные, и у каждого свои потребности, — пожал плечами парень, внимательно наблюдая за ней. — Это тебе нужно, чтобы тебя любили. Мне достаточно, чтобы меня боялись. — Что хорошего в том, чтобы постоянно жить во враждебной атмосфере? Может быть, ты таким образом наказываешь себя за что-то? Или хочешь что-то скрыть? — Прекращай копаться во мне, пока я не начал делать то же самое, — не поддался на ее попытку вызвать себя на откровенность Малфой. — Почему ты думаешь, что всем так важно прожить жизнь достойно? Я, может, делаю все для того, чтобы обо мне потом не сказали, что я был хорошим парнем, — с нескрываемой иронией проговорил он, окинув ее взглядом, на глазах покрывавшимся ледяной коркой. Малфой как будто предупреждал: опасно, запретная территория. Гермиона не могла просто проигнорировать его угрозу, но попыталась обойти самые острые углы и при этом высказаться: — Потому что такое мировоззрение менее разрушительно для других. Я не считаю, что я всегда права, но считаю, что более права, чем ты. Малфой внезапно рассмеялся, и это раскололо едва взявшийся лед: мутный взгляд вновь стал ясным. — Ты такая.. Грейнджер, — сказал он так, словно это все объясняло. — Всегда хотела всем угодить, чтобы тебя похвалили. Заметили, какая ты замечательная, самая лучшая девочка. Еще в школе, разве не так? На войне ты выбрала быть целителем, чтобы наверняка стать необходимой. Даже сейчас, когда ты стала невольной жертвой моей ошибки, делаешь все, чтобы оставить хорошее впечатление не просто после себя — после нас обоих. — Драко чуть склонился, положил руку на спинку ее стула сбоку от головы и обдал ухо теплым дыханием: — Признайся, что в глубине души ты понимаешь, что рядом со мной ты на своем месте. На моем фоне ты святая. Разве это не то, чего ты на самом деле всегда хотела? Малфой немного подался назад, не отводя от нее глаз, будто хотел убедиться, что его слова достигли ее сознания, в то время как мурашки от его близости все еще расходились по плечам и рукам Гермионы и затихали в кончиках подрагивающих пальцев. Девушка на мгновение растерялась, не определившись, как реагировать. Она не обманывалась, думая, что ее мысли для него являются тайной, но не могла предположить, что Малфой понимает ее на настолько глубинном уровне. От этого по телу прошла дрожь — то ли жути, то ли удовлетворения. Далеко не все люди могли похвастаться подобной степенью близости, которой обладали они, несмотря на то что все еще были чужими друг другу. В серых глазах напротив Гермиона вдруг увидела спасение, хотя должна была видеть смерть. Именно поэтому последовавшая за мимолетным удивлением вспышка ярости, мелькнувшая, как удар тока, были приняты девушкой с благодарностью: ее будто кнутом стегнули, как отбившуюся от стаи овечку, показывая, что забредать в своих умозаключениях дальше — опасно. — Так ты считаешь это ошибкой? — с вызовом просила она. Малфой закатил глаза. — Грейнджер.. — Ответь, — настаивала она, заглядывая в его лицо и тем самым побуждая смотреть на себя. — Если бы ты вновь оказался в шестнадцатилетнем возрасте, принял бы метку, зная обо всем, что ждет впереди? Принял бы?.. Еще пару месяцев назад он рассмеялся бы ей в лицо на такой вопрос, но теперь позволил задать его — и это многое говорило об их взаимоотношениях. Они пускали друг в друга корни, взаимно прорастая, как растение-симбионт и паразит, питающийся его жизненной силой. Поэтому всего на секунду Гермиона увидела, как его взгляд поменялся, обнажив пустую, отчаянную безнадежность. Но потом Малфой растянул губы в самодовольной усмешке. Она полыхнула в его глазах, придав им звериный блеск, и беспощадно протянул: — Принял бы. Гермиона ни на секунду не поверила. — Тебе стало бы легче, если бы рассказал о том, что тебя мучает, — вернула она ему его же слова, сказанные ранее, и подалась вперед от избытка эмоций, хотя стоило бы остановиться прямо сейчас, потому что знала: еще немного — и он закроется. Девушка видела боковым зрением, как рука Малфоя напряглась, но он по-прежнему сохранял внешнюю невозмутимость, и она сбивчиво продолжила: — Нет ничего ужасного в том, чтобы признать ошибку. — Сожаления не приносят облегчения, — перебил парень, скользя равнодушным взглядом по ее лицу. Из-за этой его непробиваемости всякий раз, когда она пыталась вывести его на откровенность, чувствовала себя нищим с протянутой рукой. — Это то же самое, что снова и снова сдирать корочку с раны, которая успела затянуться. Ты же целительница, неужели не понимаешь? — Рану нужно лечить, — возразила Гермиона. Не так-то просто было применять к Малфою обычные критерии, учитывая величину совершенных им преступлений. После одного катастрофического промаха он поставил на себе крест. Вот только масштаб личности не позволял ему признать ошибку, что могло стать первым шагом к исцелению его души. В своем исступлении он истреблял все живое вокруг, словно мстил миру за то, что он обманул его ожидания, но при этом нуждался в помощи не меньше, чем те, кому не повезло оказаться к нему близко. Если бы каждый в мире был Малфоем, он давно развалился бы на части, но оставался целостным, пока существовали такие люди, как Гермиона. Он был полностью открыт перед ней; при желании девушка могла нанести такой сокрушительный удар, что он никогда бы от него не оправился. Но она была другой. Так это работало. И никак иначе. А если перестанет.. Храни их всех Мерлин. — Ты слишком далеко зашла в попытках оправдать меня, — внезапно сказал он, проницательно глядя на нее, и девушка замерла, испуганно вскинув глаза, будто ее застали за чем-то запретным. — Это может быть опасно. Еще немного, и я подумаю, что ты в меня влюбилась. Гермиона рассмеялась от нелепости его слов. — Любовь точно выглядит не так. — А разве ты любила? — вкрадчиво спросил Малфой, перехватив ее взгляд. — Уизли, может? — Может, — не стала отпираться девушка. На ее губах даже проступила легкая улыбка, потому что понимала: он просто хотел выбить почву у нее из-под ног раньше, чем это сделает с ним она. Что ж, поддаваться она не собиралась. Из-за положения головы Малфой смотрел