Источник света

Как только дверь отрезала от них Адское пламя, Рон зажег Люмос и сразу нашел взглядом Джинни. Всего мгновение назад она надрывно кашляла, но теперь лежала на каменный плитах, неестественно скорчившись и не шевелясь. От этой картины, которая в бледном свете заклинания выглядела еще хуже, чем была, кровь в жилах Рона остановила свой бег. Рухнув на колени перед сестрой, он на мгновение замер, не зная, что делать. Все инструкции к чрезвычайным ситуациям начинались следующим образом: «Убедитесь, что человек дышит» Вспомнив об этом, Рон взял себя в руки и поспешно нащупал у Джинни под подбородком пульс. Бьющий в кончики пальцев ритм — слабый, прерывающийся, похожий на натянутую нить, готовую лопнуть, — несколько успокоил, но, Годрик милосердный, какая она бледная! Он осторожно приподнял сестру, уложил ее голову себе на бедро и похлопал по щеке, поскольку ничего похожего на нашатырный спирт под рукой не было. Ноль реакции. Что бы ни послужило причиной потери сознания, в этом нет ничего хорошего, но полное отсутствие отклика было тревожным знаком. Очень тревожным. Дрожащими пальцами он раскрыл трепещущее веко Джинни, приблизил к глазу кончик палочки, выдохнул, когда зрачок сузился, реагируя на Люмос. — Ей и без того сейчас хреново, Уизли, — пролаял Забини содранным горлом, опускаясь рядом на корточки и отводя его руку в сторону, однако Рон был настолько взволнован, что даже не огрызнулся в ответ. — Джин? — хрипло позвал он и тут же закашлялся: частички пепла оцарапали носоглотку, и каждый раз, когда по ней проходил воздух, слизистая немилосердно жгла. — А где Крэбб? — послышался растерянный голос Гойла. — Его больше нет, — отрезал Забини и применил диагностические чары. Глянув на зашкаливающие показатели, очевидно указывающие на наличие воспалительного процесса, парень нахмурился. Взяв правую руку Джинни, он продемонстрировал ее Рону. Бледная кожа с красными пятнами и воспаленные вены выглядели опасно. — Ей нужна помощь. Причем как можно скорее. Заклинание, которым в нее швырнули, вызывает острую гипоксию. Из-за интенсивности воздействия к этому быстро присоединяется инфекция. — Пожиратель опустил ладонь на лоб Джинни, словно данных диагностики было недостаточно, и, убирая руку, смахнул упавшие на лицо пряди. — Клешню свою при себе держи, — огрызнулся Рон и завел волосы сестре за ухо, словно таким образом стер прикосновение Забини. — Нашел время, — с отвращением поморщился тот, вставая на ноги, но не отводя взгляда от Джинни. Однако ярость в глазах Рона мгновенно прогорела и обнажила слой растущего беспокойства. Ему приходилось видеть, как люди умирают от заражения крови, и такая смерть была крайне жестокой, потому что не забирала сразу, а утягивала на глубину не один раз и давала близким надежду на выздоровление, однако возвращала больного еще менее готовым к сражению. Болезнь накатывала, как волны на песчаный замок, с каждым разом все сильнее стирая его очертания. Подобная перспектива не только приводила в ужас, но и заставляла Рона чувствовать себя беспомощным — тяжело представить сочетание хуже для человека вроде него. Он изо всех сил вцепился в Джинни, словно кто-то собирался отобрать ее у него. Она дышала часто и поверхностно, на висках выступили капельки пота. Натянув свитер на кулак, Рон предпринял попытку их вытереть, однако вместо этого размазал по щеке маслянистую сажу. — Если ты так хорошо знаком с этим проклятьем, тогда ответь, почему она без сознания? Почему это развивается так быстро? — с претензией спросил Рон. — Я не гребаный колдомедик, — огрызнулся Забини, повернул голову и посмотрел за круг света, отбрасываемого Люмосом, словно в кромешной темноте мог скрываться ответ на вопрос, что делать дальше. Он уставился вглубь туннеля, погруженный при этом внутрь себя, словно в этот самый момент переставлял мысли, как фигуры на шахматной доске. — Закройся, мне нужно подумать. Ему и в голову не пришло делиться своими соображениями, и Рон почти убедил себя, что бесит его именно это и ничто иное. Почти. Однако в сознании неминуемо набухала настойчивая мысль, которой он волевым усилием не позволял занять центральную позицию в его разуме. Проще проглотить взрывоопасные эмоции, чем позволить им подняться по горлу и выплеснуться изо рта в виде подозрения, оскорбляющего его до глубины души одним своим существованием. Рон себя знал и панически боялся потерять контроль. Груз ответственности был слишком велик, чтобы Уизли мог позволить себе вспыльчивость, когда ясный ум был ему необходим как никогда. Джинни нуждалась в его благоразумии. И все же.. Не должен был Забини оказаться в Выручай-комнате — отведенный час еще не прошел! И не было в его взгляде места беспокойству, с которым он посмел посмотреть на Джинни и которое пытался скрыть, отвернувшись. Рон не столько увидел, сколько почувствовал в нем ту же растерянность, которую испытывал сам и на которую Забини не имел ни малейшего права. Уизли протяжно и с силой выдохнул, несмотря на жжение раздраженных слизистых. Независимая натура побуждала схватить сестру в охапку, унести и никогда не подпускать к ней этого отморозка. Но воплотить свой план в жизнь Рон не мог, как бы ни лез из кожи вон: выбраться из Хогсмида без содействия Забини не получится. Только поэтому он и заставлял себя оставаться на месте. Рон взглянул на механические часы у себя на запястье. Он уже должен был пробираться по коридорам подземелий в Тайную комнату. Время утекало, как вода сквозь пальцы, но парень еще не распрощался с мыслью любой ценой завершить миссию — пусть и с задержкой. Сунув руку в карман, он сделал то единственное, что мог: через галлеон, на который были наложены Протеевы чары, передал сообщение о том, что крестраж уничтожен. К сожалению, на ребре монеты отсутствовало место, чтобы описать все возникшие на пути сложности, а вызывать Патронус и раскрывать их положение в подробностях перед Пожирателями показалось ему неразумным. Не в силах сидеть без движения и ждать, Рон завел руки под колени и лопатки Джинни. — Нет времени думать, — заявил он тоном, который подразумевал, что возражений не примет. — Не вижу смысла сидеть и ждать неизвестно чего. Вдруг ей станет хуже, а мы так глубоко под землей? В движении план сформируется гораздо быстрее. — В этом и состоит твоя главная проблема. Чтобы подумать, всегда можно и нужно найти время, — проговорил Забини, наблюдая за тем, как Рон поднимается и перехватывает сестру поудобнее. Осознав, что он не собирается прислушиваться, Пожиратель молниеносно приблизился и сдавил ему плечо, безошибочно избрав такую точку, что Уизли был вынужден с шипением опуститься на колено, чтобы не уронить свою ношу. По стенам заплясали тени от его палочки. Рон пронзил Забини разъяренным взглядом, но тот не впечатлился и многозначительно указал куда-то головой. Уизли поджал губы и хмуро глянул через плечо. Гойл растерянно смотрел на запертую дверь, приоткрыв рот, как слабоумный — только ниточки слюны недоставало. Из Выручай-комнаты не доносилось ни звука из-за наложенных на нее чар, но Адскому пламени предстояло бушевать многие дни, пока не прогорит все, что встретится на его пути. «Так и мы могли просто стать для него топливом», — с запоздалым страхом подумал Рон, осторожно опуская сестру на землю и садясь рядом, и снова покосился на Гойла. Он казался оглушенным потерей друга. Хоть Пожиратель смог застать Рона врасплох и какое-то время гнал между грудами хлама, непрерывно атакуя, вскоре он перехватил инициативу. Гойл откровенно мазал там, где ошибиться было невозможно, о чем Уизли, издевательски ухмыляясь, не преминул ему сообщить, чтобы вывести из равновесия. Рассерженный парень вскинул руку, при этом как-то странно изогнув запястье, и Рон наконец понял, в чем дело: большого пальца у него не было. На кисти находилась специальная лангетка — видимо, чтобы кожу не натирало, — и от этого движения выходили неловкими. Рон легко разоружил противника, а потом Адское пламя начало пожирать все вокруг. Палочка Гойла лежала в его заднем кармане, так что он не внял опасениям Забини, посчитав, что для них нет оснований. — Нужно отнести Джинни к границам щита, — объявил очевидное Рон и, окончательно распоров карман толстовки Джинни (каким-то чудом он еще держался на паре ниток), извлек мантию-невидимку и встряхнул ее, продолжая размышлять вслух: — На руках или забросить на плечо? Нужно проследить, чтобы мои ноги не торчали.. — Он вдруг замолчал, как будто споткнувшись о пришедшую из глубин сознания мысль, и резко сменил тему: — Интересно, почему огонь остался в комнате? Это могло оказаться полезным для уничтожения ублюдской змеи. Может, ему и не придется играть в кости с судьбой, чтобы добыть яд? Все-таки у него не было даже подобия плана. — Выручай-комната — отдельное пространство, не имеющее отношения к школе. Вроде как карман в ткани пространства-времени. Или другое измерение, — неожиданно отреагировал Забини, который, как видно, уже успел рассмотреть подобный вариант и отринуть его. — Ладно, — кивнул Рон, разум которого уже несся по туннелю обратно в «Кабанью голову». Он взлохматил волосы, потемневшие от пропитавшей их копоти, выдохнул и повторил: — Ладно. Главное, мы спаслись. Теперь нужно помочь Джинни и добыть.. — Крэбб призвал сюда Пожирателей, — внезапно сказал Забини, прерывая стройный ход мыслей Рона. — Он сделал что? — выпучил глаза он, замерев с поднятой рукой, а потом вскочил на ноги с искаженным от злобы лицом: — А раньше нельзя было сказать, черт тебя дери? — Твои оры и причитания помогли бы мне придумать, как выйти из ситуации? — поморщился Забини. — Так вот почему метка жгла, — подал безучастный голос Гойл, и Рон подавился словами, которыми планировал плюнуть в пожирательскую рожу Забини, осознав, что Гойл все-таки прислушивался. Хоть они с Забини и собачились между собой и презирали друг друга одинаково сильно, но вынуждены были работать сообща и в какой-то степени могли положиться один на другого. Но что делать с Гойлом? Они переглянулись, думая об одном и том же, но никто так и не потянулся к палочке. Бросить в него Авадой они всегда успеют. Рон коснулся языком корочки запекшейся крови в уголке губы, снова разбередив рану. — Ты сможешь вынести ее за пределы антиаппарационной зоны? Да, в таком случае он останется без мантии. И к тому же ему ужасно не хотелось доверять Джинни Пожирателю. Но вариантов не было. Из-за развивающейся лихорадки она дышала все более