Источник света

2 мая 2005 года

Перт, Западная Австралия

С отработанной годами ловкостью Рон вылетел из камина и, как только восстановил равновесие, осмотрелся по сторонам на предмет угроз. Рядом в той же настороженной позе замер Гарри. Даже нелепая рубашка с ярким принтом не делала выражение его лица менее суровым. Убедившись, что в уютной гостиной, выполненной в оливково-коричневых оттенках, вполне безопасно, они расслабились. — Вы точны, как часы, — одобрила добродушного вида леди, которую язык не поворачивался назвать пожилой. Она не выглядела встревоженной их вторжением — в отличие от ее пса, который тут же зашелся визгливым лаем и, скользя лапами по паркету, ринулся на гостей. — Работа обязывает, мэм, — приветливо сказал Гарри и, подойдя к ней, аккуратно пожал протянутую ладонь. Браслеты, которыми были увешаны тонкие запястья, весело звякнули. — Миссис Хейзел, верно? Мы много о вас слышали от Джинни, но впервые застали вас лично. — Надеюсь, только хорошее, — подмигнула женщина. — Еще бы, — заверил он. — Джинни говорила, что вы работаете в магической полиции. — Верно. У нас это называется Аврорат, — вежливо поправил Гарри, покосившись на Рона, льняную штанину которого отчаянно трепал рыжий комок ярости. — Эй, приятель, отпусти, — процедил тот сквозь стиснутые зубы, однако, встретившись глазами с хозяйкой дома, тут же конвертировал гримасу в напряженную улыбку: — Какой он милый. — Вуди, отпусти мальчика! — возмутилась женщина, проигнорировав тот факт, что Рон, рост которого приближался к шести с половиной футам, меньше всего напоминал мальчика. Бесцеремонно оттеснив лающего пса ногой, она двумя руками пожала его ладонь и активно затрясла ее, тем самым заражая его своей бьющей ключом энергией. — Как ты похож на Джинни! — Или она на меня. Я старше на год. — Кажется, вас семеро? — спросила она — и солнце за окном как будто поблекло. Это всегда происходило внезапно. Минуту назад Рон был полон энтузиазма перед встречей с сестрой, однако война набросила тень на его счастье, придавая ему оттенок горечи. Он мечтал испытать абсолютную, ничем не замутненную радость, прямо как в детстве, но теперь любой приятный момент был сопряжен с чувством вины за то, что он жил, когда другие — нет. — Шестеро, — сухо сказал он. — Наш брат Перси погиб. Рон не стал уточнять, что это произошло во время пыток в лагере, где под ногти ему загоняли гвозди и терзали огнем: лицо было изувечено ожогами до такой степени, что его едва можно было опознать. — Ох, прости бестактную старуху, — натурально испугалась миссис Хейзел. — Соболезную вашей потере. Я помню, Джинни рассказывала про семерых, и я поражалась, как ваши родители справились с такой оравой. Они, должно быть, замечательные люди, — залепетала она, стремясь сгладить неловкость, и беспомощно взглянула на Гарри. Но обошлось без его вмешательства — Так и есть. Расскажите, как она вообще? — перевел тему Рон, взяв себя в руки, и женщина выдохнула с видимым облегчением. — Мы регулярно обмениваемся письмами и общаемся по камину, но сами знаете, какая она скрытная. Всегда «в порядке», — изобразил он типичный невозмутимый ответ Джинни. — Гораздо лучше, чем было в самом начале, — поделилась миссис Хейзел новостями, которые ее, несомненно, радовали. — Когда Джинни вышла из моего камина впервые, я поняла, что мы с ней непременно подружимся. И хоть ее полукниззл периодически кошмарит моего Вуди, лучших соседей я и пожелать не могла. Когда Джинни вернулась из Милана в Лондон после выздоровления, она столкнулась с определенными сложностями адаптации. Пораженные рука и нога подчинялись плохо, и ее мучили боли. Она провела много времени в Мунго, но подвижность конечностей и не восстановилась. В то время как Гарри и Рон сосредоточились на карьере в Аврорате, так как сочли, что именно в этом отделе министерства они окажутся наиболее полезны и эффективны, Джинни заново училась держать палочку. Из-за поражения правой стороны тела у нее не получалось правильно выполнять движения древком, и заклинания не выходили удачными. Идея завершить обучение в Хогвартсе откладывалась на неопределенный срок. Спустя месяцы после выписки, которые Джинни провела в «Норе», она объявила, что хочет пожить в Австралии. Конечно, сначала семья воспротивилась. После войны они напоминали расстроенный оркестр, в котором сохранение гармонии зависело от усилий каждого отдельного музыканта, и без сестры скрыть фальшь мелодии стало бы невозможно. Однако, вероятно проведя время вдали от Великобритании и вернувшись, Джинни вновь захотела сбежать из страны, которая даже после