немного исподлобья, и, когда на мгновение его взгляд похолодел, Гермиону пробрало до самых костей. Но потом он моргнул, и ледяной отблеск превратился в недобрые искорки насмешки — еще более ядовитой, чем обычно. — И какая она — твоя любовь, Грейнджер? Вопрос завел ее в тупик. Она попыталась отделаться общей фразой: — Некоторые говорят, что любовь — это желание касаться.. — Я хочу тебя касаться, — перебил парень, при этом сверля глазами ее зрачки, словно хотел через них узнать, что творится в ее голове. Щеки Гермионы полыхнули жаром. — Да, — проговорила она голосом, менее уверенным, чем хотелось бы, но собралась и продолжила твердо: — Да, именно поэтому я и сказала, что так говорят некоторые. Но я считаю иначе. — Я слушаю, — с насмешкой подтолкнул он. — Любить — это быть готовым обменять свое спокойствие и даже безопасность на благополучие для другого. Это не просто жертвенность, а победа над собственным эгоизмом. Поэтому да, я люблю Рона. И Гарри. И.. много кого еще. Даже если мне это приносит боль. На последней фразе глаза Малфоя вспыхнули. — Боль оставляет в памяти наиболее ощутимый след. Опасаясь повторения, воспоминания о ней прокручивают так часто, что в итоге думают о ней постоянно. Или о том, кто ее причинил. Любовь заканчивается, как и терпение, а боль никогда не отпускает. Она вернее. — Малфой положил вторую руку на столешницу около ее плеча, как будто невзначай перекрыв все пути отхода. Гермиона была уверена, что он действовал вполне осознанно. — Так что я уверен — ты бы предпочла просто заняться со мной сексом, нежели стать объектом моей любви. Она была абсолютно согласна, особенно с учетом сказанного им ранее, однако такой ответ прозвучал бы двусмысленно. В серых глазах медленно тлела горстка пепла. Стоит немного задеть — вспыхнет и перекинется на все вокруг — на нее в том числе. — Для меня одно неотделимо от другого, — нашлась она. — Естественно, — безропотно отозвался Малфой, и это прозвучало так, будто он не ожидал от нее ничего иного. Гермионе приходилось прилагать усилия, чтобы выдерживать зрительный контакт. Близость Малфоя ее волновала. Глупо отрицать. Только непонятно, было волнение вызвано страхом или чем-то другим. — Но твоя теория не выдерживает проверку реальностью. Сама подумай. Почему ты испытываешь удовольствие, когда я тебя касаюсь? — Он склонился еще ниже, прогнувшись в позвоночнике, чтобы заглянуть ей в лицо и перехватить упрямый взгляд, и спросил насмешливо: — Или ты все же испытываешь ко мне что-то, кроме обычной похоти? Тон Малфоя звучал так обыденно, будто речь шла о чем-то до крайности заурядном, что Гермиона не выдержала и уткнулась глазами в его ухмыляющиеся губы, чтобы тень от ресниц скрыла разочарование. Обычная похоть? Да, именно так она и утешала себя, когда мучилась после их поцелуев. Однако услышать это от него оказалось.. неприятно. — Что-то — испытываю, — с усилием кивнула Гермиона и атаковала в ответ: — Как и ты ко мне. Но это не.. — не сумев закончить под его взглядом, она выразилась иначе: — Я бы не стала вспоминать с сожалением о том, что между нами происходило, если бы это было чем-то большим. — Не с отвращением? — вздернул бровь парень, будто подловил ее на очевидной несостыковке. — Нет. Малфой выпрямился и бросил небрежно: — Для секса не обязательно любить. Но ты и сама это знаешь. — Вопреки своим циничным словам, Драко, выпрямившись, нежно провел костяшками пальцев по зардевшейся щеке Гермионы. — Ты тоже была там, Грейнджер. Когда я тебя целовал. И очень активно принимала участие. Он испытывал видимое удовольствие, припоминая об этом. Девушке стоило больших усилий не дрогнуть и выдержать давление его прямого взгляда. — Это просто, — она запнулась, подбирая слово, — физиология. Почти то же самое, что самоудовлетворение. Для этого даже не нужен другой человек, — сказала Гермиона, но резко вдохнула, когда Малфой сместил руку, провел по нежной коже за ее ухом и отбросил передние пряди волос за плечо, открывая ее покрасневшее лицо. — И это не для меня. Она могла сказать, чтобы Малфой прекратил, но упорно молчала. Чем больше Гермиона запрещала, тем настойчивее он становился — она помнила. Однако это ни в коем случае не было непросто, потому что прохладные кончики малфоевских пальцев продолжили свой путь и прошлись вдоль линии ее подбородка, прочертили изгиб шеи и замерли во впадинке между ключицами. Он быстро поднял глаза, считывая ее реакцию, и остался вполне доволен, когда Гермиона не выдержала и нервно сглотнула. Он не делал ничего особенного, но кровь в организме будто ускорилась под бешеными ударами сердца, стало жарко, и рот, как назло, снова наполнился слюной. — Хочешь сказать, различий нет? — вкрадчиво поинтересовался Малфой. — Разве ты чувствуешь то же самое, когда касаешься себя сама? — спросил он и с хрипловатым смешком, отозвавшимся у нее в груди и разошедшимся по телу, возразил сам себе: — Хотя тебе не с чем сравнивать. — Почему ты так думаешь? — вскинулась Гермиона, радуясь возможности отвлечься, и первое, что увидела, подняв взгляд к его глазам, — расширенные зрачки, почти полностью поглотившие радужку. — Каково это — умереть девственницей? — Малфой будто не расслышал вопрос. — Я не собираюсь умирать, — отрезала она, стараясь дышать ровно, когда он склонился к ее уху и обдал его теплым дыханием. Гермиона приподняла плечо и склонила голову к нему, стремясь спрятаться, потому что ей стало щекотно и вместе с тем мучительно приятно. — Даже если мы выживем, думаешь, я позволю кому-нибудь приблизиться к тебе? — спросил он таким ироничным голосом, будто говорил с наивным до невозможности существом. — Я не твоя собственность. — Ты просто моя, — не терпящим возражений тоном проговорил Малфой, удерживая визуальный контакт с Гермионой, которая буквально не знала, куда себя деть от этого пристального взгляда. — И ты знаешь это. Почему тебе так сложно смириться? Просто поддайся мне. — Большой палец скользнул по ее нижней губе, немного сминая, затем вернулся и чуть надавил на середину. В глазах опасно разгорался интерес, и Гермиона вскинула руку, удерживая