отрывисто. Вместо ответа Забини потянулся к ней, но не коснулся, а очертил кончиком палочки ее тело — и что-то на груди девушки засветилось. Подцепив пальцем цепочку, он извлек из-под ворота металлический предмет. Брелок. — Это порт-ключ, который я дал ей. — Она ничего не говорила о нем, — заметил Рон с недовольством, но его сердце помимо воли забилось чаще. Это ли не выход?.. — Видимо, у нас более доверительные отношения, — с издевкой сказал Забини, но раньше, чем Уизли успел взбеситься, продолжил: — Я могу отправиться с ней и вызвать помощь. Мантия останется у тебя. Правда, я понятия не имею, как ты попадешь в замок. Расписание смены караулов у тебя есть, но теперь им можно только растопить камин. Рон нахмурился, сжав губы в тонкую линию. Да, раписание он вызубрил наизусть еще в тот момент, когда она попало ему в руки, но теперь это не имело значения. В воздухе пахло сыростью и неопределенностью. Он вспомнил полные надежды взгляды орденовцев, которые провожали их перед отбытием. Как люди отреагируют, если все снова сорвется? Они так долго и тщательно готовились к этому дню, изо всех своих истощенных сил уповая на то, что он принесет освобождение от мучений. Миссия не прошла бесследно — диадема уничтожена, — но большинство из них и не знали о крестражах. Кроме того, поднятая тревога будто подгоняла Рона в спину и заставляла чашу его внутренних весов склоняться в сторону отчаянного рывка в Тайную комнату. От возможности проникнуть в Хогвартс через «Кабанью голову» остался только пепел. Волдеморт наверняка в курсе, почему они так упорно рвутся в школу, и после очередного наглого вторжения еще сильнее перекроет кислород, что приведет к неминуемому штурму в недалеком будущем и огромным потерям, которые он за собой повлечет, потому что как убить Нагайну без яда василиска? Волдеморт перенесет змею прежде, чем Адское пламя ее настигнет. Рону хотелось начать рвать на себе волосы, когда Гойл внезапно подал голос: — Я могу провести его в Хогвартс. — О чем это ты? — от неожиданности резко спросил Уизли, до которого даже не сразу дошел смысл сказанного. — Я не числюсь здесь солдатом, — объяснил Гойл и показал увечную руку. При этом его блуждающий взгляд обрел какую-то кристальную ясность, которая вынудила Рона начать к нему прислушиваться. — Из-за этого я вообще нигде не числюсь, но благодаря метке могу свободно передвигаться по объектам режима. Поэтому я так вцепился в идею Винса перехватить вас. Хотел проявить себя. — С чего бы тебе помогать? — быстро спросил Забини, помешав Рону послать Гойла далеко и надолго. — Не лучше ли преподнести Волдеморту рыжего ублюдка? Он наверняка похвалил бы тебя. — Зачем ты подаешь ему идеи? — возмутился Рон. — Меня выбросили, как ненужный мусор, как только я не смог выполнять свои функции. — Это очень грустная история. Поверь, внутри я обливаюсь слезами, но слезливая история не поможет мне просто взять и довериться тебе, — не скрывал сарказма Рон. — Я готов рискнуть всем, но не суну голову в петлю, зная, что ее могут затянуть на моей шее. — Ты спас мне жизнь, и я отплачу тебе тем же. — Уизли нахмурился, не сразу поняв, о чем речь. Потом его настигло осознание: когда начался пожар, он увидел старые метлы и на автомате бросил одну Гойлу, даже не задумавшись, что можно было поступить иначе. — Винс говорил, вы пришли сюда за чем-то, что может остановить его. За чем-то важным, поскольку это так хорошо охраняют. У меня нет ни единой причины мешать. Помогать я не собираюсь, но открыть дверь в школу — это я могу сделать. Несколько мгновений Рон сражался со своей мнительностью, но в конце концов решился. — Ладно, — произнес он, стиснув зубы. — Но если ты попытаешься нас обмануть.. — Я не собираюсь этого делать, — прервал его Гойл. — Я просто хочу, чтобы все закончилось. Как только все было решено, Забини не стал задерживаться. Он прислонил Джинни к себе одной рукой, другой привел порт-ключ в действие, и они мгновенно исчезли в воронке пространства, не оставив и следа. На душе у Рона было паршиво. Обратный путь прошел мимо, так как он был занят тем, что накручивал себя. Когда они с Гойлом увидели знакомый проход, Рон почти искрил от напряжения. Постучав изнутри, он замер, дожидаясь реакции, которая не замедлила последовать. Портрет отошел в сторону. Аберфорт дождался, когда Рон и Гойл подтянутся на руках и спрыгнут с каминной полки в комнате. При виде Пожирателя мужчина нахмурился и вопросительно взглянул на Рона, но тот качнул головой, как бы говоря, что не стоит беспокоиться. Каждая минута на счету — нет времени на объяснения. — Ваши ряды поредели, — не мог не заметить Аберфорт. — Связано ли это как-то с тревогой, которая вынудила Пожирателей наконец-то оставить выпивку и направиться в сторону Запретного леса? — Внизу никого? — спросил Рон, подойдя к двери. — Не знаю, ведь я все это время был заперт здесь, — иронично вскинул седые густые брови Аб. — Но через окно я видел, как отряды двигались к выходу из деревни. — Они идут в Хогвартс, — сказал Гойл. — Думаю, сейчас мы спокойно покинем Хогсмид и не привлечем лишнего внимания. Мгновение посомневавшись, Рон завел руку назад и протянул ему палочку. Ему было не по себе, однако оставить Гойла безоружным было и жестоко, и странно. Судя по недоверчивому выражению лица, он тоже сомневался, не сошел ли Рон с ума. Потом он набросил мантию Гарри, и Аберфорт открыл дверь. Только в этот момент Рон вспомнил об оставленном на лестнице Пожирателе. Империус Забини должен был рассеяться вместе с его исчезновением из страны. Но солдата уже не было. Вероятно, и он, очнувшись и не понимая, как и почему оказался в проходе, отправился в школу. Тем лучше. Минус одна жизнь на счету Рона. Они спустились на первый этаж и беспрепятственно пересекли пустой зал. Столы и стулья находились в беспорядке, как будто посетители уходили в спешке, повсюду стояли стаканы с недопитым огневиски. — Я могу еще что-нибудь сделать? — спросил Аберфорт, когда Гойл вышел на крыльцо. Скрытого мантией Рона не было видно, но его рука показалась из мантии и указала на камин: — Отправляйся в безопасное место, пока не началось. — О нет, я не покину таверну. — Мужчина постучал по стене возле входа, как будто та была головой его любимого питомца. — Удачи, парень. Ты уж постарайся не умереть. — Спрячься хотя бы в туннеле, —попытался переубедить его Рон. — Возьми все необходимое и пережди.. Аберфорт буквально вытолкнул его на улицу и вышел следом, делая вид, что привлечен суматохой. — Мадам Паддифут? — раздался его оклик. — А что происходит?.. Рон нагнал Гойла. Вместе они встроились в поток Пожирателей, который становился плотнее по мере того, как они приближались к крайним домам. Многие из гарнизона Хогвартса проживали в Хогсмиде на постоянной основе, другие прибыли через камин в «Кабаньей голове», а остальные аппарировали и стекались к школе от границ щита, как притоки реки к ее устью. Уизли пытался считать их, однако вскоре бросил это занятие. Не хотел расстраиваться. Хоть на нем и лежала огромная ответственность, он не чувствовал себя придавленным ею. За спиной словно выросли крылья. Рон давно осознал, что наиболее несчастным становится, когда подводит родных и близких. Он способен выдержать многое, только не чужое разочарование, причиной которого явился сам. И сейчас, когда столь многое зависело от него, Рон был готов положить жизнь, но совершить невозможное. Процессия порядочно растянулась, и одиноко бредущий Гойл не выглядел странно. Впрочем, вскоре он все же привлек внимание. — Эй, Гойл, ты-то куда? — раздался неуместно веселый голос. Со стороны Хогсмида к ним приближался незнакомец. На какой-то краткий миг его глаза остановились на Роне, который, даже несмотря на мантию-невидимку, облился холодным потом и крепче сжал древко палочки. — А где твой брат от другой матери? — Туда же, куда и все, Эйвери, — пробормотал Гойл, сгорбившись, словно хотел стать меньше. — А Крэбб.. он скоро подойдет. Рон отчетливо слышал, как дрогнул его голос на имени друга, но Эйвери ничего не заметил. Хмыкнув, тот продолжил докапываться: — Судя по всеобщей тревоге, происходит что-то странное. Лучше бы тебе не лезть на рожон с твоей-то рукой, — сказал Эйвери, возведя горящие предвкушением глаза к школе, которая увеличивалась в размерах по мере приближения и, находясь на возвышенности, как бы нависала наподобие утеса. — Кстати, известно, что там случилось? — невзначай спросил Гойл, и Рон навострил уши. — Да никто толком не знает. Наше дело небольшое: нас позвали — мы пришли. Времена сейчас неспокойные, при малейшей угрозе вторжения зад со стула приходится поднимать всем, — отмахнулся Эйвери, поправляя сбившийся футляр, прикрепленный к поясу, на левый бок, чтобы проще было доставать палочку. — Может, засекли кого-то подозрительного и теперь хотят осмотреть местность на случай, если затесалась еще какая орденовская шваль. Тем временем они приблизились к хижине Хагрида, окруженной разрухой и запустением. Заросли высокой травы заполнили двор, а по стенам ползли дикие растения, словно пытаясь поглотить постройку. Распахнутая дверь скрипела петлями от малейшего дуновения ветра, сопровождая путь Рона мрачной скорбной мелодией. Из соображений безопасности стараясь держаться подальше от Пожирателей, он ступил на огород, выбирая путь по когда-то протоптанным дорожкам, вдоль которых уже три года гнил никому не нужный урожай тыкв. Из-за провалившихся в некоторых местах стенок они напоминали черепа великанов с пустыми глазницами. Вероятно, Рон сам виноват. Не следовало смотреть по сторонам. Внезапно вдоль его позвоночника пробежала дрожь — порыв ветра лизнул затылок, пуская по коже мурашки, чего никак не должно было произойти, так как мантия все еще была на нем. — Это еще что за на хер? — послышался чей-то удивленный возглас позади него. — Так это же рыжая гнида! — вторил ему другой. — Разве он не в одном из лагерей? — удивился первый. — Это ты про другую, — отмахнулся от них Эйвери, который уже успел уйти немного вперед, но теперь возвращался, растянув губы в зловещей усмешке. — Они же плодятся, как тараканы.. Но он не закончил фразу. Прежде чем солдаты успели сориентироваться, Рон оглушил Эйвери, который находился к нему ближе всех. Тот так и рухнул в компостную яму с разинутым для ртом, содержимое которой, к сожалению, успело высохнуть на солнце. Секунда, пронизанная всеобщим шоком, и на него с криком набросились все, кто находился