завершения войны продолжила ею жить. Девушка оказалась исключена из общества, которое пыталось собрать себя по кусочкам во что-то целостное, и осталась предоставлена плохим воспоминаниям, мешавшим свыкнуться с новыми обстоятельствами. На семейном собрании Джинни выдала такой список аргументов, что даже мама нашла их разумными. Во-первых, жизнь около океана в теплом климате была предпочтительнее с ее физическими трудностями. Во-вторых, в Сиднее находился знаменитый магический университет с исследовательским центром при нем, в котором она могла пройти реабилитацию — и впоследствии прошла. И главная причина, которую Джинни сообщила только Рону и Гарри: она хотела присмотреть за родителями Гермионы. Еще одним поводом к переезду был Живоглот, который всю войну являлся котом Сопротивления, а после ее завершения избрал сестру новой хозяйкой. Когда она пришла в гости к Гарри на Гриммо, он запрыгнул к ней на колени — и с тех пор не покидал их. Вряд ли именно кот стал причиной, сподвигшей Джинни на переезд, но определенно повлиял на ход ее мыслей. После того как Гермиона пожертвовала собой, чтобы спасти их, каждый, кто присутствовал во время битвы в Хогвартсе, испытывал к ней чувства, близкие к религиозным. Схватка между Орденом и Пожирателями была в самом разгаре, когда в нее вмешался Малфой. Всего несколько человек стали свидетелями его появления и описывали его как демоническое существо с кожей, напоминающей белый мрамор с черными прожилками, и глазами, которые светились, как два раскаленных уголька прямиком из адской печи. «Гнилое нутро проявилось внешне», — писали об этом в газетах. Малфой перемещался по полю боя, как смертоносный вихрь, истребляя всех, кто встречался на пути, и вскоре схватка между двумя противоборствующими сторонами превратилась в их совместную отчаянную попытку сдержать неизвестную древнюю силу. До сих пор сведения о том, что происходило в тумане тьмы, разнились, однако официальная версия была следующей: Волдеморт, осознав, что находится в шаге от поражения, призвал своего проклятого генерала, а тот предался насилию и жестокости, составляющим его суть. В тот момент люди, казалось, боролись за жизнь против самой смерти, и когда некоторые из них вспыхнули, а свет сорвался с их рук, все восприняли это как знамение свыше. Почти сразу Кингсли, которого назначили министром, превратил Гермиону в символ мира и новой жизни. Дошло до того, что тех Пожирателей, через которых Гермиона (Рон был убежден — сама того не осознавая) пропустила силу, стали называть очищенными: назначенные для них Визенгамотом наказания были гораздо более умеренными, чем они того заслуживали. Уизли и сам был из таких «очищенных», как и Гарри, и знал, что после прохождения света он не изменился ни внешне, ни внутренне — разве что в тот самый момент ощутил себя лучше и больше, чем он есть. Рона утешало, что подруге воздавали почести, которых она заслуживала. Это немного притупляло боль утраты, но, конечно, ничто не могло ее унять окончательно. В попытке справиться с потерей они с Гарри решили выяснить, как живут Грейнджеры в Австралии, используя каналы министерства. Они не знали, какую цель, помимо желания убедиться, что с родителями Гермионы все в порядке, преследуют, но, получив небольшой отчет об их налаженной маггловской жизни, посовещались и пришли к выводу, что сама девушка выступила бы решительно против нарушения их равновесия страшными вестями. Восстановить память Уилкинсов после Обливиэйта было вполне реально, но они выбрали уважать волю Гермионы. Однако, когда Джинни изъявила желание присматривать за ними с более близкого расстояния, Рон не мог не испытать облегчение и всячески поддержал ее. Сын миссис Хейзел, Оливер, был работником министерства в Сиднее, к которому обратились с запросом, и, вникнув в их ситуацию, он предложил уютный домик возле своей матери, которая по совпадению жила недалеко от Грейнджеров. Она была вовлечена как в магическое, так и в маггловское общество и стала своеобразной путеводной звездой для Джинни в новой стране. Рон давно собирался наконец познакомиться с ней лично. — Рад это слышать, — искренне сказал Рон, мимолетно опустив глаза на рычащую шавку — после окрика хозяйки Вуди не решался на новую атаку. — Мы надеялись застать ее у вас, — немного растерянно признался Гарри, взглянув на часы на каминной полке. Они отбыли ровно в двенадцать ночи по лондонскому времени, как только первое число сменилось вторым, а по местному было семь утра. Так как у Джинни не было камина, подключенного к международной сети, они обычно пользовались