его запястье. Тогда он наконец посмотрел ей в глаза: — О чем ты думаешь, вспоминая наш поцелуй? — О том, что это был провал, — ответила она без раздумий. — Момент слабости. Я ненавижу себя за это. — Звучит довольно унизительно для моего самомнения, — хмыкнул Малфой, неумолимо сокращая расстояние между их лицами, но в последний момент, перед тем, как коснуться ее, замер и предложил: — Как насчет того, чтобы дать мне еще один шанс и начать ненавидеть за это меня, а не себя? Одним поводом больше — одним меньше. Какая разница? Сказав это, он отпустил нижнюю губу девушки, и она с характерным звуком ударилась о верхнюю. Она приоткрыла рот, собираясь сказать что-нибудь резкое, но он воспользовался этим и с томительной медлительностью провел языком по ее напряженной верхней губе. Гермиона замерла. Но не отпрянула. Разум отрицал, но тело помнило. От краткого смазанного прикосновения все внутри затрепетало. Каким-то чудесным образом избежав столкновения с ее носом, Малфой скользнул между распахнутыми губами Гермионы и, коснувшись ее языка, будто стер так и не произнесенную колкость своим. Ее почти затрясло. К сожалению, не от отвращения — она просто была как натянутая струна, которая завибрировала от самого легкого прикосновения. Гермиона чувствовала, как поводья, которыми она пыталась управлять своей жизнью, выскальзывают из пальцев. Обстоятельства и без того размывали контуры ее личности, и Гермиона, которой так хотелось верить, что внутри все еще оставалось что-то личное, принадлежащее ей одной, от его действий боялась исчезнуть окончательно. Малфой стремился отобрать у нее все, как предупреждал когда-то. Если поддаться в очередной раз, потом еще и еще, то рано или поздно она потеряет что-то очень важное, делающее ее собой. Панические размышления вместе с телесными реакциями придавали Гермионе беззащитный вид. — Что ты хочешь доказать мне? — Что ты меня хочешь не меньше, чем я тебя. — Осознав, что она не собирается отвечать, парень чуть приподнял ее подбородок и мокро поцеловал в шею. Дрожь прошла вдоль позвоночника и рассыпалась на плечах мурашками. Гермиона не могла не отозваться — мимолетное движение головы, запрокинувшейся совсем немного, и девушка почувствовала довольную улыбку своей кожей. — Видишь. — Ну и что? — не сдавалась Гермиона, до побелевших костяшек сжав коленки, обтянутые шерстяной тканью колготок. — Это просто физическая реакция тела, Малфой. Ничего особенного. Но кроме тела, слава Мерлину, существует сознание. И я не собираюсь.. — Просто позволь мне сделать тебе приятно, — искушал Малфой, потом сдавил пальцами ее щеки, заставляя бегающий взгляд сосредоточиться на себе, и убедительно произнес: — У тебя нет ни единой причины отказываться, если только, как ты говоришь, ты ничего ко мне не испытываешь. — О, у меня огромное количество причин, — язвительно возразила Гермиона, не позволяя сбить себя с толку. — Называй по одной, я опровергну их все. Гермиона открыла рот, но тут же его захлопнула. Все причины теряли актуальность, если начать задумываться, что ей действительно никуда от него не деться. Однако что-то внутри продолжало бунтовать и требовало отстаивать себя. Малфой скользнул по ее предплечьям вниз, дошел до ладоней, переплетя их пальцы, потянул девушку на себя и усадил на колени. Однажды такое уже случалось, и от этого Гермиона чувствовала себя еще хуже. Одна его рука прошлась вдоль дуги позвоночника, заставляя Гермиону выгнуться, избегая прикосновений, в то время как другая властно легла на бедро, удерживая ее на месте. — Ну? Я жду. Если нет, так и быть, могу помочь. Это так неправильно, Малфой, — издевательски передразнил он испуганный тон Гермионы, после каждой фразы отвлекаясь на то, чтобы провести языком или слегка втянуть кожу на ее шее. Длинные пальцы пересчитали шейные позвонки и скользнули на затылок. Веки Гермионы отяжелели и сами собой наполовину закрылись. Она молилась, чтобы Малфой не заметил ее реакции и на этих поддразниваниях все и закончилось, однако это было просто самообманом. Пользуясь ее внутренними метаниями, он потянул за рукава кардигана, оголяя плечи с тонкими лямками майки. Тогда Гермиона встрепенулась, подтянув руки к груди и тем самым мешая раздеть себя. — Ты.. — Ты мой враг. Я не хочу чувствовать себя предательницей, но мне так нравится то, что ты делаешь, — продолжил изображать ее Малфой, переместил горячую ладонь на бок и провел вдоль шва на юбке, потом соскользнул на колено, рассеянно сжал его и, будто не определился, на чем остановить свое внимание, сразу же поднялся выше, стягивая ткань в складки. — Что-нибудь еще? — Зачем это тебе? — попробовала зайти с другой стороны Гермиона. Потемневший взгляд скользнул по ее лицу, но в нем было так мало осознанности, что она поспешно уточнила свой вопрос: — Неужели мало девушек, с которыми ты мог бы.. провести время? — Я об этом не думаю — и тебе не советую. — Малфой погладил ее ключицы, оставил на них дорожку мягких поцелуев и оторвался на мгновение, чтобы спросить: — Может, мне просто разнообразия захотелось? Брось, Грейнджер. Ты ничего не теряешь, только приобретаешь. Он оглаживал ее талию, слегка сжимая, постепенно стирая расстояние между ними. Коснулся губами места, где бился обезумевший пульс, влажно провел по бьющейся жилке языком, чуть подразнил зубами. Гермиона зажмурилась, положив вспотевшую ладонь туда, где бешено колотилось его сердце, и призвала свой бедный мозг думать. Было жизненно необходимо вернуть себе эту способность, пока она не совершила непоправимую ошибку. Гермиона чуть надавила на грудную клетку Малфоя и одновременно отстранилась, но встретила с его стороны такое сопротивление, что выиграла себе лишь пару жалких дюймов пространства. Разозлившись, она притянула к себе лунный свет, льющийся из большого окна, и сконцентрировала на кончиках пальцев несколько молний. Малфой вздрогнул всем телом, втянув воздух сквозь стиснутые зубы, когда его пронзил разряд, однако его руки, вместо того чтобы выпустить ее, только сильнее сжались на пояснице и ноге. — Ну? Что еще не так? — спросил он