рядом. Включая, мать его, Гойла, выглядящего так, будто наглотался слизней и собрался блевать. «Дурак! — мысленно заорал на себя Рон, по большей части выставляя Протего от летящих в него заклинаний и не имея возможности сотворить что-нибудь посложнее и перейти из защиты в нападение. — Ты ведь уже был почти у цели!» Он быстро осмотрелся, оценивая обстановку. Пожиратели растянулись длинной вереницей, но внезапная стычка привлекла внимание тех, кто шел впереди и позади. Их было так много, и они были такие одинаковые в своей форме, что он не мог различить ни одного из них. Плохо дело. Очень плохо. — Круцио! — заорал кто-то, но Уизли в последний момент пригнулся. — Ты хоть своей струей в унитаз способен попасть, недотепа? — крикнул он, петляя по огороду в сторону Запретного леса и не позволяя оттеснить себя к хижине. Если его загонят в угол, это конец. Мерлин, он еще на что-то надеялся! Рона окружало около дюжины Пожирателей, и все они направляли на него палочки. Но далеко не все из них спешили нападать. Вероятно, без приказа высших по рангу они не могли его убить, но собирались насладиться его страхом вдоволь. Как это часто бывает при массовом нападении, в группе выделяется лидер, который ведет представление для других. Рон сфокусировался на парне, бросившем в него Круциатус. Его черты лица обрели четкость, и Уизли увидел, что это розовощекий юнец с едва пробившейся щетиной. Под чужим взглядом он раздулся от собственной важности, выпятив узкую грудь, плотно обтянутую идеально подогнанной формой. — После того, что я с тобой сделаю, тебе туалет не светит — под себя ходить будешь, — пригрозил юноша, вызывая приступ смеха у остальных, и, вдохновленный успехом, произнес какое-то витиеватое заклинание, слов которого Рон не разобрал. Ничего громче ударившего в уши рева он в жизни не слышал. Тяжелым кулаком его ударило в спину, и Уизли полетел прямо в объятия встретившего его Инкарцеро. Чья-то красная вспышка обезоружила его. — Что, уже не такой смелый? — довольно ухмылялся молокосос, поигрывая его палочкой. Другого оружия, кроме языка, у Рона не осталось. — Это так в стиле Пожирателей — связать противника, чтобы получить преимущество. Напасть толпой. На большее вы не способны. В честном бою вы против меня ничто, — развязно протянул он, в то время как мысли метались в поисках выхода. Краем глаза парень заметил, как Гойл, пользуясь всеобщей суматохой, швырнул в него Диффиндо. Мысленно Рон застонал. «Он серьезно думал, что никто не заметит?» — Тебе не только палец отфигачили, но и в лоботомию провели? Что это было? — рявкнул отошедший от оглушения Эйвери, потирая ушибленное колено. — Разве он не прав? — спросил Гойл, до того реалистично изображая умственно отсталого, что даже у Рона закрались сомнения в том, по какой причине он так поступил. — Почему бы кому-нибудь из нас не сразиться с ним? — А дальше что? Что, если он выиграет? — спросил гордый обладатель девственного пушка над губой, недовольный тем, что его звездный час пытаются отобрать. — Об этом ты не подумал? — Ты можешь выставить ему любые условия, идиот. Здесь ты устанавливаешь правила. — Слегка припадая на одну ногу, Эйвери вышел вперед. В этот момент земля содрогнулась, и в небеса, словно комета, вырвавшаяся из-за Черного озера, устремилась ослепительная вспышка, затмившая солнце. По мере ее продвижения щит обретал физическое воплощение, став стеклом, покрытым трещинами. Когда снаряд достиг вершины огромного купола, раздался грохот, и он лопнул, осыпая местность дождем падающих звезд. Пожиратели, запрокинув голову, завороженно смотрели в небо. В их глазах отражались мириады искр. Рону хватило всего мгновения, чтобы сориентироваться: он быстро сделал цыпленку подсечку, выхватил палочку и, не теряя времени, аппарировал, оставив позади хаос и возмущенные возгласы. Из-за наложенных основателями заклинаний переместиться в школу было невозможно, и Рон оказался на лужайке. Он преодолел расстояние меньше мили, но ситуация изменилась кардинально. Орденовцы аппарировали на территорию Хогвартса и, не успевали их ступни коснуться земли, вступали в бой. Время, казалось, ускорилось. Битва разразилась с ужасающей силой, и еще более страшным было то, как внезапно она началась. Представители обеих сторон принялись выплескивать накопившуюся за годы ярость и набросились друг на друга, как дикие звери. Уизли видел знакомые лица, которые горели воодушевлением и решимостью. — Экспульсо! — заорал знакомый голос брата, привлекая внимание Рона. Джордж принялся теснить ошалевшего от такого напора Пожирателя к Черному озеру, где на мелководье его ждали с распростертыми объятиями русалки. Отряд из Хорватии, отправленный Княжевичем, был немногочисленным, но состоял из подготовленных воинов, которые знали, что делают. Это были солдаты, стремившиеся уничтожить угрозу на территории другой страны, прежде чем она перекинется на их землю. Среди прочих они выделялись своими слаженными действиями. Рон побежал ко входу, по пути отражая летящие в него заклинания, когда его перехватил Кингсли. — Докладывай! — приказал мужчина, потянув Рона за колонну галереи, которая окружала внутренний двор. — У меня есть только детали, но нет общей картины. Грюм подал сигнал, и мы явились, но ни черта не понятно. — Диадема уничтожена, как и проход в Хогвартс через Выручай-комнату. Нас там ждала засада. Крэбб поднял тревогу, — отрывисто перечислил он. — Тайная комната? — Именно туда я и направляюсь, — нетерпеливо проговорил Рон. Кингсли стиснул зубы, недовольный тем, что стратегия рушилась прямо на глазах. Взгляд черных глаз на мгновение затуманился — мужчина проводил тот же анализ, что и Рон, прикидывая их шансы и перспективы на будущее. Вероятно придя к тем же выводам, он кивнул и подтолкнул его к школе. Рон бросился вперед и уже собирался взбежать по ступенькам на крыльцо, когда мелькнувший на границе зрения всполох светлых волос заставил его затормозить. Он не столько осознал увиденное, сколько ощутил глубинный порыв свернуть и проверить: сработало то ли развитое чувство опасности, то ли интуиция. Габриэль сражалась с Амикусом Кэрроу, и у Рона волосы встали дыбом от того, как яростно он вел бой. Он словно имел с ней какие-то личные счеты и стремился не просто одолеть ее, а стереть любое упоминание о ней с лица земли. Сосредоточенная решимость, с которой Габи отражала заклинания, вызывала невольную гордость, однако отдача от них едва не выворачивала ей запястья. Вряд ли она была готова сразу оказаться в поле зрения такого безжалостного противника. Оценив ситуацию, Рон вскинул руку с палочкой. — Импедимента! — прорычал Пожиратель, что означало для Габи верную смерть, если она не увернется или если Уизли подло не нападет со спины, чтобы отвлечь Кэрроу. Девушка врезалась в стену с таким страшным звуком, что прежде, чем Рон успел осознать свои действия, он произнес слова убивающего. Зеленый всполох осветил коридор. Как только тело бесформенной грудой свалилось на пол, парня пробрала запоздалая дрожь. Он подумал, она умерла. Но выдыхать было рано. С растерянным выражением лица Габи пыталась сесть, помогая себе руками. Она двигалась немного заторможенно. Может, из-за проклятия, а может, из-за сотрясения. Равнодушно переступив через тело, Рон бросился к девушке. Она выглядела такой юной и беспомощной, что он испытал желание открутить время вспять и убить Кэрроу повторно — но не заклинанием безболезненной смерти, которую тот не заслужил. — Болит что-нибудь? — спросил он, выставив ладони, но боясь коснуться ее, чтобы не навредить. — Можешь пошевелить руками-ногами? Она отрывисто кивнула, и Рон обратил внимание на наливающийся отеком ушиб на ее скуле. — Спасибо, — выдавила из себя Габи, собравшись с мыслями, и взглянула на него исподлобья, как нарушивший правила ребенок, ожидая, когда на него набросятся с упреками. Но Рон, поняв, что она в порядке, набросился с объятиями. — Я так испугался за тебя, — сказал он, крепко прижав ее к себе. В Киллини он провел достаточно времени за разговорами с Габи, которая напоминала ему прописные истины, как ребенку, потому что лагерь сильно размыл его границы. Ненависть разрушает, а сострадание — это важно. Добро побеждает зло. Сила за правдой. Каждый день — чистый лист, который можно заполнить как душе угодно. Рон был достаточно неповоротлив в том, что касалось принципов. Он мог убить, мог даже при этом испытать злорадное удовлетворение, уничтожив пожирательскую мразь, но никогда не испытывал радости от жестокости. Здесь отсутствие гибкости, которое ему все приписывали, сыграло на руку. Оно не дало ему стать монстром, живущим ради возмездия. Посмотрев на лагерь глазами Габи, Рон обнаружил, что его волю к жизни ничто не в состоянии поколебать. Даже в карцере, после многочасовых пыток или допросов, с ранами и ссадинами, которые никому не пришло бы в голову лечить, он понимал, что это только часть жизни. Боль, ненависть, страх — это еще не все. Да, в какой-то момент он едва не сбился с пути, но Габи исцелила его тем, что была рядом со своими наивными беседами. По этой причине, хотя он убеждал ее не соваться в Хогвартс, все равно готовил к предстоящему сражению. Габи делала успехи, но кому, как не Рону, знать, что против таких тварей, как Кэрроу, одного смелого и пылающего сердца недостаточно? Ни за кого он не чувствовал такой ответственности, как за нее. Может, потому, что она выглядела такой хрупкой? Или потому, что была частью его семьи? Джинни с самого детства была самостоятельной и не нуждалась в Роне. Она отвечала миру так, как он обращался с ней. Габи же была цветком, который стремился раскрыть свои лепестки и показать лучшее в себе, не допуская мысли о том, что кто-то может захотеть вырвать их с корнем. Оказавшись втянутой в войну в таком юном возрасте, она лишь отражала окружающую ее жестокость, как зеркало, не позволяя ей оставлять следы на своей душе. Вера Габриэль в то, что мир, как и она сама, может стать лучше, была непоколебима. Будто цветок после дождя, она распускалась навстречу солнцу, но Рон видел, как запросто ее могли затоптать, если бы он вовремя не вмешался. Взгляд голубых глаз устремился во двор. Уизли видел, как в ее сознании формируется желание ринуться на помощь друзьям. — Пойдем со мной, — сказал он быстрее, чем Габи произнесла хоть слово, и помог ей встать. — Мне нужна твоя помощь. Без тебя я никак не справлюсь. Рон просто хотел, чтобы она продолжала цвести, а он мог ею любоваться.