порт-ключами, перемещавшими их к ней домой, однако в этот раз изменили привычкам. Миссис Хейзел звонко рассмеялась и махнула рукой, как будто он ляпнул глупость. — У нас здесь день начинается гораздо раньше, чем в любом другом месте на планете. Особенности менталитета. Джинни давно на работе, — сказала она. — Вы ведь помните, как добраться? Поблагодарив ее и распрощавшись, они вышли на улицу, по бокам которой росли цветущие банановые деревья. После строгого и мрачного Лондона Перт поражал разнообразием красок и звуков: откуда-то из зеленых крон раздавались птичьи трели, а ветер доносил аромат цветов. Но несмотря на раннее утро, жизнь вовсю кипела. Рон был начеку, избегая столкновения с велосипедистами и бегунами. Традиция сбегать от разговоров о Гермионе в прошедшем времени в Перт в годовщину финальной битвы завелась как-то сама собой. Хоть их и хотели видеть на памятных мероприятиях, посещать могилу, в которой никого нет, было слишком мучительно, и Гарри с Роном нашли пристойную причину на них не появляться. Они предпочитали сохранить воспоминания о ней в сердцах, а не ассоциировать их с бездушным камнем с высеченным на нем именем и датами. Для Гермионы установили мемориальную плиту прямо в предполагаемом месте ее смерти, а также статую в Министерстве магии, которая держала в руках солнце с расходящимися лучами. Всякий раз, проходя мимо нее, Рон опускал голову, боясь встретиться с пустыми глазами скульптуры. Смерть Гермионы была тем, что он никогда не сможет пережить. Рон ужасно разозлился, когда она аппарировала с поляны, ринулся следом, но так и не нашел ее и до сих пор ощущал в сердце невосполнимую пустоту, как будто кто-то выпустил из него всю кровь, и теперь оно работало вхолостую. Так как тела не обнаружили, Уизли до сих пор хотел верить, что на самом деле она просто куда-то уехала — пусть оставила их, выбрала Малфоя, зато живая. Но ее не было. И никогда не будет, потому что эта падаль, подыхая, забрала ее с собой. Когда ничегой не осталось и свет в нем погас, Рон ринулся к льющемуся с неба потоку, но тот не позволял приблизиться. Земля под ногами нагрелась так сильно, что почти плавилась, и казалось, что само нахождение рядом с этой ревущей силой было способно оставить ожоги, а он ринулся вперед и, если бы Гарри не перехватил его, сварился бы от непереносимого жара до состояния мяса, отходящего от кости. Пока они беспомощно высматривали Гермиону в ослепительных лучах, не зная, что делать, раздался хлопок, словно дверь захлопнулась от сквозняка. Невидимые ножницы перерезали нить небесного потока. Они успели рассмотреть силуэты двух людей и собирались ринуться к ним, но откуда-то из центра выжженного круга, в которому они находились, ударной волной, сносящей все на своем пути, хлынула тьма. Они не погибли только благодаря остаточному действию зелья, но, судя по всему, Гермиона не выдержала натиск последнего удара Малфоя. Что же там произошло? Точно никто не знал. Но после того последнего выплеска тьмы что-то изменилось. Это не имело отношения к последствиям войны, которые наложили отпечаток на душу и психику каждого. Что-то изменилось в самой атмосфере, словно неведомая сила проникла в людей и подстрекала их к худшим проявлениям. Казалось, в стране должен был воцариться мир, но цикл жестокости продолжался, просто маскируясь: злодеяния переместились в залы суда и дома обычных граждан. Хотя, может, это в Роне что-то сломалось и он перестал видеть мир таким, как раньше? Так или иначе, в Аврорате его навыки были как нельзя кстати. — Хорошо, что Пэнси сказала нам переодеться, — сказал Гарри, оттянув ворот гавайки и немного потрясая им, чтобы охладиться. — Еще утро, но из-за солнца мне ужасно жарко. А ведь у них сейчас осень, а не весна. Ты знал? — Ты без нее и шагу бы не ступил, — буркнул Рон, который Пэнси терпел, но старался не контактировать с ней больше необходимого. В этом году заканчивалось ее обучение в парижском университете, на котором настоял Гарри, так как хотел, чтобы она прожила ту жизнь, которой была достойна. Пэнси же просто хотела быть с ним, и за это Рон ее даже немного уважал. При прочих недостатках она любила Гарри так сильно, как он того заслуживал, и поэтому Уизли был готов смириться с ее стервозным характером. — Но ведь она в итоге оказалась права, — возразил Гарри. — Кроме того, в такой одежде мы будем выглядеть естественнее в глазах родителей Гермионы. — Надув щеки, он выдохнул, чтобы собраться с мыслями, и спросил: — Как думаешь, все получится? — Они заходят к Джинни каждый день. Не вижу причин, чтобы сегодня это было иначе, — напряженно