раздраженно, словно девушка давно и упорно приставала к нему с какой-то надоедливой просьбой, но все-таки отстранился, чтобы посмотреть на нее. Малфой выглядел растрепанным и немного спятившим. В глубине зрачков от центра к краям змеилось очевидное, ничем не прикрытое желание. Однако совсем не по себе Гермионе стало, когда вид его возбуждения отозвался внутри вовсе не испугом, а волной ответного трепета. Собственные волнение и готовность шагнуть в бездну пугали сильнее всего остального. — Мне страшно, — от неожиданности слишком честно призналась она. Казалось, такого прямолинейного ответа Малфой точно не ожидал, и за мгновение его взгляд прояснился. Было очевидно, что вернуть сдержанность стоило ему определенных усилий, однако солдатская выдержка позволила быстро переключиться. — Я не сделаю тебе больно, — заверил он, при этом сжимая бедро девушки так, что на нем наверняка останутся белые следы от пальцев, когда он уберет руку. Гермионе захотелось рассмеяться оттого, насколько двусмысленно это звучало. Разве он не делал ей больно постоянно? Разве только что не говорил, что боль — это его излюбленный метод? Судя по всему, Малфой решил, что она боится первого раза. Как же нелепо.. — Знаю, — качнула головой она. — Но.. — Нам необязательно заниматься сексом. Вообще-то, я не настроен возиться с девственницей, поэтому не против сделать то, что ты назвала самоудовлетворением. Только вдвоем. — Глаза Малфоя, ищущие ее взгляд, и торопливые движения рук говорили о том, что он более чем заинтересован в происходящем. Но он сбавил напор и направил его в другое русло: его голос приобрел обольстительные нотки: — Я могу сделать для тебя кое-что, что тебе точно понравится. Гермиона точно знала, что ей нравится: находиться вплотную к кому-то живому и настоящему, принимающему ее такой, какая она есть, настолько близко, чтобы их дыхание смешивалось. Самолюбие, раздувающееся от осознания, что она нужна, необходима, затмевало собой мысли о том, что все это — искусственно. Иллюзия была столь приятной, что хотелось заполнить ее духом легкие до тех пор, пока не лопнут. С каждым мгновением становилось все тяжелее бороться с собой. Так хотелось просто забыться и почувствовать себя двадцатилетней девушкой, которая находится в панике от первого секса, а не того, что ее мир в любой момент может расколоться. Она не нашла в себе сил выдавить хоть слово, однако не отстранилась, когда настойчивые губы Малфоя снова нашли ее. Опалив ее подбородок горячим дыханием, он захватил и слегка втянул в себя ее нижнюю губу, затем отпустил и переплел их языки. Дистанция между ними исчезала, как дым от камина в трубе, и вскоре она несмело положила ладонь на плечо Малфоя, слегка сжала, чувствуя, как при каждом движении под кожей перекатываются мышцы, и провела рукой к шее. Для Гермионы все это было чем-то неизведанным. Да, они уже целовались, но она впервые полностью отдавала отчет в своих действиях, а не поддавалась чему-то инстинктивному под давлением опыта Малфоя. Каждое движение было абсолютно осознанным. Секундное давление аппарации — и они оказались в ее комнате. Уловив боковым зрением знакомую обстановку, кремовый балдахин кровати и распахнутые даже ночью шторы, Гермиона будто заново осознала, насколько все серьезно, и запаниковала. Она взволнованно зашевелилась, однако Малфой не дал ей возможности опомниться: снова втянул в водоворот поцелуев, отрывисто касаясь губ, подбородка, щек. Девушка прикрыла глаза, но тут же распахнула их, вскрикнув от неожиданности и выставив перед собой руку: кровать заскрипела, когда Драко рухнул на спину, утягивая ее за собой, и, отталкиваясь ногой, подтянул их повыше. Устроившись на подушках, он буквально усадил Гермиону себе на живот, на мгновение обхватив ягодицы, но тут же сместил ладони повыше. Снисходительный взгляд, брошенный между лихорадочными поцелуями, как бы говорил, что это пока он идет на уступки. Но Гермиона была благодарна и за это. Ей еще не доводилось бывать в таких позах, она почувствовала себя слишком незащищенной, однако Малфой умело отвлекал ее, делая все, чтобы она расслабилась: целовал легко, практически без языка, вызывая волнение в грудной клетке, и довольно долго держал руки при себе, ограничиваясь губами, — достаточно, чтобы Гермиона перестала придавать своему смущению слишком большое значение. В какой-то момент она настолько увлеклась, что позволила себе начать исследовать его плечи и шею, ощупывала тяжело поднимающуюся грудь и крепкие мышцы рук. Ловкие в целительстве пальцы стали торопливыми и непослушными от волнения, но Малфою эти кривые ласки явно нравились. При виде его реакции под ребрами Гермионы будто щекотали перышком. Драко напряг пресс и подался вперед, тем самым заставив ее приподняться и вынудив открыть глаза, а когда это произошло, подцепил край футболки, одним движением стянул ее с себя и отбросил в сторону. С опущенными веками она ощущала себя увереннее. От голого торса исходил жар, напряженные мышцы живота так и просили притронуться, однако Гермиона растерянно сдвинула брови, чувствуя, что краснеет. Малфой, как обычно, никаких трудностей не испытывал: освободившись от одежды, он снова заставил ее оседлать себя, но Гермиона, сев немного ниже, чем прежде, чуть ли не подскочила, почувствовав ягодицами его эрекцию. — Раздеваться было вовсе не обязательно, — неосознанно отчитала она, не понимая, что делать со своим открытием, и стараясь не ерзать, чтобы ненароком не наткнуться на стояк еще раз. — Ну, с учетом, чем мы планируем заняться, это было вполне логичным шагом, — с явным сарказмом сказал Малфой, но, заметив ее скованность и довольно быстро осознав ее причину, немного дергано хмыкнул: — Окей. Ладно. — Он провел рукой по волосам, зачесывая их назад, словно хотел остудить себя. Вздохнул. И признался: — Я просто привык, когда все происходит с меньшими заморочками. — Говоря это, он наконец потянул за кардиган, который все еще болтался на запястьях Гермионы, отбросил его в сторону, и, вновь перехватив ее скептический взгляд, закатил глаза. — Мне все нравится. Просто забавно, что