***

Драко смотрел на кровавое зарево, частично заслоненное клубами серого дыма, но не замечал, как стирается граница между днем и ночью. Пожар распространился до того стремительно, что уже с трудом верилось, что еще недавно светило солнце. Не видел он также огненных химер, шабаш которых охватил пламенем оба крыла мэнора, превращая его в подобие раскинувшего крылья огненного феникса. Расфокусированное зрение Драко улавливало только расплывчатые всполохи и неясные силуэты, но его сердце колотилось в одном ритме с неукротимой природной энергией, разрушающей то место, которое он называл домом. «Отец бы с ума сошел», — пронеслось в голове, заставляя Драко ухмыльнуться слегка ненормально. Импульс к разрушению был стихийным, как и пламя, занявшееся на чаше Хельги Хаффлпафф и перекинувшееся на вековые стены, и Драко не стал его подавлять, произнеся заклинание прямо в холле. Закусив старинными гобеленами, растянутыми между колоннами в холле, огонь с громоподобным ревом помчался по коридорам, заглядывая в комнаты и выбивая окна перепадом температур. Драко аппарировал на вершину соседнего холма, желая лицезреть сцену сожжения с лучшего места. Как он и говорил Гермионе, объявить о своем предательстве он хотел во всеуслышание, но теперь вряд ли кто-то из тех Пожирателей, кого Драко отослал из поместья перед тем, как предать его огню, донесет на него. Им просто не до того. Левое предплечье жгла метка, но ему ничего не стоило игнорировать зов, приносивший не больше дискомфорта, чем комариный укус. Если из-за усилителя побуждение откликнуться на приказ воспринималось как жизненная необходимость, требующая немедленного удовлетворения, то в данном случае оно стало условным сигналом еще до того, как последовала команда от Грюма. Зачарованная монета лежала в кармане мантии с коротким сообщением: «Время пришло». Выбор фразы казался Драко пошловатым, но каждый воспринимал ее на свой счет — в том числе он сам. Старая цепь с проржавевшими звеньям, протянутая от него к Волдеморту, пока не была натянута. Зная Реддла, можно предположить, что он, сидя в зале собраний в своем поместье, получал сообщения от разведчиков и прикидывал риски, прежде чем дать отмашку Драко. Но Малфой самолично принял решение подтолкнуть его к следующему ходу. Он хоть и принимал к сведению планы Сопротивления, но не являлся подчиненным Ордена и рассудил, что лучше стать инициатором события, нежели подчиняться его течению. Адскому пламени было на чем попировать — внутри хранилась куча дорогостоящего хлама, который тщательно собирали многие поколения. Но теперь он играл роль горючего для грандиозного пожара. Огонь не был переборчив; он пожирал все, что попадалось на пути, и лишь укрепленные древними заклинаниями стены останутся напоминанием о величии рода Малфоев. Оставить после себя дымящиеся руины — это в стиле Драко. И подобные широкие жесты были для него характерны. Мэнор никогда не был просто домом, он был родовым гнездом, и Драко с детства ощущал, что живет не в обычном месте. Может, когда-то он и бегал по мраморным полам или даже разгонялся и скользил по ним, как по ледяной горке, но, достигнув осознанного возраста, не мог припомнить ничего подобного. С детства он был вынужден воспринимать как должное комнаты, декорированные давно ушедшими старыми мастерами, в часть из которых заглядывал не больше пары раз в год, расставленные на каждом шагу предметы интерьера, являвшиеся не просто элементами декора или носителями семейной истории, а действительно опасными артефактами, и то, что старинные зеркала отражали не только его образ, но и тени давно ушедших. Портреты предков своими укоризненными взглядами со стен словно хватали его за руки и одергивали, заставляя придерживаться приемлемой манеры поведения. В мэноре Драко не столько жил, сколько придерживался определенного образа жизни. Он не был податливым по характеру, но на подкорке держал мысль о соответствии — как норовистый жеребец, своеволие которого являлось одним из требований породы. И вот эти старые, отжившие традиции горели. Драко надеялся испытать облегчение, однако он чувствовал себя пустым, отсеченным от всего, что давило на плечи и когда-либо составляло его суть. Для него это было опасно. Тьма замерла перед линией старта, готовая заполнить пустоты, и он невольно искал опору в том единственном, что оставалось неизменным в его мире. На Грейнджер. Драко заставлял себя оставаться на месте, впитывая зрелище перед собой, но его тело было натянуто как пружина. Он рвался в Хогвартс, потому что она была там. Связь между ними была плотно натянута и мерно сияла, слегка усмиряя бурю внутри него. Если бы Драко коснулся ее, извлек бы звук, как из струны. Услышала бы его Гермиона? Мысль ожидаемо свернула на то, с чем она его оставила. Разумная часть мозга восприняла весь разговор с ней, как безумный бред, однако тело до сих пор ощущало отголоски странных эмоций, которые ему не нравились, потому что подрывали его устойчивость. Драко в совершенстве освоил искусство обращения со словами и легко жонглировал ими, чтобы добиться своих целей. Отец всегда предпочитал дипломатию применению силы, поэтому разбираться в хитросплетениях чужих речей для него не составляло труда. Он всегда смотрел глубже, замечал двойные сигналы, скрытые смыслы и сообщения, которые собеседник мог вкладывать в сказанное. В этом ему помогало наблюдение за вербальной составляющей. Порой неосознанные жесты и взгляды позволяли понять даже больше, чем сами слова, которые могли быть прозрачными и эфемерными, как обещание, которое так и не собирались выполнять, или крепкими и нерушимыми, как клятва, ради выполнения которой не жалко отдать жизнь. Всего лишь несколько фраз, произнесенных проникновенным голосом Гермионы, отзывались в нем на каком-то ином уровне и пробирали до костей, выгрызая себе путь через все слои, из которых Драко состоял. Не прилагая усилий, она встраивалась в его кровяное русло, заставляя сердце биться не в обычном ритме. «Дай себе шанс, Драко». Он не вслушивался в ее слова — он пропускал их через себя и впитывал всем существом честный, прозрачный взгляд, протянутую руку и кожу, которая для него всегда немного мерцала. Драко не знал, связано это с потоками света, которые всегда липли к ней, вне зависимости от времени дня, или с внутренним сиянием, но в толпе людей он видел бы только ее. Что-то внутри него в присутствии Гермионы оживало, расправляло плечи и рвалось наружу — чувство, всеобъемлющее и масштабное, грозящее снести все защитные стены, которые он выстроил вокруг себя. Драко, привыкший к тому, что способен породить лишь ужасы, хватал его за ошейник и запирал в самой мрачной темнице, не позволяя поднять глаза к солнцу и развиться в нечто, способное стать больше него самого. В борьбе с тьмой для него не существовало ничего важнее сохранения целостности своего «я». Если бы эти границы размылись, сила давно подмяла бы его под себя. Но Грейнджер была вездесущей. Она хотела забраться ему под кожу и препарировать разум, упорно проникала куда запрещено и растила кровожадного волка, наивно считая, что заботится об обычном щенке, и не думая о его дикой природе. Но Драко был тем, кем был. В нем отсутствовало то, что она отчаянно пыталась в нем разглядеть. И именно поэтому ему так нравилось наблюдать, как она каждый раз бросалась с обрыва с убеждением, что любой полет начинается с падения, и не замечала, что это Драко связал ей крылья. Или отказывалась замечать. Его влекло к этой безоговорочной вере в лучшее, которую он так презирал вначале. Да и продолжал презирать. В других. Но не в ней. Гермиона притягивала его тем, что продолжала высматривать свет даже в кромешной темноте. Потому что именно там его и следовало искать — в самом сердце мрака. Драко не был против того, чтобы его пытались найти, пусть и считал, что любые попытки вернуть его к свету бесплодны и даже опасны для нее. Когда Гермиона разгоняла тени своим присутствием, Драко одновременно ощущал себя самим собой и кем-то совершенно другим. Она создавала вокруг него купол, в пределах которого ее высокий, требовательный голос звучал с такой мощью, что затмевал кровавый зов хаоса. Очень часто он перекрывал голос самого Драко, но он настолько погряз в ней, что ничего не пытался с этим делать. Однако вкрадчивый шепот, соблазняющий его поддаться, не затихал ни на мгновение. И когда выставленные Драко самому себе ограничения ослабевали под натиском Гермионы, он ощущал, как края его личности деформируются, расплываются, теряя привычные очертания, — и стремился восстановить порядок. Именно поэтому, отталкивая Гермиону одной рукой, другой Драко крепче прижимал ее к себе. Как последний мудак. В других условиях, не будь они связаны, он не подпустил бы Гермиону так близко. Не потому, что видел в ней угрозу. Спустя столько времени Драко был уверен, что, если бы вручил ей палочку и направил себе на сердце, она никогда не произнесла бы убивающее. Он доверял ей больше, чем кому-либо другому в этом мире. Может, даже больше, чем себе самому — и в этом видел угрозу. А когда Драко видел угрозу, он уничтожал ее. Признать, что Гермиона значила для него слишком много, — поставить ее под удар. Их жизненные пути вообще ни при каких обстоятельствах не должны были соприкоснуться, однако война познакомила их заново — и каждое взаимодействие между ними несло на себе ее след. Если бы Драко с самого рождения не готовили к жизни выставочного пса, а Гермиона не была убеждена, что оценки других определяют ее ценность, им было бы легче. Если бы он развивался не в атмосфере жестокости, а она не жертвовала собой ради одобрения окружающих, возможно, она выбрала бы его по своей воле, а не от безысходности. Драко вообще не привык рассуждать в таких категориях. Волноваться о чужом расположении — что это? Гермиона его хотела, и, если бы дело касалось кого-то еще, он счел бы это достаточным аргументом. Драко мог заставить ее быть рядом. Надавить на чувство долга. Или на ее чувство ненужности кому-либо еще, кроме него. Вариантов, которыми мог бы воспользоваться непорядочный человек вроде него, было множество. Драко умел добиваться своего любыми методами, стиснув зубы, не зная усталости, через кровь и пот. Но Гермиона всегда играла с ним честно, и он не мог не ответить тем же. Не было ли это очередным соревнованием с самим собой? Драко не был уверен. Так уж вышло, что все, за что бы он ни брался, давалось ему с легкостью. К иному он не привык. Непомерные амбиции толкали его вперед и в то же время разъедали изнутри, ведь, если достигнуть планки не выходило, ему не было покоя. И второй раз Драко столкнулся с тем, что жаждет невозможного. Раньше это была свобода принадлежать себе, теперь — Гермиона. Почему-то он отчаянно хотел быть выбранным ею. Не навязанным, не принятым по принуждению. Выбранным. Добровольно. Драко, вероятно, сошел с ума. В одном человеке не могли уживаться настолько противоречивые чувства к другому. Он то хотел изгнать ее из своей головы, то чувствовал себя потерянным от одной мысли об этом. Когда Гермиона начала вслух рассуждать о будущем, у него будто землю из-под ног выбили. Драко слушал ее, даже, кажется, что-то отвечал, однако боялся пошевелиться, опасаясь, что подготовленный порт-ключ прожжет карман его джинсов и сам прыгнет ей в руки. Он никак не мог взять в толк, почему ее воля к жизни распространялась и на него? Почему она не хотела отомстить ему за все страдания, что он ей доставил? На ее месте он бы так и поступил. Все сразу стало бы проще, прояви Гермиона к нему ненависть. Тогда Драко со спокойной душой мог продолжать быть с ней мерзавцем. Но она всегда выбирала другой путь и пробуждала в нем по отношению к себе чувства, которые, как Драко считал, давно в нем умерли. Трагичная сцена гибели древнего гиганта потеряла своего единственного зрителя. Драко сунул руку в карман и извлек деревянную печатку со своим новым именем. Там, куда они могли отправиться в случае