сказал Рон, стараясь не демонстрировать волнение. Они собирались заново познакомиться с родителями Гермионы. Джинни устроилась в кофейню в том же районе, где они жили, и по случайности оказалось, что Моника и Венделл заходили к ней за кофе каждый день по пути в стоматологическую клинику, где они работали дантистами. Так что план сестры проигрался лучше некуда: они с Уилкинсами стали довольно близки — насколько могут бариста и ее клиенты. Гарри с Роном понадобилось несколько лет, чтобы набраться смелости для встречи с ними. Они и сейчас не были уверены, что, заглянув в глаза матери Гермионы, так похожие на ее собственные, смогут выжить. — Вы чуть не опоздали, — отчитала их Джинни, бегло взглянув на наручные часы, и вышла из-за стойки, чтобы по очереди их обнять. — И тебе привет, — сказал Рон, у которого из-за пересохшего от волнения горло язык еле ворочался во рту. — Выглядишь так, будто сейчас начнешь блевать слизняками, — утешил его Гарри и улыбнулся Джинни: — А вот ты выглядишь замечательно. И почти не хромаешь. — Спасибо. Приятно, что ты заметил, — сказала девушка с сарказмом, так как не любила, когда делали акцент на ее увечьях. — Я с наилучшими намерениями, — смешался он, и она закатила глаза, возвращаясь на рабочее место. Фартук не мог скрыть того, насколько она была худая. Джинни выглядела энергичной в каком-то лихорадочном, иссушающем смысле, как растение в сухом климате. В движениях ощущалась сила и решительность человека, который хорошо владеет своим телом, но Рон обнимал ее очень бережно, хорошо помня, какой изломанной она выглядела в палате Мунго. Однако в остальном Джинни совсем не изменилась с тех пор, как ей было шестнадцать. Разве что в глубине глаз всегда была легкая муть, придающая им печальную глубину. Но потом она улыбалась, и искра выжигала тени и надежно прятала ее тайны. Они сели на высокие стулья перед стойкой, за которой деловито сновала Джинни. Рон скосил взгляд на бок кофейной машины и в металлическом отражении пригладил волосы. Он жалел, что не побрился. Еще позавчера. Хотелось произвести хорошее впечатление на миссис Уилкинс, так как ее дочь обязательно сделала бы ему замечание за небрежный вид. — Как дома? — обыденным тоном спросила Джинни, совком накладывая лед в пластиковые стаканчики. — Как обычно, все крутится вокруг Мари-Виктуар, — ответил Гарри, который являлся частью семейства Уизли, хоть и не по крови, и был осведомлен не хуже Рона. Он не очень хорошо понимал, как можно было пытаться завести ребенка сразу после таких потрясений, но Билл и Флер почему-то решили, что это хорошая идея. Когда племянница родилась и Рон впервые увидел ее сморщенное, как у старушки, личико размером с его кулак, он вообще не разделил всеобщей эйфории. Но прошло несколько месяцев, и однажды Рон услышал, как Мари-Виктуар смеется, — и тогда до него дошло, что таким образом, создав новую жизнь, брат с женой хотели стереть ужасы старой. Первый смех, первые шаги — это как возможность начать с чистого листа. — Я рада, что родителям есть чем заняться, — совершенно серьезно сказала Джинни и елейным голосом поинтересовалась: — А ты, Рон? Когда собираешься порадовать маму и папу? — Сразу после тебя, Джин, — в той же манере ответил он. Она фыркнула. — Как Габи? — сменила тему девушка, взяв маркер и размашисто написав на стаканах два имени: Моника и Венделл. — Почему эти вопросы идут следом? — вскинулся Рон на сестру, пытаясь устроиться удобнее на барном стуле: колени упирались в стойку, и сидеть приходилось полубоком. — А ты видишь здесь причинно-следственную связь? — спросила она, обменявшись взглядами с Гарри. — Хорошо Габи, — раздраженно буркнул Рон. — Насколько я могу судить. Он, конечно, не был слепым. И дураком он не был. Но их намеки были для него даже оскорбительны. Разница в возрасте составляла всего четыре года, однако Рон помнил ее еще со времен Турнира трех волшебников и не мог перейти воображаемую черту, хотя знал, что все ждут от него первого шага, в том числе сама Габи. Его сдерживали не только принципы, но и, стоит признать, какая-то неуверенность. Габи была слишком хороша для него — с ее внешностью, образованием и характером. Рону казалось, что ему нужен кто-то более приземленный. Он был в том возрасте, когда считал, что одной любви недостаточно, и старался держался от Габриэль подальше. Правда, ее это абсолютно не устраивало, но он со своей стороны делал что мог. — Что будете пить? — закончив с заказом для Уилкинсов, которые всегда брали одно и то же, спросила Джинни. Все еще хмурый Рон бросил взгляд на меню, увидел знакомое