бойкая командирша Грейнджер теряется от.. члена. Это же так физиологично, — иронично ввернул он ее же слово. — Тебе забавно? — переспросила девушка с нажимом, раздражением скрывая замешательство. — Можем под одеяло забраться, если хочешь, мне без разницы. Он просто дразнил ее, но Гермиона едва не согласилась. Однако прежде чем она открыла рот, Малфой обхватил ее руками и перекатился по кровати, на мгновение придавив своим весом, тут же приподнялся на локтях и навис над ней. Поскольку Гермиона не успела сменить положение, он оказался прямо между ее разведенных ног, и она торопливо сдавила коленками его бока, хотя бы так обозначая некую дистанцию. Малфой ухмыльнулся в ответ на это действие, отвел от приоткрытых в смятении губ завиток растрепавшихся волос. Он не касался ее бедрами, но буквально подмял под себя — и это было волнительно и страшно одновременно. Потянувшись, он взял ее ладонь, приложил к своей груди и провел ею к плечу, показывая, как хочет, чтобы Гермиона его трогала. Смена позиции стерла все предыдущие успехи, и девушка снова боролась с паникой. Малфой был твердым и очень горячим на ощупь. Когда он выпустил ее руку, давая свободу действий, Гермиона зажато провела ею по его спине, решившись только на это недообъятие, и остановила неподвижный взгляд на упрямом подбородке. Однако Малфой был более отзывчив к любым ее действиям и тут же склонился к ней, мешая их дыхание. — Расслабься, — настаивал он, словно это было так просто, и втянул в рот кожу около уха, оставляя влажный след, потом отстранился и подул на него, пуская по Гермионе мурашки. — Я пытаюсь, — выдохнула Гермиона, из-за его действий сбивчиво дыша через рот. Ей было приятно ощущать его губы и язык, но дело было не только в том, как Малфой умело создавал в ее теле электрические разряды, которые сходились к низу живота. То, с каким трепетом относился к ней Малфой, заполняло Гермиону безграничным доверием — чувством, которое совсем не вязалось с этим человеком. И несмотря на то что физически она практически плавилась, от этого несоответствия и собственной реакции на него внутри что-то ныло и тянуло — даже через пелену наслаждения. Она слишком хорошо запомнила сказанные им слова. «Боль никогда не отпускает. Она вернее». Малфой предупредил ее. Она приняла условия. Все честно. Разве нет? Гермиона постаралась сосредоточиться на ощущениях в теле, и к тому моменту, когда он спустился по шее к зоне декольте, оставляя мокрые поцелуи и красноватые следы, ей удалось отвлечься. Рука Малфоя легла на грудь через майку и лифчик, и сердце застучало, как запертая в клетке птица. Наверняка он чувствовал его биение ладонью, но не стал это язвительно комментировать. У Гермионы в голове не укладывалось, что другой человек трогал ее настолько откровенно. Эта мысль периодически вспыхивала в сознании, как тревожный маячок — слишком крошечный и незаметный на фоне пламени, разгоравшегося внутри. Не задержавшись на груди, Малфой провел вдоль изгиба талии, в конце концов добрался до края майки и приподнял ее. Он раздевал ее, умело маскируя это поглаживаниями, но Гермиона все осознала, только когда он вжикнул молнией юбки и хрипловатым голосом сообщил: — Приподнимись, я собираюсь снять юбку и колготки. Он не спрашивал, а просто ставил ее перед фактом. Было бы странно повернуть назад прямо сейчас, но Гермионе было необходимо контролировать ситуацию. Она широко распахнула глаза и спросила: — Что ты собираешься делать? — А ты как думаешь? — вздернул бровь Малфой, держась за край колготок и юбки одновременно и сидя на коленях между ее ног. — Как видишь, я стараюсь не думать, иначе не оказалась бы в таком положении, — проворчала Гермиона, приподнявшись на локтях. — Просто ответь. — Хочу наблюдать, когда буду тебя.. трогать, — Малфой запнулся на последнем слове, потому что явно хотел сказать что-то вульгарное, однако подобрал более нейтральное слово, и это было едва ли не приятнее, чем все, что он делал до этого. Девушка позволила освободить себя от одежды. Оставшись в майке и белье, она покрылась мурашками, но не от холода, а от эмоционального перевозбуждения. Малфой приподнялся, чтобы стянуть джинсы с бедер, небрежно сбросил их с кровати, оставшись в одних боксерах, и снова приблизился. Гермиона старалась не опускать глаза ниже его вздымающейся от глубокого дыхания грудной клетки, потому что через тонкую ткань отчетливо виднелись очертания члена. На груди Драко не было никаких шрамов, потому что сосуды залегали глубоко, но особенно много следов использования скверны, старых и новых, выглядывали из-за спины и покрывали плечи. Коленки Гермионы соприкоснулись, когда она попыталась закрыться, но Малфой развел их в стороны и опустился на нее, придавливая собой нижнюю часть тела. — Я сниму это? — Он вроде как спрашивал, но уже снимал майку, побуждая девушку запрокинуть руки. Чем меньше на ней становилось одежды, тем более властным и бесцеремонным становился Малфой. Гермиона не успела опомниться, как осталась в простом белом хлопковом белье, но уже чувствовала себя обнаженной: ткань была настолько тонкой, что через нее просматривались не только затвердевшие соски, но и очертания ареол. От пожирающего взгляда, которым Малфой окинул небольшие полушария и ложбинку между ними, у нее потянуло внизу живота, однако именно в этот момент на нее с новой силой нахлынули сомнения и страх. — Стой, не снимай. — Гермиона стыдливо прикрылась ладонями, но он без усилий оторвал одну руку и отвел в сторону, напоминая, что гораздо сильнее физически. — Не буду, — пообещал Малфой, бегло скользнув по ее разрумянившемуся лицу глазами, и, вновь вернувшись к груди, усмехнулся: — Мне так даже больше нравится. Пусть какая-то интрига до следующего раза сохранится. — Подожди, я не могу так.. «Быстро», — хотела закончить она, но не успела. Малфой наклонился и втянул сосок в рот прямо через тонкую ткань белья, ладонь собственнически легла на вторую грудь и сжала. Гермиона зажмурилась, отворачивая покрасневшее лицо в сторону, чувствуя, как нарастает жар внизу живота и не зная, куда от этого деться. Срывающиеся