смерти Волдеморта и неминуемой смены власти, вместо подписей применяли штампы. Полный комплект документов ожидал у доверенного человека. «Именно так поступают люди, которые не видят для себя будущего», — с сарказмом произнес внутренний голос. «Я просто проявил предусмотрительность», — возразил ему Драко, кипя от негодования. Он не соврал, сказав, что не верит в подобный исход. Даже если Волдеморта не станет, браслет не испарится с его запястья, а кольцо не покинет палец Гермионы. Она окажется вписана в уродливую картину его жизни, нарисованную кровью, пеплом и слезами. Или еще хуже — что, если Драко обрушится под весом своей подавленной боли и злобы, а рядом не окажется никого, кроме нее? Что, если она станет просто кормом для его тьмы? На этой мысли его разум как будто споткнулся. Драко даже не сразу понял, что привело его в замешательство. Это напоминало момент в шахматной партии, когда игрок вдруг замечает на доске удачную комбинацию, а затем с учащенным сердцебиением и все возрастающей надеждой осматривает расположение фигур и убеждается, что, сам того не осознавая, вел себя к победе. Вот только с Драко случилось наоборот. Он внезапно обнаружил, что сам заложил основу для собственного поражения, что казалось немыслимым, ведь даже в худшие из дней не рассматривал капитуляцию как приемлемый вариант. Его сковало ощущением неотвратимости, как если бы он стоял на берегу моря, а на него неслась волна цунами и растерянно оглядывался по сторонам и пытался понять, как, черт возьми, оказался на пляже? Теперь, когда угроза нависла над ним, гуляющий в крови адреналин побуждал к действиям, однако в глубине души Драко осознавал бесполезность усилий. Малфой был убежден, что Гермиона смогла бы его одолеть, особенно если бы он довел себя до предела, создавая ничегой в количествах больших, чем мог выдержать организм. Но почему он вообще об этом думал? Почему его размышления не были направлены на то, как в принципе не оказаться на поле битвы? «Потому что я боюсь того, что будет после, — с беспощадной честностью признал Драко. — Что, если дам выбор, она выберет не меня». Он рассердился на себя. Как вышло, что вместо того, чтобы думать о победе стороны, за которую он сражается, Драко думал о чем-то.. Он вновь запнулся. А на какой он стороне? Ответ очевиден: на стороне Грейнджер. Если тьма хлынет через него и Драко окрасит мир черным, она накроет и ее. И она уже никогда не посмотрит на него так, как прежде. Вот тогда он точно оттолкнет ее. Или даже убьет. Самая большая сила Гермионы заключалась в том, что, несмотря на всю жестокость мира, она продолжала надеяться. Драко ценил это в ней больше всего — ее верность себе, даже если до сих пор не разделял ее убеждений и ценностей. Однако то, как она продолжала их отстаивать, вызывало восхищение. Точно так же она до последнего отстаивала его. После всего, что Драко совершил, не осталось никого, кто смог бы увидеть в нем что-то достойное, но Гермиона умудрялась. И пусть это вызывало в нем лишь злой смех, он не мог отказаться от ее веры в него — это было так необходимо ему. Как она там сказала? Любить — это поставить чужую жизнь выше своей. Для Драко его жизнь без жизни Гермионы ничего не значила. Вот поэтому и стоило сражаться. Ради нее. Хотя бы в этот раз, а потом каждый день. Потому что оставить ее он не смог бы при всем желании. Возможно, это не то, чего Гермиона была достойна, но это лучшее, что он мог ей предложить. Оранжевые языки пламени вырывались из провалов окон и дверей, словно огонь между прутьев решетки адской печи. Ветер принес удушливый запах дыма. Адское пламя пожирало все на своем пути. Раззадорив свой аппетит на верхних этажах, оно ринулось в подвал, где располагалось хранилище ингредиентов для зелий, за добавкой. Громоподобный взрыв сотряс окрестности. И Драко ощутил его. Приказ. Он как наяву видел, как пришла в движение и натянулась проржавевшая цепь. Если раньше Малфоя будто выключало и включало лишь тогда, когда он оказывался в месте, которое указал Волдеморт, теперь он наблюдал за тем, как его воля подавляется. Тело охватило желание переброситься, от сопротивления оно горело огнем. Голос тьмы в сознании звучал на грани понимания, до того убедительно, что казался его собственным, заставляя Драко сомневаться, где заканчиваются его мысли и начинаются внушения. Малфой испустил долгий, прерывающийся вздох, преодолевая мучения. Стиснув зубы, он схватился за вторую нить — крепкую и серебряную. Она не была прикреплена к воображаемому ошейнику, не жала и не тянула, а проходила прямо внутри. Его расколола отрезвляющая боль, пробрала его до самых костей, однако Драко все равно вцепился в нее для устойчивости. В ладонь бил пульс силы Гермионы. Он начал тянуть цепь на себя. Канаты сухожилий напряглись от нечеловеческих усилий, которые Драко прилагал, стремясь устоять. Он и в самом деле стал больше себя самого, будто активизировались спящие резервы, о которых он не подозревал. Для него перестали существовать внешние и внутренние ограничения. Он вырвал цепь с мясом, и охвативший его жар тут же лопнул, словно пузырь. В лицо подул зловонный ветер, налетевший с пожарища. Тяжело дыша, Драко пытался осознать произошедшее. И в этот момент нить Грейнджер погасла. У Драко перехватило дыхание. В голове завертелся миллион вариантов, но ни один из них не мог объяснить погасшую связь. С бьющимся сердцем он опустил обе руки в течение своей силы, судорожно пытаясь найти потерянную связь. Может, выпустил и не заметил? Все же касаться ее было больно.. Но ее не было. Не было. Не было. Не было. Голова потяжелела. Сознание будто заволокло туманом. Драко судорожно искал и погружался все глубже в свою тьму, разводил руками липкий мрак, несмотря на забившееся в носоглотку зловоние разложения и глодающую кости неуправляемую энергию, усиливающую свой напор по мере того, как он терял самообладание. Русло вышло из берегов, половодье силы смело остатки хладнокровия. Горло стянула жажда разрушения. Драко не чувствовал ни жары, ни холода, ни того, что вот-вот лопнет под давлением. Действуя по наитию, движимый отчаянием, он отстраненно отметил, что теряет осознание своего существования. Все, что разгребало руками темную субстанцию в поисках обжигающего светового потока, являлось сгустком боли и горя, масштабы которого стерли границы личности. Казалось, погружение в мрачные глубины длилось вечно. Тьма сомкнулась над его головой, окончательно поглотив и заменив собой все, чем Драко был, есть и будет. Но впервые его желания совпадали с тем, что нашептывал хаос. Он хотел уничтожать, разрушать, сдирать кожу, свежевать, наслаждаться воплями боли.. Он хотел мстить.

***

Вдоль границы антиаппарационной зоны бродила небольшая группа орденовцев: Грозный Глаз, Люпин и Гермиона. На первый взгляд казалось, что поблизости никого — на этом берегу Черного озера патрули были реже и малочисленнее из-за удаленности от замка, — но риск наткнуться на Пожирателей оставался высоким. Даже если они бы легко обезвредили пару солдат, те могли поднять тревогу, и поэтому действовать приходилось осмотрительно. По крайней мере двое из них — Ремус и Гермиона — дотошно выискивали наиболее уязвимое место в щите, в которое предстояло нанести удар, в то время как Грюм стоял около огромного плоского валуна, рассматривая карту окрестностей. Пока Люпин с сосредоточенным видом искал хоть какие-нибудь аномалии, Гермиона отчетливо видела места, где ткань бытия становилась тоньше. Для него щит выглядел почти прозрачным и только иногда искрил в местах, в которых соприкасался с чем-то материальным, словно магия, удерживающая его в стабильном состоянии, таким образом сбрасывала накопившееся напряжение. Но чтобы окончательно разрушить плетение потоков, составляющих щит, требовался мощный заряд энергии, и девушка уже тянула ее из солнца, готовясь к будущей атаке. — Может, здесь? — спросил присевший на корточки Ремус, указывая на мерцающую область у основания купола. — Нет, он просто взаимодействует с землей, — возразила Гермиона. Девушка была рада, что ее не оставили в одиночестве, но, если честно, ее сопровождающие не слишком помогали. Они совсем иначе воспринимали окружающий мир, не замечали сути явлений, зато могли прикрыть спину, если потребуется. — Я пойду осмотрю окрестности, — объявил Ремус, осознав, что ничуть не помогает в поисках. — Так я буду более полезен. Когда он отошел достаточно, Гермиона покосилась на Грюма. Между пальцев мужчины плясала монета — излюбленный способ Ордена передавать информацию, разработанный Гермионой во времена Отряда Дамблдора. В глазах девушки она выглядела как зажженная спичка, которую собирались бросить в кучу соломы. С помощью галлеона Грюм прикажет орденовцам явиться в Хогвартс. На нем также появлялись сообщения, однако без указания отправителя, что делало разгадывание хитросплетений разведки настоящим искусством. Грозный Глаз был крайне сосредоточен. Отвлекать его не казалось хорошей идеей, но другой возможности могло не быть. — Аластор? — позвала она, подойдя к камню с другой стороны, и положила на него локти. Создавалось впечатление, что они стоят за барной стойкой в каком-то питейном заведении. Он до того резко вскинул на нее вращающийся глаз, другим продолжая изучать карту, что Гермиона вздрогнула. — Чего тебе? «Не лучшее начало», — подумала она, но вариант отступить не рассматривался. — Хочу поговорить о Драко. — Гермиона будто в ледяную воду прыгнула. Грюм на мгновение поджал губы, как будто одно звучание этого имени вызывало в нем досаду. — Драко? — передразнил он ее нарочито высоким голосом, подбросил вращающийся галлеон и хлопнул по нему ладонью, прижимая к поверхности. — О Драко Малфое, — поправилась Гермиона, мысленно пообещав себе выдержать любые насмешки — или что там еще Грюм имел в запасе. — Ты нашла не лучшее время, — сухо сказал мужчина, постучав пальцем по карте. — У нас тут дела посерьезнее, чем разговоры о твоем новом друге. — Я ждала возможности остаться с тобой наедине, — призналась она, пропустив мимо ушей нескрываемый сарказм, которым он приправил окончание фразы. — Зачем? — Потому что только ты сможешь понять меня. После этого он соизволил поднять на нее и второй — живой — глаз. — Если ты думаешь, что в Ордене я единственный человек со слабыми моральными принципами, ты ошибаешься. Нас таких по крайней мере двое. — Грюм окинул ее многозначительным взглядом, как бы намекая, кого имеет в виду. — Что там у тебя? — Если бы мои моральные принципы были слабыми, меня бы здесь не оказалось, — возразила Гермиона. Он одобрительно хмыкнул. — Хорошо, цену ты себе набила. Выкладывай, что у тебя там. Четко, быстро, по делу. — Могу ли я быть уверена, что после битвы его не схватят и не отправят в Азкабан? — на выдохе спросила Гермиона и так крепко сжала пальцы в кулаки, что костяшки побелели. Она не знала, на какую реакцию рассчитывала. Заведи она подобный разговор с Роном, он, наверное, решил бы, что у нее помутился рассудок. И даже Гарри не отнесся бы к этому с пониманием, потому что это было слишком. Но насколько Гермиона знала Грюма, только от него она и могла рассчитывать на честный ответ. — Какая поразительная самоуверенность. Как военачальник, я доволен этим. Правильный настрой, — одобрил он. — Но в остальном я хочу только смеяться над твоей глупостью и наивностью. — Я пришла за советом, а не за насмешками, — вскинула подбородок она. — Мы понятия не имеем, какие карты у нас окажутся на руках через час. Но если предположить, только предположить, что победа за нами, Малфой стал бы легкой добычей для Кингсли и его бумажных червей. — Не ты ли предлагал ему гарантии неприкосновенности? — вспомнила Гермиона. — Я мог говорить что угодно, но это ничего не значит. Мы должны были заставить его работать на нас, и я прощупывал его границы. — Грозный Глаз выглядел невозмутимо. — Но Малфой уже тогда понимал, что все эти гарантии ничего не стоят, поэтому и не собирался их