название и указал на него. — Мне — это. — Он думает, что американо — это кофе родом из Америки, — пояснил Гарри скептически изогнувшей брови девушке. — Ты никогда не пил черный кофе, тупица. Сделай ему что-нибудь глюкозное, чтобы мозг начал работать. Вдруг Джинни вся подобралась, нервно поправила фартук и сообщила: — Они идут. Сердце Рона ушло в пятки. Он резко выпрямился, будто сидел за первым столом на уроке Трансфигурации у Макгонагалл. Колокольчик звякнул, и, стуча каблуками, к стойке подошла женщина, похожая на Гермиону даже в профиль. Когда она повернулась и, случайно поймав его взгляд, улыбнулась, Рону захотелось умереть. — Джинни! Отличное утро, не правда ли? — Да, миссис Уилкинс, — отозвалась Джинни, при этом смотря на брата взглядом, который мог означать только «соберись». — Я уже приготовила ваш заказ. — Ты очень любезна, милая. Рон опустил взгляд. Он не слышал, как девушка здоровалась с Венделлом, и не мог заставить себя посмотреть на него, боясь увидеть то же, что испугало его в Монике. Ее глаза словно были блеклыми на фоне насыщенных оттенков Австралии и из-за этого казались плоскими, будто нарисованными, как и ее улыбка. Рон видел ее и раньше, однако с тех прошло много лет, и они наложили на женщину отпечаток. Дело вовсе не в сети морщинок в уголках глаз или в углубившихся носогубных складках, а в том, что она напоминала набросок самой себя, в котором отсутствовали блики, оживляющие изображение и придающие ему глубину. Рон словно заглянул в бездну — и она посмотрела на него в ответ. — Познакомьтесь, это мои друзья из Великобритании, — услышал Рон голос Джинни. — Мы вместе учились. — Как вы находите Австралию? — вежливо спросил мужчина, и Рону все же пришлось взглянуть на него. Отец был похож на Гермиону меньше, но в нем неуловимо угадывались ее черты. Он тоже выглядел как черно-белая неподвижная маггловская фотография. Это было так странно. Уилкинсы не выглядели изможденными, однако при этом казались больными. — Замечательно, — с трудом выдавил из себя Рон, теперь уже не в силах оторвать взгляда от его тусклых глаз, в глубине которых невыразимая боль выпадала в осадок, как муть на дне озера. — Мы переехали девять лет назад, хотя нам вполне нравилось в Лондоне. Дом, карьера, семья. Все, что можно пожелать, — на последних словах ее речь замедлилась, и женщина рассеянно поправила прическу, наверное задаваясь вопросом, как они вообще здесь оказались, если все было так благополучно? Но потом ее разум выдал логичное объяснение: — Нам захотелось сменить обстановку. Иногда думаем, может, вернуться? Но что-то словно держит. Наверное, климат. — Новая смена обстановки не помешала бы. Что-то ты совсем загрустила в последнее время, милая. — Муж смотрел на нее с затаенной нежностью, и только в этот момент в его глазах вспыхнуло что-то живое и настоящее. — У меня депрессия, — легко пояснила она, словно говорила о чем-то, что было неотъемлемой частью ее жизни и не представляло особой важности. В магическом мире таких диагнозов не было, однако Гарри понимающе кивнул. — Чувствую какую-то экзистенциальную пустоту, как будто страдаю о чем-то, чего никогда не было. Знаете, как у Сартра? «Ничего нового. Существовал». Время сейчас такое. Нужно самому искать себе смысл. — Мама Гермионы замолчала, потом часто заморгала, будто очнулась и осознала, что сказала больше, чем собиралась, и успокаивающе улыбнулась мужу: — Но таблетки и Венделл мне помогают. — Да, я твое главное лекарство, — со смехом сказал он, чуть сжав ее плечо. — Лучшее лекарство. Попрощавшись, они ушли. Рон и Гарри остались оглушенными, и только Джинни, которая знала их давно, не выглядела пораженной. Увидев их состояние, она сказала: — Я считаю, что вы правильно поступили, решив их не шокировать. Они даже не знают о волшебном мире, а уж выяснить, что у них была дочь, а потом погибла, причем в таких страшных обстоятельствах.. Не думаю, что это хорошая идея. — Мерлин, я даже предположить не мог, что дела обстоят так, — убито сказал Гарри, по привычке потянувшись к метке на лбу, как делал всегда, когда его что-нибудь мучило. — А если бы мы сделали это пять лет назад? — Они были такими, когда я приехала, — дернула плечом Джинни, как бы отмахиваясь от его слов. — А сейчас, как по мне, лучше выбирать из двух зол меньшее. Вдвоем они неплохо справляются, поддерживают друг друга. Не стоит вмешиваться в их жизнь. — Думаешь, этого хотела Гермиона? — с горечью спросил Рон, не в силах изгнать из памяти глаза Грейнджеров. — Я в этом уверена, — твердо сказала она. — Она не хотела бы, чтобы они повредились разумом.