с ее губ прерывистые вздохи будто подгоняли Малфоя в спину. Он переместился ко второму соску, слегка подразнил его зубами. Ее ладонь машинально легла на его затылок. Сменив опорную руку, парень вернулся к влажному следу на материи, оставленному его ртом, и принялся потирать его. Гермиона опустила руки на плечи Малфоя, щекочущими движениями прошлась по коже ногтями, постоянно облизывая раскрасневшиеся губы. Почувствовав, как она завозилась, он поднялся немного выше и втянул ее в глубокий развязный поцелуй. Волосы на его висках взмокли, кожа под кончиками пальцев Гермионы горела. Пользуясь ее увлеченностью, Малфой накрыл ладонью ее лобок и, нащупав влажное пятнышко на ткани, удовлетворенно выдохнул. — Такая мокрая, Грейнджер. Тебе не стыдно? — Тон был подначивающим, но если Гермионе и было стыдно, то она все равно не смогла бы об этом сообщить, потому что ею снова овладело оцепенение. Она уже знала, что с этим можно справиться, и протяжно выдохнула, потому что была уверена, что парень снова ограничится ласками через белье, но оказалось, что его обещание распространялось только на лифчик. Драко подцепил кромку трусов и бесцеремонно скользнул ладонью под ткань. Возможно, если бы он озвучивал свои действия, то Гермиона успела бы разволноваться, но отсутствие предупреждения выбило из нее искреннюю реакцию: девушка не сдержала судорожного вздоха. Веки сами собой опустились. Малфой скользнул ниже, зачерпнул естественную смазку и осторожно распределил ее. Он касался легко, но Гермиона, превратившись в оголенный нерв, чувствовала все слишком остро. — Открой глаза и не смей больше закрывать их, — внезапно приказал он, грубо на контрасте с нежными и плавными движениями пальцев, и, резко распахнув глаза, Гермиона наткнулась на его слишком глубокий взгляд. Он раскрыл складки половых губ и провел по узкому входу, потом довольно легко толкнулся в нее средним пальцем на две фаланги, и она сдавленно выдохнула от неожиданности и поморщилась, будто от боли. — Не хочу, чтобы ты представляла на моем месте кого-то другого. — Я и не представляла, — замотала головой она, потому что эта новая темнота в его взгляде, несвязанная с желанием, пробудила знакомое ноющее чувство в грудной клетке. Но вот Драко моргнул — и в нем осталась одна только похоть. — Коснись меня, Грейнджер, — увидев сомнения на ее лице, он заговорил поспешно, будто непременно задался целью непременно уговорить ее: — Пожалуйста. Я хочу, чтобы такая неприступная и правильная Гермиона Грейнджер подрочила мне. Ох, как же сильно я этого хочу. Можешь через белье. Так даже лучше. Мне кажется, что я кончу от одного твоего прикосновения. У нее запылали уши. Никогда Гермионе не доводилось слышать столько бесстыдных вещей, еще и обращенных к себе. Она определенно предпочла бы, чтобы Малфой не говорил этого, однако это не было противно. — Хорошо. Только молчи, ладно? Я не готова это слушать, — попросила она, и он послушно захлопнул рот и сжал губы в тонкую линию, выжидающе глядя на нее. Вынув из нее палец, Драко принялся растирать клитор, и она дернулась как ошпаренная — больше от неожиданности, чем от неприятных ощущений. Тогда он, словно извиняясь, принялся порхать вокруг и горячо зашептал на ухо: — Не могу заткнуться, меня это еще сильнее заводит. И тебе тоже это нравится, не делай вид, что это не так. Твой разум, может, и не принимает этого, но телу все равно. Как я и говорил, секс — это просто секс. Он ничего не значит. Гермиона едва слышала, что он говорил. Она едва соображала, сосредоточенная на его пальцах и своей реакции на них. Опустив подрагивающую руку на шею Малфоя, девушка скользнула по грудным мышцам и животу, который поджался под ее касанием, немного замешкалась у резинки трусов и наконец накрыла член ладонью. Малфой тут же толкнулся вперед, будто потянувшись за ее лаской и своим весом раскрыв ноги девушки еще шире. Гермиона осторожно провела по стволу, чувствуя, какой он упругий и твердый, — но явно недостаточно, потому что слишком боялась сделать что-то не так и навредить. Она подняла глаза на Малфоя, оценивая реакцию: он дышал глубже и выглядел так, будто, если Гермиона сейчас уберет ладонь, он просто умрет на месте. Это придавало смелости продолжать. Драко вошел в нее одним пальцем, довольно быстро добавил второй и ввел их почти до самых костяшек. Гермиона ерзала на кровати от смеси ощущений, — легкой обжигающей боли пополам с удовольствием, — только распаляя его. Внутри все ныло, дрожало и просило чего-то, само не понимая, чего. Малфой периодически возвращался к клитору, массируя его во все ускоряющемся ритме, чтобы поддерживать ее возбуждение, и, когда его пальцы покидали ее, она слышала смущающие звуки своего желания. Ее рука почти неосознанно пришла в движение, робко и осторожно провела по члену и нерешительно остановилась на головке. Ткань в этом месте была слегка влажной из-за выделений, и Малфой с шумом выдохнул сквозь стиснутые зубы. — Сожми. — По тону нельзя было понять, приказ это или просьба. Гермиона, мгновение посомневавшись, послушалась, и парень втянул воздух сквозь стиснутые зубы, а потом протяжно выдохнул. — Позволь мне взглянуть, Гермиона. — Малфой снова скользнул во влагалище двумя пальцами и слегка согнул их внутри нее, доставляя небольшой дискомфорт. Из его глаз пропадало присутствие, и он становился неосторожным. Это заставило ее пожалеть о своих действиях и отдернуть руку. — Я так хочу посмотреть, как мои пальцы.. — Это лишнее, — перебила она, все еще слишком скованная для подобных экспериментов. Темные зрачки пронзали посветлевшие от страха глаза, и она видела в них возрастающую опасность для себя. Это было чем-то почти безотчетным, но таким сильным. Физически все было почти в порядке, неудобства были терпимыми и перекрывались вспышками удовольствия, но что-то когтями терзало ее изнутри. Большие соленые капли скапливались в уголках глаз, и Гермиона сдерживалась изо всех сил. Приятно до боли. Так вообще бывает? С ее губ сорвалось жалобное мычание, когда Малфой чуть развел пальцы, растягивая ее, но он нашел их своими и глубоко