принимать. Конечно, он может начать сопротивляться, и тогда нам не поздоровится. А может просто исчезнуть. Но ведь он там, где ты. Так? — Взгляд настоящего глаза был не менее пристальным, чем искусственного. — Хочешь сказать, мне нужно уйти? — спросила Гермиона дрогнувшим голосом. Хоть она и понимала, что расставание с прошлой жизнью неминуемо, не думала, что придется покинуть страну. — Не хочу, но должен, — прямо сказал Грюм, но, видя, какой эффект производят на нее его слова, слегка смягчился: — Ты мне нравишься, Гермиона. Больше, чем это может показаться. Если тебя интересует мое мнение, я считаю, что ты показала себя более чем достойно. Лучше, чем многие в твоем положении. Но я не хочу новой войны. И ты тоже. Я думал, ты сама все понимаешь. Брови Гермионы взлетели вверх. — С чего ты решил.. — Эта тварь внутри него никуда не денется, — безжалостно перебил он, вновь становясь суровым. — Я не знаю всех особенностей вашей силы, но рассматриваю худшее развитие событий. Может, ты и поддалась гормонам или подростковой влюбленности, но я не могу позволить себе купиться на грустную историю и красивые глаза. Гермиона едва не задохнулась от возмущения, но взяла себя в руки. — Тогда почему ты раньше не позаботился о том, чтобы обезопасить всех? Хотел использовать Малфоя до конца? Как и меня? Грюм смотрел на нее, ничуть не впечатленный. — Мне казалось, тебе нужна честность. Не в силах выдавить из себя ответ, девушка опустила взгляд на кольцо, а Грозный Глаз как ни в чем не бывало вернулся к карте. Он затронул тему, которую она обходила даже в своих мыслях. В любой поучительной истории злодей должен быть наказан, но, по мнению Гермионы, которая прочла множество подобных книг и считала себя вправе делать выводы, Малфой достаточно наказывал себя сам. Она слишком долго находилась рядом с ним, чтобы отчетливо видеть, что он постоянно поступал с собой не менее жестоко, чем с другими. Совершенно непонятно, кто именно должен обличать его, творить суд и отмерять наказание в соответствии с содеянным, но она точно понимала, что больше не может быть претором Малфоя. Впервые в жизни Гермиона думала, что в отношении одного человека она могла бы обойтись без справедливости. Просто закрыть глаза на объективность. Это было противоестественно для нее, но неужели за все пережитые тяготы он не заслужил хотя бы пару месяцев беззаботной жизни? И он, и.. она. Но ему это было не нужно. Так зачем она так отчаянно цеплялась за общее будущее? Потому что их связывала не только магия. Та боль, которую Драко причинил ей за столь короткий промежуток времени, как будто приковала ее к нему. Он оставил ей столько ран, что, если вдруг исчезнет, она распадется на части. Гермиона не была слепа. Она видела Малфоя без розовой пелены, в которой ее обвинили, смотрела на него, возможно, даже объективнее, чем это делал он сам или кто-либо другой. Несмотря на взаимопонимание между ними, он был как будто устроен иначе, хотя, являясь целителем, она могла утверждать, что все люди одинаковы: тот же скелет, органы и ткани, медиаторы и рецепторы. Но Малфой иначе смотрел на мир. Искаженно. И хотя она точно знала, что в глубине души он страдает от себя, он не подлежал исправлению. Но как медик, она хотела вылечить его недуг или хотя бы упростить жизнь с ним. Возможно, Гермионе было бы легче, убеди она себя в том, что делает это ради высокой цели, но это было не так. Особенно после того как она убедилась в таком циничном отношении к себе со стороны Ордена. Врать себе не получалось. Очень многие люди осудили бы Гермиону, и часть нее сама продолжила себя корить, но она поняла, что Драко требовался кто-то, кто защитил бы его от себя самого. И она готова была стать этим человеком, потому что считала, что он этого достоин. Но слова Грюма заставили ее задуматься, что так она и проведет всю жизнь с протянутой рукой, которую Малфой будет отталкивать. Потому что тьма никогда не оставит его, а значит, и ее. Хорошего конца и правда не будет. Но будет.. какой-то. — Что-то происходит, — выдернул ее из мыслей Грюм, свернул карту и спрятал ее в карман. Гермиона проследила за направлением его взгляда и прищурилась, увидев суматоху на другой стороне озера. Черные точки беспорядочно сновали по лужайке и стекались к Хогвартсу. Их было так много, что не оставалось сомнений: была поднята тревога. — Но условного сигнала не было, — растерянно сказала она. Подобного развития событий они не рассматривали всерьез. — Значит, Рон с Джинни не вернулись, — с тревогой сказала она. — Они уничтожили диадему. — А яд? — Такого сообщения не было. — Мысли Грозного Глаза неслись совсем в другом направлении. — Мы не в Средневековье, и мы не армия, которая готова осаждать замок. Для нас выгоднее встретиться с ними в бою на открытой местности. — Но даже если Рон добрался до клыков Василиска, мы не можем утверждать, жив ли он и сможет ли их передать. — Ей было тяжело рассуждать о друге так цинично, но выбора не было. — Тогда битва вообще не будет иметь смысла. Просто бессмысленная жестокость. В конечном счете она была нужна, чтобы выманить Волдеморта, но, если крестраж не уничтожить.. — Значит, это должен сделать кто-то другой, пока идет бой, — отрезал Грюм. — Мы уже влипли, отступать нельзя. — Кто кроме Гарри может это сделать? — Вот Гарри и сделает. Заодно мы уберем его с поля битвы. — Он зашагал к месту, которое приметили ранее. — Ты же знаешь, что он может лезть под заклинания. Ты отправишься с ним. Как только разрушишь щит, аппарируй и ищи его. Грозный Глаз держал наготове зачарованный Протеевыми чарами галлеон. Адреналин бурлил в венах, ускоряя ток крови, но разум был сосредоточен на одной цели — найти брешь. «Давай, Гермиона, сосредоточься», — шептала она себе, стараясь подавить нарастающее волнение. Она глубоко вдохнула и вспомнила о своих уроках, о том, как важно быть внимательной к деталям. Она притянула к себе солнечные лучи и пропустила через себя, формируя единую ударную волну, и направила в выбранную точку. Щит содрогнулся и пошел трещинами, а затем лопнул. Гермиона потянулась к палочке в заднем кармане джинсов, собираясь аппарировать. Внезапно, как гром среди ясного неба, Грозный Глаз рухнул на землю. Смерть настигла его мгновенно, словно зажженный факел потушили, опустив в ледяную воду. Дыхание перехватило, и она резко обернулась. Волдеморт смотрел прямо на нее. Его глаза светились превосходством и злорадством. В воздухе витала его подавляющая магия, и она ощутила, как холод пробирается по коже. — Экспульсо! — выкрикнул он, и ее мир замер. Она не успела вскинуть палочку, когда мощный поток магии столкнулся с невидимым барьером. — Протего! — крикнул Люпин, заклинание отразило атаку, однако это было лишь временной мерой. — Аппарируй, Гермиона! Сейчас же! Я прикрываю тебя! Гермиона потеряла несколько драгоценных секунд на то, чтобы осмыслить происходящее. Смерть Грюма произошла так внезапно и беззвучно, что она до сих пор ожидала, что вот он, кряхтя, поднимется на ноги, и выставит на Волдеморт палочку. Паника Ремуса передалась ей по воздуху, как при диффузии, она занервничала, но здравый смысл возобладал над эмоциями. Она будто услышала резкий окрик Багры, напомнившей, что у нее в руках реальная сила для противостояния Волдеморту, и, пока тот не попытался призвать Драко, следовало ею воспользоваться по максимуму и как можно сильнее ослабить его перед схваткой с Гарри. Гермиона вскинула ладони, и в этот момент Люпин сотворил небольшое землетрясение, мешая ей прицелиться. Он защищал ее на случай, если на поле боя окажутся ничегои, но она не могла оставить его без помощи. Почва под ногами задрожала, сбивая с ног и Гермиону, и Ремуса, который не переставал сыпать боевыми заклинаниями, но только не Волдеморта: он парил в воздухе, и гул земли ничуть не мешал ему колдовать. Встав устойчивее, она снова заняла исходную позу, и.. ничего. Гермиону прошиб холодный пот. — Круцио! — рявкнул Темный Лорд, нацелив палочку на Люпина, и тому пришлось увернуться. Тряска прекратилась. — Убогое создание, на что ты надеешься? Сдавайся! И отправляйся в лагерь, где тебе и место, а не сразу к праотцам. Мне не нужен ты. Я пришел за девчонкой. — Ну так попробуй забери ее, — оскалился Люпин, становясь перед ней. Гермиона снова потянулась к внутренней силе, но обнаружила, что вокруг нее возник щит. Она была отрезана от бьющего в нее потока. Но как такое возможно? Волдеморт презрительно скривился и бросил: — Коллошу. — Ноги Люпина приклеились к земле, и он, пораженный детским уровнем заклинания, опустил взгляд на землю. В этот миг его настиг зеленый луч. Гермиона как в замедленной съемке видела, как тело падает на землю. И в тот момент, когда она была совершенно оглушена, из ее пальцев вылетела палочка. — Птичка поймана, — произнес Волдеморт, его голос был тихим и угрожающим, как шепот ветра перед бурей. Из-за него выползла Нагайна. Хотя бы в этом они не просчитались.

***

Рон и Габриэль одновременно выдохнули, ступив на лестничную площадку третьего этажа, встретившую их внушающей тревогу тишиной. Приглушенная брань и выкрики боевых заклинаний остались позади. Благодаря мантии Гарри им удалось пересечь холл незамеченными, но они крепко сжимали палочки, готовые ко встрече с кем угодно. «Наконец-то я с этим покончу. Всему придет конец — и крестражам, и Волдеморту, и войне», — думал Рон, сбрасывая с себя и Габи мантию. Здравомыслящий человек углубился бы в коридор, однако он был слишком взбудоражен. Это оказалось фатальной ошибкой. — Эй вы, стоять! — послышался окрик из-за спины. Рон отреагировал молниеносно — схватил Габи за руку и со всех ног рванул вперед — в коридор, ведущий к классам. На ходу обернувшись, он увидел, что с противоположной стороны площадки к ним несутся два Пожирателя. Рон изловчился и бросил за спину Аларте Аскендаре, и, судя по грохоту, один из преследователей взлетел под потолок и рухнул на каменный пол. — Это здесь, — крикнул Рон, увидев знакомую дверь туалета Плаксы Миртл. — Аберто! — пискнула рядом Габи, и дверь перед ними распахнулась. Внутри туалета было все как обычно, и Рон едва не заорал от облегчения, увидев раковины, словно они могли куда-то деться. Когда они влетели в помещение, девушка тут же обернулась: — Коллопортус! Замок со щелчком заперся, и секунду ничего не происходило. — Бомбарда Максима! — раздался рев снаружи, и стену рядом с дверью разнесло в щепки. Выругавшись, Рон выставил Протего, чтобы их не завалило каменной крошкой. — Спрячься в кабинке. — Он подтолкнул Габи в сторону одной из ячеек, но она воспротивилась. — Еще чего, — возмутилась она, вновь становясь рядом с ним. — Я буду сражаться вместе с тобой. — И умрешь вместе с ним, — показался из дыма один из Пожирателей со свежей кровоточащей раной на виске. Вероятно, это его Рон отбросил по пути в уборную. Следом из проделанной им дыры вынырнула Алекто Кэрроу с палочкой наизготовку, и Рона внутренне перекосило. Судя по всему, она не знала о смерти брата, но, когда узнает, непременно захочет вышибить Рону мозги, так что он поостерегся, как обычно, раскачивать обстановку. Вместо этого наслал на мужчину огненный вихрь, что стало неожиданностью для всех присутствующих — и только поэтому маневр сработал. Пожиратель завопил, его крик перешел в ор, когда пламя закрутило его, и внезапно оборвался, когда он ушел под землю. — Ах ты предательская рыжая тварь, — прошипела Кэрроу, двинувшись на него, и рявкнула: — Круциатус! — Вот так сразу? — Рон увернулся в последний момент, почувствовав, как магия пронеслась мимо, оставляя за собой зловещий шлейф. — Депульсо! Упругая волна отбросила Алекто к кабинке, которая затормозила ее полет, однако ее ярость была так велика, что она почти не заметила этого. Резво вскочив на ноги, она бросилась вперед, но Рон, воодушевленный тем, как легко удалось обезвредить одного из противников, встретил вторую целым градом зеленых и желто-белых молний. — Ты думаешь, что это меня остановит? — прорычала