Тот же день, то же время

Фукуока, Япония

Гермиона подошла к посту медсестер и шлепнула на столешницу папки с историями болезней, которые разбирала с практикантами на протяжении целого часа, хотя рассчитывала уделить консультации всего десять минут после ночного дежурства. — Сложная смена? — понимающе спросила Аи, и осознание вопроса, его перевод с японского на английский язык и формирование ответа уставшим мозгом требовали немного больше времени, чем обычно. — Да нет, ночью было вполне спокойно. Я должна была провести брифинг вместо Сато-сана, однако он затянулся, — ворчливо пожаловалась Гермиона, но, вспомнив, что демонстрировать свое плохое настроение было не принято, устало улыбнулась. — Мне нравится, как они увлечены. Приятно видеть горящие глаза. Но не после двенадцатичасового дежурства. — Когда вы пришли к нам, тоже были полны энтузиазма, — заметила она. Аи была старше Гермионы не больше чем на пять лет, но, являясь главной медсестрой, из-за своего опыта находилась на вершине пищевой цепи в клинике «Кацуреку» и могла позволить себе поддразнить доктора Грейвс. — Именно потому, что я хорошо помню это время, я готова отвечать на их вопросы столько, сколько потребуется. В Японии, за исключением Токио, почти не говорили на английском, и ей пришлось в срочном порядке учить язык. Потом начался период зубрежки кандзи, который, вероятно, никогда не закончится. Но кроме того, что без знания языка в закрытом островном обществе было не выжить, иероглифы были необходимы, чтобы колдовать. Так как в Японии вместо волшебных палочек применяли волшебные кисточки, за пять лет Гермионе пришлось буквально сломать свой мозг и собрать его заново. На ее пути встречалось так много добрых людей, которые оказывали ей поддержку, что девушка всегда была готова отплатить тем же, оказав услугу тем, кто в этом нуждался. Когда Гермиона собиралась пойти в раздевалку, на ходу развязывая пояс оби на форменной блузе, отдаленно напоминающей традиционное кимоно, Аи поймала ее за локоть и с игривым намеком проговорила: — В комнате ожидания мистер Баннатайн. Стоит отдать ей должное, девушка ни жестом, ни взглядом не выдала охватившее ее волнение. Сердце забилось, как маленькая птичка, стремясь вылететь на волю через зазоры между ребрами и своими трепыханиями рождая внутри щекочущее ощущение. Прошли годы, но даже на упоминание его ненастоящего имени она реагировала и телом, и душой, и разумом. Всем существом. Бросив взгляд через приоткрытую седзи, она и правда увидела Драко, сидевшего возле котацу. Развалившись совершенно не по-японски, он согнул ногу в колене и положил на него руку. Голова была немного повернута, и Гермиона была готова поставить десять тысяч иен на то, что он прислушивался к диалогу. Поэтому она понизила голос: — Мистер Баннатайн, кажется, обнаглел. Ему нельзя находиться в клинике, если он не нуждается в помощи, — шипящим шепотом сказала она, и сочетание уважительного тона и раздражения позабавило Аи. — Почему вы пропустили его в служебное помещение? — Смею предположить, он явился за персональной помощью доктора Грейвс, — невозмутимо сказала девушка, не собираясь скрывать, что до нее доходили слухи об их неформальных отношениях, но и не говоря об этом прямо. — К тому же из-за того, как мистер Баннатайн щедро нас финансирует, Сато-сан позволит ему здесь на голове ходить, если он того захочет. Гермиона вздохнула. Так оно и было. С тех пор как Малфой возомнил себя меценатом и начал делать пожертвования «Кацуреку», оборудование клиники сильно улучшилось, а в некоторых помещениях сделали ремонт. Она, конечно, была благодарна, однако курсирующие вокруг них сплетни выводили ее из себя, а Малфой к тому же постоянно подливал масла в огонь. Вряд ли намеренно. Просто он был из тех, кто, входя в помещение, полностью меняет атмосферу в нем под себя. Плевал он на условности и корпоративный этикет. В отличие от Гермионы. В строгом японском обществе девушка была как рыба в воде. Ей не составляло труда выполнять многочисленные правила, уважать чужое личное пространство и следовать предписаниям. Малфой же, как камень посреди ручья, вынуждал течение менять свое направление. И все же за показным недовольством Гермиона скрывала радость от того, что он все же появился. В этот день она не любила оставаться одна. Когда Гермиона очнулась после финальной битвы, сразу поняла, что что-то изменилось. Воздух был совсем другим, тропическим, и она испугалась, но Драко был рядом. С тех пор он всегда был рядом. Даже когда оставлял ее надолго. Первый год они вместе изучали язык и осваивали владение волшебной кисточкой. Потом Гермиона поступила в медицинский университет, как и мечтала. Они все еще жили на одном острове, Хонсю, но девушка обитала в общежитии недалеко от Нара, а Драко обосновался в Токио. Сидеть за партой ему было скучно, в то время как Гермиона с удовольствием открутила годы жизни в обратном порядке и пережила то, что упустила. Вернувшись к старой рутине, она постепенно наращивала на своих ранах рубцовую ткань. Малфой же с головой ушел в работу. Сказать, чем конкретно он занимался, Гермиона не могла. Она была почти уверена, что до сих пор существовали вещи, о которых ей ради своего же блага знать не стоило, но признавала эту часть жизни Драко за ним. В тот период, когда они вместе осваивались, он увлекся не столько зельями, сколько ингредиентами для них, так как флора и фауна