поцеловал. Ее ладонь оставила его и стиснула одеяло, но Малфой самостоятельно раскачивался, создавая трение с внутренней стороной ее бедра, и почти на автомате двигал пальцами. Гермиона не понимала, что с ней происходит. Острое удовольствие простреливало низ живота, однако грудную клетку будто разворотили и копошились там, перебирая органы. Чем сильнее затягивался узел, обещающий эйфорию, тем сложнее ей было сдерживать слезы. Она закрыла глаза, нарушив запрет, потому что не хотела демонстрировать слабость, боясь, что малфоевские внутренние демоны ею непременно воспользуются. Он всегда был так настойчив в своем стремлении подчинить ее себе без остатка, однако Гермиона оставалась категоричной и непреклонной. Она колебалась, но твердо стояла на своем. Несмотря на все ошибки, до этого самого момента что-то внутри нее всегда было направлено в прошлое, помогая ей сохранить себя, но теперь вместо того, чтобы давать силы, это мучило ее, как крошечная заноза, которая загноилась. И сейчас эта ее наивная вера в другой исход, ныне невозможный, которая так долго нагнеталась, взорвалась под пальцами Малфоя. Гермиона выгнулась в спине и подтянула коленки ближе к себе, сжав бока Драко. Под кожей будто вспыхнули крошечные электрические разряды, разряжая напряжение в теле. Он продолжал ласкать ее до тех пор, пока судороги удовольствия не начали затихать. Это все-таки произошло. Она прислушалась к себе. Тишина внутри оглушала. Но из темных глубин подсознания показали вытянутые носы адские гончие — жестокие, уничижительные мысли, которые вот-вот нагонят и сожрут, не подавятся. Глаза жгли непролитые слезы. Малфой вынул из нее пальцы и, встав на колени, продолжал машинально поглаживать подрагивающий низ ее живота, потянулся к члену, собираясь довести себя, но внезапно Гермиона приподнялась и остановила его руку своей. Она сделала это раньше, чем успела задуматься. Ее потрясывало от холода, страха и паники, а вовсе не от пережитого наслаждения. Гермиона так не хотела сталкиваться с действительностью.. — Что такое? — его затуманенный взгляд нашел ее отчаянный. — Я хочу, чтобы ты.. — резко замолчала она, не зная, как продолжить. Губы дрожали от напряжения и попыток сдержать слезы. Глаза мокро сияли в полумраке, но она пообещала себе порыдать потом. — Ну? — Сделал это, — еле слышно закончила девушка. Драко осмотрел ее блестевшие глаза, понимавшуюся и опускавшуюся от прерывистого дыхания грудь. Он встретился с ней взглядом и, наконец, понял, чего она хотела. Казалось, Малфой разозлился. Это не имело ничего общего с тем, чего он добивался изначально, — получением удовольствия. Но при этом он понимал ее исступление и стремление довести себя до какого-то апогея боли. Иногда добить раненого милосерднее, чем лечить. Теперь Гермиона поняла это. Другой человек объяснил бы дурочке, что от этого она не получит ровным счетом ничего, но он был знаком с этой тоской по несбыточному и знал, что лучше разбить ее вдребезги и жить дальше, чем носиться с нею, как с драгоценностью. Именно поэтому Гермиона и просила Малфоя об этом — знала, что поймет. — Впервые вижу, чтобы на кого-нибудь оргазм действовал так, — тем не менее заметил Драко, давая возможность передумать. Он немного помолчал, а потом спросил с непониманием и раздражением: — Почему все это выглядит так, будто ты себя наказываешь? — Я просто не хочу оставить себе путей для отступления, — честно призналась Гермиона, и столько безнадежной решительности было в ее голосе, что даже каменное сердце дрогнуло бы, но в нем не было ни капли сострадания. — Если я пересплю с тобой, то никогда и ни за что не смогу вернуться. Мне придется смириться. — Девушка замолчала, выдохнула и попросила еще раз: — Сделай это для меня. Малфой еще немного посмотрел ей в глаза, оценивая намерение, горящее в них, но Гермиона чувствовала, что будет жалеть гораздо сильнее, если не дойдет до конца. — Мне это ничего не стоит, — сказал он. — Но ты же сама потом будешь жалеть. — Это мой выбор, и ты не имеешь права забирать у меня и его тоже, — взвилась она с неожиданной злостью, потому что опасалась, что он может заупрямиться и пойти на принцип. Однако Малфой не самый высокоморальный человек. Он сделал предупреждение — она не послушалась. И он слишком хотел ее. Гораздо сильнее, чем в очередной раз прогнуть ее волю, чтобы посмотреть, выдержит ли? Отбросив свое мимолетное милосердие, как нечто несущественное, он поспешно стянул с нее белье. Спустив свое, высвободил налитый кровью член. Тот шлепнулся о поджарый живот и качнулся вниз, блестя смазкой на головке. Гермиона уставилась в потолок и планировала не отрывать от него взгляда до того момента, когда он уйдет. Но у Малфоя были другие планы. Он схватил подушку, заставил Гермиону приподняться и подложил ее ей под бедра. От этого крошечного проявления заботы девушке стало ужасно жалко себя, хотя в такой позе боли должно было быть немного меньше. Она была совершенно раскрыта перед Малфоем, но больше это ее не смущало. Он лег так, чтобы их лица оказались на одном уровне, и опустил локоть около ее головы. Гермиона упорно избегала смотреть на него, чтобы не расплакаться, но это разозлило его: — Смотри на меня, я не собираюсь трахать неодушевленную куклу. Она опустила подбородок. И снова — любой другой человек не выдержал бы этих глаз, но Малфой, как только она послушалась, потянулся и, помогая себе рукой, провел головкой по чувствительным после оргазма складкам, смачивая ее, отчего она слегка вздрогнула и поморщилась, и приставил ее ко входу. Было видно, чего ему стоило терпеть промедление, он почти задыхался, плечи вздымались от тяжелого дыхания, но снова грубо сказал: — Я не собираюсь успокаивать тебя потом. Останешься одна и будешь рыдать в подушку. Последний раз предупреждаю. Гермиона действительно хотела побыстрее остаться одна, поэтому почти выкрикнула: — Сделай уже это! Малфой закусил губу и толкнулся. Она только сейчас обратила внимание, что его сухая губа треснула и из нее сочилась кровь. Руки Гермионы сжались на его плечах, по вискам вниз скользнули горячие дорожки