она, блокируя искры с помощью щита. — Круцио! Круцио! Круцио! — орала она как заведенная. — Как-то ты слишком близко к сердцу приняла смерть этого бедняги. Он был твоим любовником? — спросил Рон, беспорядочно петляя по комнате и умудряясь уходить от красных вспышек, и переглянулся с Габи: она зашла Кэрроу за спину. — Что ты мелешь, идиот? — взвилась Алекто, как выгнувшая спину кошка. — Локомотор Мортис! — выкрикнула Габриэль. Ноги женщины склеились, и, падая, она успела направить палочку на Рона: — Бомбарда Дуо! Он успел увернуться, но то, что находилось позади, взорвалось с такой мощью, что ударная волна сбила с ног и Уизли пролетел несколько ярдов. Упав на усеянный последствиями первого взрыва пол, он сгруппировался и машинально закрыл голову руками. Силой удара его буквально вдавило в бетонное крошево и протащило вперед. Если бы не одежда, тело собрало бы на себя все болезненные царапины, но пострадала только щека и шея, по которым словно прошлись шлифовальной бумагой. В голове звенело. Под действием шока Рон вскочил и обезоружил Алекто, ставшую жертвой своей же атаки. Связав ее, он коснулся своих ушей и обнаружил кровь, но думать об этом было некогда. Он подбежал к приходящей в себя Габи, которая подозрительно смотрела в пространство, и опустился на колени, не замечая, как джинсы сразу промокли. На полу была вода. — Ты в порядке? — Он схватил ее за голову, осматривая на предмет повреждений, ощупал руки и ноги. Рон не слышал даже свой голос, поэтому перевел взгляд на губы Габи, надеясь прочесть по ним ответ, и спросил снова: — Что болит? — Рон.. — Ты можешь встать? — Рон, — повторила она и указала ему за спину. Он обернулся и потерял дар речи. Раковины были разрушены полностью. Откуда-то из раскуроченных труб хлестала вода. Охваченный паникой, Рон начал бездумно разбрасывать камни голыми руками, словно надеясь, что его усилия смогут изменить реальность. Он не видел даже намека на трубу, которая должна была открыться при произнесении слова «Откройся» на парселтанге. Неужели ее завалило? Его охватило отчаяние такой величины, что он немного потерял рассудок. — Я должен был туда попасть! — заорал он, не в силах отрегулировать свою громкость. — Если не попаду, всему конец! Этот шаг был самым важным на пути к победе, он не мог всех подвести. Габи обхватила его за лицо, заставляя посмотреть на себя. — Прежде чем предаваться отчаянию, ты уверен, что других вариантов нет? Но он не слышал ее, только видел шевеление губ. Рону казалось, что его мир рушится и что он сам лежит среди развалин, как беспомощный обломок. Гарри и Гермиона так многим жертвовали ради этой победы, и он стремился идти с ними в ногу, изо всех сил пытаясь соответствовать их смелости и решимости. Но как всегда, он снова не смог. Вероятно, в нем было что-то такое, что всегда обесценивало его усилия и делало их недостаточными, ему всегда что-то мешало. Рон никогда не был любимчиком судьбы, он скорее ждал ее подачек и почти не удивлялся, когда их не получал. И вот казалось, в этот раз он через все преграды наконец сделает все идеально, но в последний момент все пошло прахом. Из дыры в стене показался еще один человек, и, несмотря на внутренний раздрай, Рон наставил на него палочку. Даже узнав Невилла по его повязке на глазу, он ее не опустил. Потоком магии Лонгботтом разогнал пыль, и Уизли увидел рядом с ним Полумну. — Мы услышали крики, когда спускались по лестнице, и прибежали помочь, — сказал он, косясь на древко палочка Рона. — Что вы здесь забыли? — А вы? — ответила ему тем же Габи. Рон слышал их голоса очень тихо, и, кажется, Сонорус здесь не помог бы. — Мы были в Директорской башне, — кивнул Невилл себе за спину, где каменная горгулья защищала вход на винтовую лестницу. — Полумна хотела забрать Распределяющую шляпу. Сказала, никто о ней не позаботится, а ведь она живая. — В ней оказался меч, — сказала Полумна и вынула серебряный клинок с отделанной рубином рукоятью, и бьющий из окна свет отразился на лезвии. — Кажется, для факультета Гриффиндор он является большой ценностью. Рон и правда повредился головой. Может, он вырубился, а теперь все, что видел перед собой, было видением после сотрясения мозга? Он рванул вперед и выхватил из рук Луны клинок. Взвесил его в руке. Тот был легким, но в то же время достаточно тяжелым, чтобы быть реальным. — Какого хрена у вас меч Годрика Гриффиндора? — Рон осматривал его, но не мог понять, является ли он очередной подделкой или настоящий. Разве Крюкохват не украл его? — Он сказал мне отдать его Гарри Поттеру. Но так как ко мне никто не приходил, я отдала ее первому гриффиндорцу, — ворчливым тоном сказала Шляпа. — Кто он? — спросила Габи. — Снейп. Но даже если бы у Рона не повредился слух, он не услышал бы ответ, так как вылетел из туалета. Он не знал, где змея, но по какой-то причине понимал, что надо искать Гарри. Потому что там, где он, Волдеморт. И его паршивая змея. Вызвав Патронус, Рон направил сотканного из света терьера с сообщением Поттеру.

***

У Гермионы не возникло ни единого сомнения в том, что Волдеморт перебросил их в Запретный лес: шум битвы доносился даже сюда, словно отдаленный гул грома, предвещающий бурю. Значит, Грюм все же успел передать сообщение, прежде чем его поразила Авада. Девушка испугалась того, как молниеносно началась схватка, но это более чем устраивало Реддла. По какой-то причине он не выглядел встревоженным, будто все разворачивалось согласно его замыслу. Хищный взгляд был направлен вдаль, словно между ним и школой не было никакого расстояния, а щель, заменяющая ему рот, приоткрылась в предвкушающей ухмылке, как у человека, который наблюдает, как сочиненную им мелодию разыгрывают по нотам другим люди. Гермиона ощущала себя дрейфующей посреди океана, беззащитная для внезапного нападения сверху, снизу или сбоку. Невидимые тиски держали ее в рамках, и она не могла понять, из чего они состоят. Незнание доводило ее до исступления. Казалось, они устраивали ловушку для Волдеморта, но угодили в нее сами. Сопротивление готовилось так долго и тщательно именно потому, что всегда признавало его силу и хитрость — и все же он переиграл их. Каким образом? Она быстро обвела взглядом окрестности и поняла, что они на обычной поляне, но что-то в ней внушало тревогу. Атмосфера была подавляющей и мрачной, словно здесь когда-то проводили темный ритуал. В воздухе витал едва различимый запах пепла и разложения, пробуждая страшные догадки. Волдеморт даже не смотрел в ее сторону, что позволило Гермионе сделать неутешительный вывод: он уверен, что она не несла для него угрозу. Нагайна замерла неподалеку, пристально глядя на нее с неподвижностью хищника, и только ее раздвоенный язык медленно высовывался из пасти, словно она тоже изучала обстановку. Это не был пустой взгляд животного, остановившийся на ней случайно; он был полон осознания, будто Нагайна сторожила ее. Подчиняясь инстинкту, тело Гермионы замерло, чтобы не спровоцировать нападение. «Соберись», — осадила себя девушка, не позволяя беспорядочной ауре этого места повлиять на себя. Она проделала огромный путь, начиная от Уэйбриджа и заканчивая сегодняшним днем, и усвоила, что у жизни на нее свои планы и все, что в ее власти, — это принимать обстоятельства и не позволять им себя сломать. Гермионе было страшно, скорбь и сожаления острыми когтями терзали ее сердце. На задворках сознания вспыхивали мысли о том, что Тедди потерял отца, а весь Орден — главнокомандующего, что, в сущности, почти одно и то же. Однако она не могла позволить себе погрузиться в их вязкую тяжесть, которая помешала бы двигаться вперед, и потому делала то единственное, что ей оставалось: продолжала искать силу. Присутствие света ощущалось как приглушенный разговор в соседней комнате — слов не разобрать, одно только невнятное гудение. Ее будто заточили в пузырь с крепкими стенками, изолировав от ударяющего в нее потока, однако Гермиона все равно ощущала, как он растет и множится, просто размыто и с задержкой. Это было похоже на наблюдение за бурей через окно: могучая сила природы давила, намереваясь разбить стекло вдребезги, но оно скрадывало ее звуки и мощь, не позволяя соприкоснуться с яростью стихии. Осознав, что она окончательно отрезана, Гермиона обратилась к их с Малфоем связи. Она смутно улавливала присутствие тьмы, как неясные образы и туманные вихри, отбрасывающие зловещие тени на поверхность щита, отрезавшего ее от света. Слыша отголоски битвы, девушка запрещала себе размышлять, что именно Малфой мог быть виновником ее стремительного развития. И в этот момент с совершенно безоблачного неба в землю ударила черная молния, заставив окрестности содрогнуться. Сердце Гермионы упало, словно тяжелый валун, сброшенный с обрыва и с глухим стуком разбившийся о его дно. — Наконец ты без капли магии, как грязнокровкам и должно, — желчный голос Реддла вынудил ее оторвать взгляд от стволов, за силуэтами которых девушка тщетно силилась вообразить ход сражения. — Что ты со мной сделал? — вскинулась она. — Переиграл. Тебя и все Сопротивление, — с нескрываемым торжеством проговорил он. — Собираешься прятаться в лесу, пока за тебя сражаются другие? — едко выплюнула Гермиона, в то же время панически прикидывая, как долго способны продержаться орденовцы с учетом зелья. Впрочем, даже если бы ей удалось вырваться из Запретного леса — как бы она помогла в уничтожении ничегой? Подобного отчаяния девушка не испытывала никогда в жизни. — Моя битва произойдет здесь, — надменно заявил Волдеморт, широким жестом обводя рукой поляну, и указал палочками — своей и Гермионы — в сторону школы. — То, что происходит там, лишь фон для нее. Декорации могли быть другими, если бы Поттер пришел ко мне сам. Однако мне пришлось подготовить их самому. Пока вы планировали выманить меня, я выманил вас, — с безжалостной улыбкой и холодным блеском в алых глазах сообщил он и взглянул на отобранную у Гермионы палочку, будто только вспомнил о ней, а потом одним небрежным движением разломал и отбросил в сторону. От раздавшегося при этом громкого сухого треска внутри девушки тоже что-то надломилось. Впитав все ее смятение, Реддл вкрадчиво спросил: — Наверное, тебе любопытно, почему ты не можешь призвать свою силу? Возможно, он хотел наконец поделиться своим гениальным замыслом, а тот и правда отличался особой изощренностью, потому что у Гермионы не было ни единой догадки. Однако, как бы ни велико было желание сбить с него спесь, без понимания, что он с ней сотворил, она не сможет никак это исправить. Поэтому Гермиона с трудом выдавила из себя: — Еще бы. — Впервые я прочел о первичной магии еще на седьмом курсе Хогвартса. Та книга даже не находилась в Запретной секции. — Волдеморт приподнял уголки губ и взглянул на девушку, как бы спрашивая: «Разве не иронично?» — Это были сказки о том, как колдовали в старые времена, когда магия была более стихийной. Никто не воспринимал их всерьез. Но я всегда стремился овладеть силой, которая вознесла бы меня над другими, и принялся копать в этом направлении. Это было непросто. Подозреваю, что в какой-то период взаимодействие с первичной энергией без проводников стало опасным и знания просто изъяли. Люди разучились самостоятельно расплетать материю и складывать в заклинания. Но всегда существовали невербальные способы передачи информации. И я искал людей, которые могли мне помочь. Так меня познакомили с Багрой — с этой вредной старухой. Она отказывалась раскрывать мне то, что знала, но я сделал так, что ей пришлось, — с удовлетворением проговорил он, смотря сквозь Гермиону и утопая в прошлом. Потом сфокусировал на ней пронизывающий до костей взгляд: — Она всегда утверждала, что служит только равновесию. Ради него она и умерла. — Она умерла, помогая Сопротивлению, — вскинула подбородок Гермиона, в голове которой кадрами пронеслись воспоминания о гибели наставницы. Несмотря на дрянной характер, она была хорошим человеком. — Ошибаешься. Она умерла, помогая