Японии отличались, и в итоге занялся поиском и торговлей сырьем для зелий и артефактами. Когда-то Гермиона гадала, что же удовлетворит неуемный характер Драко? Так вот, всего за пару лет он стал заметным игроком на мировом рынке и поставлял редкие компоненты и амулеты во все части света. Гермиону всегда немного тревожило то, как легко он достигает любых высот. Но навык видеть потоки первичной энергии не покинул ее вместе с усилителем, и девушка любила разглядывать огонек в его грудной клетке и любоваться его чистотой. Что это было? Душа? В восточных учениях существовало понятие энергии ки, и она видела в ней сходство с той силой, которой когда-то обладала. Эта энергия присутствовала в каждом, придавая стабильность в полном хаоса мире, но очень немногие люди умели ею пользоваться, так как для этого требовалось следовать ограничениям, очищая свой источник света с помощью медитаций и различных практик. Никто не рождался с тьмой в душе, это не соответствует ее природе, однако некоторые проницаемы для порчи больше, чем другие. И если однажды ей удалось очистить Драко от мерзости, существовала вероятность, что она вернется, как хроническая болезнь. Но тогда у нее больше не будет достаточно сил, чтобы ее изгнать. Очень долго Гермиона ломала голову над тем, что конкретно произошло в Хогвартсе, и наконец пришла к выводу, что они выжили из-за стечения обстоятельств. Никто не заходил в овладении светом так далеко, как она. Даже Багра говорила, что переплетать потоки по своему желанию можно в теории, но на практике для этого требовалось невероятное мастерство. Но риск окупился. Когда она очистила энергетическую сферу в груди Драко и устранила повреждения, он перестал быть подходящим сосудом. Она будто пересоздала его. И когда не стало тьмы, необходимость в противовесе исчезла. Но та часть потока, которую они задержали щитом, выплеснулась в мир и вполне могла осесть сажей на чьей-нибудь душе. Не однажды она просыпалась в холодном поту после кошмара, в котором вновь держала в руках жемчужину в прожилках. Драко не стал другим человеком. Его амбиции гнали его вперед, не давая остановиться и отдышаться, но, по крайней мере, он выбирал для их реализации менее разрушительные для себя и других цели. Это было непросто, если принять во внимание то, насколько война сместила его границы между дозволенным и запрещенным в серую область. Однако Драко, стоит воздать ему должное, прислушивался к Гермионе сильнее, чем к отголоскам своих внутренних демонов. Во всяком случае, большую часть времени. — Я думала, ты вернешься вчера, — сказала она, пытаясь скрыть упрек, как только переступила порог. — Волновалась за меня? — Он только обернулся и не думая вставать ей навстречу и приветствовать как полагается. Вместо этого выставил руку и поманил Гермиону пальцами, приглашая сесть рядом. Малфой был в черном костюме свободного кроя, все такой же, как пять лет назад, с одним отличием: приметные волосы были коротко подстрижены и покрашены в черный, благодаря чему серые глаза смотрели пронзительнее. Глянув через плечо на изображающую занятость Аи, которая наверняка держала ухо востро, Гермиона благоразумно закрыла седзи и только тогда подошла к нему. — Конечно нет. За всех, кто тебя окружает. Осознав, что она не собирается садиться, он притянул ее к себе за талию. Только почти бумажные стены остановили ее от возмущенного возгласа. Схватившись за плечо Драко, чтобы не упасть, Гермиона не заметила, как оказалась у него между ног. Самодовольно ухмыльнувшись, он потянулся к ее лицу, и Гермиона, зная его наизусть, подставила щеку. Но Драко знал ее не хуже и, извернувшись, все равно поцеловал в губы. Взгляд Гермионы метнулся уже к другим раздвижным дверям, за которыми находился внутренний дворик, где могли бродить пациенты, но, к счастью, все были на завтраке. — Я скучал, — сказал Малфой, дразня ее легкими поцелуями, которые все равно были слишком откровенными для клиники. И хотя девушке ужасно нравилось, когда он так открыто выражал эмоции, и то, как мурашки бегали по плечам, она опустила руку на его губы, заставляя прекратить, и заглянула ему в глаза. — Правда? Что-то ты не очень спешил. — Он коснулся языком ее ладони, вынуждая вскрикнуть и тут же убрать ее. — Я спешил, но кое-что меня задержало. — Что же? — хмуро спросила Гермиона. — Я был в Лондоне, — легко сказал Драко, потянув за выбившуюся из-за уха и упавшую на лицо кудряшку, чтобы она выпрямилась. — С ума сошел? — широко раскрыла глаза она, хлопнув его по ладони, вынуждая прекратить, и прядь тут же вновь завилась в спираль, которая не опускалась ниже плеч. Он иронично вскинул бровь. — Там живет моя мать. Ты думаешь, за все эти годы я ни разу там не бывал? Просто тебе не говорил. Нарцисса вернулась в Великобританию при первой же возможности. Хотя ее не в чем было упрекнуть, имущество семьи конфисковали по решению Визенгамота, но у них было множество зарубежных счетов. Являясь женой и матерью предателей, она сама была лишь жертвой, поэтому суд никак не наказал ее. — О чем еще ты мне не говорил? — Только о том, о чем ты не спрашивала. Всякий раз, когда он прибегал к этой манере разговора, Гермионе хотелось убедиться, что источник света в его груди сияет все так же ярко. Но взгляд Драко, ясный, колючий и холодный, как зимний день, сам по себе являлся убедительным аргументом. Годы изменили его черты, сделав их жестче, в то время