слез, будто получив молчаливое разрешение. Она впервые позволила себе простонать — потому что от боли. Мышцы стали более податливыми после оргазма, облегчая происходящее, но недостаточно: Драко входил слишком медленно и болезненно для них обоих. Распирающее чувство внизу живота вызывало желание отодвинуться, но он положил руку ей на бок, пригвоздив к постели. — Расслабь мышцы. — Малфой был внутри всего наполовину, но, казалось, ее вот-вот разорвет изнутри, и ответом ему был жалостливый стон. — Ты как? — Он потерся носом о ее щеку, как будто пытаясь утешить, но при этом продолжал неумолимо продвигаться вперед, а она так и лежала с закрытыми глазами, хмурясь и стиснув зубы. — Гермиона? — Все нормально. — Она чуть крепче сжала его бедра ногами, и Малфой послушно замер. Его мышцы под ее кожей будто вибрировали. — Сейчас, я.. — Дыши, — приказал он, но понимая, что это не лучший вариант, выдохнул, призывая все свое терпение, и неожиданно сказал: — Я когда-нибудь говорил тебе, что считаю тебя красивой? Она настолько удивилась, что распахнула глаза и уставилась на его искаженное от муки лицо с заломленными бровями. Малфой пытался разболтать ее, чтобы отвлечь. Это было почти мило, и в ее груди снова трепыхнулся огонек тепла. — Если ты пытаешься помочь мне успокоиться, я это ценю. Но мог бы выбрать что-то более правдоподобное. Я точно не в твоем вкусе. — Ты не знаешь мой вкус. Он у меня, к слову, безупречный, — перешел на шепот Малфой, срываясь на хриплые полустоны, когда она сжимала его изнутри, пытаясь устроиться поудобнее. В конце концов она кивнула, разрешая продолжать, уперлась лбом ему в плечо, и Драко, облегченно выдохнув, начал понемногу продвигаться, останавливаясь, когда она съеживалась, и продолжал говорить какой-то нелепый бред: — Мне нравится, когда ты, такая до трясучки принципиальная, подаешься ко мне сама. Первая. Каждый раз мне кажется, что я просто взорвусь от этого. Ты меня одновременно бесишь и притягиваешь. Я так давно хотел тебя.. Гермиона понимала, что это самое романтичное, на что он был способен, но зато он говорил честно — и этого было достаточно, чтобы она ощущала себя чуть менее жалкой и отчаявшейся. Внутри все пульсировало от распирающей боли. Войдя полностью, Малфой осторожно подался назад, потом обратно, так, чтобы головка всегда оставалась в ней. Каждое движение приносило ощутимый дискомфорт. Драко мычал и громко дышал, целуя ее в висок или влажную щеку. Он осторожно массировал клитор, мешая смазку с кровью, чтобы хоть как-то отвлечь, и Гермиона даже чувствовала импульсы удовольствия. Она хваталась за них и радовалась, если удавалось на мгновение отвлечься от неприятных ощущений. Малфой находился на грани, все чаще с его губ срывался какой-то бессвязный ласковый бред, в то время как у нее самой отголоски наслаждения мешались с красной пеленой боли. Гермиона скользнула ладонью в волосы на его затылке и слегка сжала, оттягивая, чтобы он посмотрел ей прямо в глаза. Малфой склонился, и их лбы соприкоснулись. Он всегда говорил, что она его, но сейчас, именно в этот момент, Гермиона чувствовала, что и он немного, совсем немного, но ее. Давление стало более терпимым, однако она все равно не могла найти в редких вспышках тока внизу живота утешения и выдохнула, когда он сделал еще пару ленивых толчков и задрожал, хмурясь, будто от боли. Он на мгновение прикрыл глаза, замерев в таком положении, восстанавливая дыхание. Гермиона поспешно закрыла свои, не желая видеть тот момент, когда его обычный взгляд вернется и окатит ее презрением, которое она к себе испытывала. Когда он вышел из нее и, оттолкнувшись на руках, подался назад, девушка небрежно захватила край одеяла и свернулась в клубок, натянув его на себя. Кровать прогнулась под его весом, когда он отодвинулся и заходил по комнате. Вероятно собирая вещи, которые так небрежно разбросал. Соленые дорожки на щеках успели подсохнуть, слегка стянув кожу, но Гермиона чувствовала, как глазные яблоки печет от новой порции слез. Она старалась не шевелиться, чтобы они не хлынули до того, как Малфой уйдет, и мысленно умоляла его сделать это побыстрее. Ее гордости это было необходимо. Потом Гермиона почувствовала, как одеяло выскальзывает из пальцев, резко обернулась через плечо и стрельнула в него глазами. Парень опирался на кровать коленом и зачем-то тянул на себя ткань, в которую она крепко вцепилась с другой стороны, не желая вновь предстать почти обнаженной. Зрение расплывалось от пелены на глазах, однако она увидела, что Малфой натянул белье. — Что тебе нужно от меня? — с ноткой истерики спросила Гермиона и тут же, стиснув подрагивающие губы в тонкую линию, протяжно выдохнула через нос. — Я принес плед, — сообщил он, как будто стушевавшись, что было для него совсем не характерно, и только тогда она разглядела что-то коричневое и клетчатое в другой его руке. Она отпустила одеяло, и Малфой отбросил его край, однако тут же взамен накрыл ее пледом. Он действительно был более теплым и уютным, просто целью Гермионы было не согреться, а прикрыться и спрятаться, поэтому она даже не задумалась о том, чтобы менять положение. К тому же, когда она шевелилась, одна-две слезинки все же срывались с ресниц, и ей приходилось тут же их вытирать, словно это могло как-то исправить ситуацию. Однако так действительно было гораздо лучше. Вместо того чтобы наконец оставить ее в покое, Драко опустился рядом и забрался под плед, обхватив ее рукой и просто притянув к себе, потому что в том скрюченном положении, в котором она находилась, было тяжело делать что-то другое. — Ты же сказал, что уйдешь, — упрекнула его Гермиона и, не выдержав, громко шмыгнула носом. Малфой ничего не сказал. Потому что любые слова в их ситуации — сплошная нелепость. Гермиона резко развернулась, заставив его в последний момент поднять руку с ее плеча, и уткнулась носом в его шею, роняя слезы на исчерченную уродливыми следами скверны кожу. Ладонь легла обратно, и ее тяжесть, а после успокаивающие поглаживания, действовали на Гермиону, как слова утешения, которые он никогда не произнес бы вслух.