как ее саму время отточило противоположным образом. Однако в ней было не меньше острых углов, которые удачно маскировались мягкой внешностью, на которые Драко периодически налетал, но он учился принимать их в расчет и сосуществовать с ними. — Ладно. И что пошло не так? — Она профессионально осмотрела его на предмет повреждений, однако ничего похожего не обнаружила и привычно испытала облегчение. Гермиона могла бы по памяти составить карту шрамов на теле Драко, но, слава Мерлину, ей бы не пришлось ее обновлять. — В «Гринготтсе» возникли сложности, — небрежно сказал он. — Мне требовалось перевести крупную сумму со своего швейцарского счета в мамину ячейку, но, как ты понимаешь, напрямую я этого сделать не мог. Пришлось изворачиваться. Если Гермиону на родине вспоминали как минимум добрым словом, то Драко не был главным врагом Аврората только потому, что уже умер. Но и это не значило, что его грехи ему простили. Он запятнал себя на несколько жизней вперед, однако, пожалуй, только он и мог продолжать жить с гордо поднятой головой с таким послужным списком. — Зачем? — Я бизнесмен, Рози, — издевательски сказал Малфой, выделив ее имя интонационно. Наедине они всегда использовали настоящие, но на людях она была Розамунд, а он — Дориан. — Хотел кое-куда инвестировать. — Уверена, в мире есть множество мест, куда ты мог вложить деньги, и в них твое имя не упоминают в контексте персонажа, которым пугают детей, когда они отказываются вести себя прилично. — А я захотел вложить их в одно предприятие в Лондоне, — настойчиво проговорил он, указательным пальцем очерчивая ее профиль. Потом, остановив его в районе кончика носа, щелкнул по нему и, встретившись с ее скептическим взглядом, сказал: — В центр для социализации сквибов в магическом мире. — Но это.. невыгодно? — растерянно спросила она, изрядно удивленная таким ответом. Даже Гермионе было понятно, что подобным образом вряд ли можно увеличить капитал. — Это выгодно для моего эго. Я захотел, чтобы его открыли и назвали в твою честь. Так как ты — лучшая часть меня, я таким образом воздаю себе должное. От неожиданности она сначала уставилась на него, а потом фыркнула. — А если серьезно? — Причин несколько, — не стал отпираться он. — Жертвовать деньги будет моя мать, и это положительно скажется на ее репутации. Но кроме того, от такого подарка ты не сможешь отказаться. Тебе просто совесть не позволит. Драко смотрел на нее самоуверенно и даже нахально, словно наконец ее подловил. И ведь правда. Гермиона решительно отказывалась от всего, чем он пытался ее одарить, а он воспринимал это как очередной вызов. Но она всегда была достойным соперником, потому что вопрос собственной независимости от него был для нее принципиальным. Помня времена, когда Гермиона находилась в зависимости от решений и настроений Драко, она пускала его в свой дом, но не позволяла переставлять все по своему усмотрению. Он держал ее за руку, пусть и сжимал слишком крепко, и шагал рядом. Когда-то они находились на разных орбитах, но в один момент они были изменены под действием могущественных, не подвластных им сил, и вошли в резонанс и двигались в одном направлении. Гермионе не нравилась идея увековечивания своего имени, но, когда Драко рассказал, что задумал, ее глаза загорелись. Она и сама знала, как тяжело приходится иным, сквибам и магглорожденным во враждебном ко всему отличающемуся мире, и, если появится место, которое могло облегчить для них адаптацию, разве это не прекрасно? Даже если Малфой делал это исключительно для нее, какая разница? Главное — не намерение, а поступок, который был совершен и который положительно повлияет на множество людей. — Ладно, — пожала плечами Гермиона, делая вид, будто ее проигрыш не имеет большого значения. Глаза Драко удовлетворенно блеснули, однако потом она договорила: — Если дело в миссис Малфой, я позволяю тебе заниматься этим и использовать мое имя в своих целях. Мгновение он смотрел на нее с удивлением, а затем рассмеялся смехом, от которого сердце Гермионы всегда трепетно замирало. Драко сказал, что не станет частью ее счастливого финала, но и она сама не смогла бы стать его частью. Он уже был не для нее нынешней. Она не жила жизнь мечты, однако жила, и этого было достаточно. Большую часть времени. Мучительнее всего было мечтать о том, что ей недоступно. Гермиону грела мысль, что родители и друзья живы, и даже не иметь ни единого шанса увидеть их было не так ужасно, как то, что они считали ее мертвой. И из-за этого иногда она и сама не ощущала себя живой и задавалась вопросом, существует ли она вообще? Но потом Сато-сан хвалил ее за удачную операцию, Аи звала на чаепитие, а Драко, оказавшись в стране, сразу мчался к ней, предпочитая своему роскошному особняку ее скромный крошечный домик — и она снова оказывалась в своем теле, ощущала твердую почву под ногами и дышала полной грудью. Гермиона, как никто другой, понимала цену жизни и наслаждалась каждым днем, хотя не все из них были одинаково безоблачными. А когда становилось грустно, тоскливо и невыносимо, чего никак нельзя было избежать, она напоминала себе, что даже за самыми темными тучами прячется солнце и что без тьмы не бывает света, как без войны не бывает надежды на мир. Контрасты составляют жизнь, и она принимала все ее тона и оттенки такими, какие они есть, ведь точно знала: источник внутри нее это только закалит — и он засияет еще ярче.