тебе. И косвенно — Малфою. Ее не интересовали возможности, которыми вы обладаете, ее интересовал только баланс. И она добилась своего. Свет и тьма работают вместе и так мило заботятся друг о друге, прямо как в учении об инь-ян. Вот только я спутал все ее планы и сделал так, как нужно мне, — сказал он и наконец облек в слова опасения Гермионы: — Прямо сейчас орденовцы умирают от рук ничегой, и ничто не может остановить это. — Тело Гермионы обмякло, как после смертельного удара, но ее внимание тут же сместилось на другое: прохладное тело змеи начало обвивать ее ноги, причем сразу обе, ведь Нагайна была гигантской. Она стремительно оплела девушку, сжав, как в тисках. Воздействие было ощутимым, и внутренние органы Гермионы поднялись к горлу. — Что ты сейчас чувствуешь, Гермиона Грейнджер? Страх? Панику? Отчаяние? — Отвращение. Как и всегда, когда вижу твое потерявшее человеческий облик лицо, — выплюнула она, но голос предательски дрогнул, когда змеиная морда оказалась в пугающей близости от ее лица. С небольшого расстояния челюсть Нагайны выглядела массивной, а блестящие от яда клыки внушали ужас. Плотно прижатые к бокам руки девушки напряглись в напрасном усилии дотянуться до света хотя бы кончиками пальцев. Вертикальные зрачки Нагайны гипнотизировали ее, и, чтобы рассеять наваждение, она со злостью продолжила: — Ненависть. Непонимание, как можно было до этого докатиться.. Волдеморт жутко и неуместно рассмеялся. — Так спросила бы у Драко, — почти миролюбиво предложил он, склонив голову к плечу, как хищник. — Он понимает, что недостаток силы лишь в том, что она заставляет желать большего. — Потом Темный Лорд окинул удовлетворенным взглядом опутанную змеиным телом девушку и растянул рот в злобной ухмылке: — Хотя тебе вряд ли доведется. Скованная Нагайной Гермиона восприняла его слова по-своему: — Если ты убьешь меня, он утратит контроль, доведет себя до предела и, скорее всего, тоже умрет. — Плевать. Я готовил Драко к этому моменту, чтобы он одним мощным ударом уничтожил моих врагов. Было бы приятнее, если бы он продолжал жить и я мог им пользоваться в своих целях и дальше, но, раз он вышел из строя, он мне больше не нужен, — отмахнулся Волдеморт с такой легкостью, словно воспринимал Малфоя не как живого человека, а как сломанный предмет, который выполнил свою функцию и теперь годился только на то, чтобы быть отправленным на свалку. — Ты разочарована, не так ли? Думала, все, что тебе пообещал мальчишка, чтобы ты перед ним раздвинула ноги, было правдой? Может, он даже был искренен — по крайней мере, в тот самый момент, когда говорил все эти сладкие речи. Однако моя воля всегда была сильнее. Гермиону кольнул унизительный стыд, ведь Малфой действительно проявлял невероятную изобретательность, чтобы добиться от нее желаемого — чем бы это ни было. С присущим ему самоуверенным нахальством он заглянул в ее доверчиво распахнутую душу и оставил там зернышко — возможно, случайно обронил, ничего не планируя, а может, и намеренно. Одинокий и всеми забытый уголок давно мечтал превратиться в райский сад и с готовностью принял семя, но со временем из него распустился ядовитый цветок — прекрасный в той же мере, что и опасный. Гермиона всегда внутренне сжималась, размышляя о том, что ее привязанность в процессе роста вытягивала из нее все соки, а вьющиеся корни, отчаянно цепляясь за нее, разрушали изнутри. Но она продолжала поливать этот цветок, потому что в окружающем уродстве его красота приносила ей утешение. Стоило сменить перспективу, как это сделал Волдеморт, и Гермиона приходила в ужас. Как она позволила этому существовать внутри себя? Почему не вырвала, еще когда росток был нежным и хрупким и не успел ощетиниться шипами? Но теперь уже поздно. Теперь ее чувства не выкорчевать ничем. И Гермиона снова убедилась в этом, не ощутив от слов Темного Лорда ни злости, ни ненависти — лишь досаду. Не из-за Драко — за него. Для всех прочих его вмешательство было худшим сценарием, но и для него это не было моментом силы. Наверное, после той черной молнии, пронзившей небеса, это утверждение казалось нелепым, но она значила лишь то, что Малфой, который сражался так долго, проиграл. Благодаря нему Гермиона увидела, во что превращает душу напрасная борьба с противником, которого нельзя одолеть. Она всегда отдавала себе отчет, что далеко не все подлежит ее контролю, воспринимала это как еще один неписаный закон вселенной, но при этом неосознанно стремилась упорядочить окружающий ее беспокойный мир с помощью знаний, правил и выстраиванию причинно-следственных связей между всеми событиями и явлениями. Однако жизнь течет так, как ей вздумается, и никакими усилиями нельзя изменить реальность. Зато можно навести порядок внутри себя. Лишившись власти над собой, Гермиона угодила в собственный филиал ада, где все подчинялось желаниям одного человека, которого она считала безнравственным и порочным. Малфой таким и был. Она не обманывалась на его счет и едва не сходила с ума из-за несоответствия своих ожиданий и того, во что ее втянули помимо воли. Хаос был его частью, как легкие, сердце или сухожилия. Если бы война имела человеческое воплощение, она выглядела бы как Малфой. И он внес смуту в упорядоченный мир Гермионы, вынудив ее пройти через горнило страхов, задаться нравственными вопросами и усомниться в своих идеалах. Безусловно, плен наложил отпечаток на ее мышление. Мир навсегда перестал казаться безопасным. Но вместе с тем она обрела понимание, что, даже если ситуация выглядит безвыходной, всегда есть варианты ее развития, потому что, в отличие от прошлого, которое уже определено, будущее полно возможностей. Она могла лишить себя жизни. Или погибнуть в жестоком противостоянии с Малфоем. Но вместо этого Гермиона нашла в себе силы взглянуть на него иначе и узнала новую его сторону, которая стоила того, чтобы за нее бороться. Это не отменяло других его черт — искаженных, уродливых и больных. Но даже они искали исцеления. Гермиона не одобряла методы, к которым прибегал Малфой, следуя своим путем, однако устала бороться с желанием протягивать ему руку. «Тот, кто нуждается в помощи, должен ее получить», — всегда говорила Помфри. Если пациент хочет жить, то иногда его можно спасти из лап смерти. А Драко хотел, иначе не боролся бы столько времени. Багра всегда пугала их тем, что произойдет, если он дойдет до физического предела. В мир вырвется огромное количество беспорядочной первичной энергии, и она начнет влиять на все вокруг — на природу, на людей, на события. Пока не восстановится баланс. Вероятно, этот перекос убьет и Гермиону, если она попытается его устранить. Может, поэтому Волдеморт решил ее убрать? Чтобы не пыталась. Хаос, даже если он охватит всю страну, будет ему только на руку. — Драко улучшил свои навыки. И его воля сильна. Гораздо сильнее, чем у тебя, иначе он не выдержал бы давление силы. Все эти годы ты виртуозно играл на его гордыне, заставляя сомневаться в себе, но правда в том, что тебе просто повезло, — выплюнула Гермиона, несмотря на то что из-за змеиных силков ее голос звучал сдавленно и совсем не так яростно, как она хотела бы. — Если бы мне не повезло, он бы уничтожил этот мир вместе с собой. Что и происходит сейчас, — снисходительно пояснил Реддл и вдруг скомкал свою речь: — Вы всего лишь фигуры на шахматной доске, которые я передвигаю так, как мне выгодно. На поляне воцарилась тишина. Гермиона пыталась осмыслить, что именно заставило Волдеморта так неожиданно запнуться, словно он сам осознал, что произнес лишнее. Казалось, даже ветер замер в кронах деревьев, не мешая моменту осознания чего-то важного. Догадки завертелись в голове, как подхваченные смерчем прошлогодние листья. — Он вырвался из-под твоей власти, — медленно проговорила девушка, и в ее груди разлилось тепло. Потом она принялась рассуждать вслух: — Но потом не смог нащупать связь со мной. Только поэтому Драко здесь, — на последних словах голос Гермионы дрогнул: она вообразила, что Малфой, должно быть, испытывал. Темный Лорд вознамерился лишить Гермиону всякой надежды, однако она вновь разгорелась — хватило крошечной искры. Его острый подбородок дрогнул в раздражении. — Возможно, ты и не глупая, но совершенная идиотка, — с отвращением сказал Реддл, встретившись с ее загоревшимися глазами. — Я знаю, что мальчишка стал чувствовать себя свободнее после того, как появилась ты. Только это он в тебе и видит ценного. И именно поэтому ты здесь. Как наживка. Сначала для Драко, а теперь для Гарри Поттера. — Словно вновь восстановив себя в статусе главного манипулятора, он добавил вкрадчиво и шипяще: — Я всегда на шаг впереди. — Как ты заблокировал мою силу? — резко спросила Гермиона. Делиться тем, как он всех одурачил, доставляло Реддлу видимое удовольствие, и он с готовностью вернулся к прерванной теме: — Когда познакомился с Багрой, я был еще достаточно молод и хотел сам стать хранилищем хаоса, без каких-либо посредников. Я принялся по всему миру искать подходящих магических животных, из которых можно изготовить усилитель. Так я нашел Нагайну. — Когда он посмотрел на змею, в глазах мелькнуло что-то вроде отцовской гордости. — Это было в Албании. Там же я нашел еще один ценный артефакт — диадему Ровены Рейвенкло. Но это не так важно. Нагайна не подошла на роль ключа. Она могла быть только усилителем. Впрочем, я даже рад, что так вышло. Мне бы не хотелось убивать ее. — И ты сделал ее крестражем, — закончила Гермиона. Температура словно опустилась ниже нуля по Кельвину, изгоняя из ее тела саму жизнь. Все внутри нее замерло и покрылось льдом. В голове ураганом пронеслись воспоминания о поисках усилителя для нее. Она чувствовала себя так, словно долго блуждала по лабиринту и наконец увидела выход, но не почувствовала долгожданного облегчения. Наверное, так ощущал себя Гарри, когда взялся за кубок, думая, что это портал в Хогвартс, а его перенесло на кладбище Литтл-Хэнглтона. Вокруг Суртура, связанного с источником напрямую, образовалась заряженная область, в пределах которой Малфоя не мог призвать тьму — и так же Нагайна заблокировала для Гермионы возможность дотянуться до потоков света. Дракон, веками живший в предгорьях Эйгера, влиял на целую долину, а Нагайна всегда создавала возле себя эту пугающую атмосферу, которую все принимали за ауру Темного Лорда. Гермиона сразу задалась вопросом: насколько далеко распространялось ее влияние? Но это были просто попытки паникующего разума отыскать хоть какой-то выход. — Это не имеет значения, — из последних сил храбрилась Гермиона, вскинув подбородок и чувствуя, как прохладное даже сквозь одежду и поразительно сильное тело стискивает ее по рукам и ногам. — Гарри убьет тебя. Почти все крестражи уничтожены.. — Почти, но не все. Драко наконец разобьет Орден в Великобритании и лишит вас человеческих ресурсов. И до Нагайны вам не добраться — я с нее глаз не спускаю, — перечислил Реддл и четко выговорил, глядя девушке прямо в глаза и наслаждаясь ее отчаянием: — Я вас обыграл, грязнокровка. — Зачем все это было? Какова твоя цель? Глаза Волдеморта полыхнули холодным огнем. Полы черной мантии развевал ветер, придавая образу оттенок потустороннего, словно он был порождением преисподней. Лишенное человеческих черт лицо исказило страшное выражение, как нельзя лучше иллюстрирующее тот душевный разлад, на руинах которого он существовал. «Безумец», — пронеслось в голове Гермионы, заставляя ее покрыться мурашками жути. — Я хочу оставить ощутимый след, который не сотрут даже века. Именно для этого мне нужны были крестражи. За короткую человеческую жизнь я бы не успел сделать все, что запланировал. Великобритания, Франция, Хорватия.. Я только начал. — Сегодня ты закончишь, — раздался возглас Гарри у границы деревьев. Он был потрепанным и тяжело дышал, но без видимых повреждений. Затормозив, он указал подбородком на Волдеморта, как бы подначивая его: — Здесь и сейчас. Только я и ты. — А вот и Гарри Поттер, — громогласно объявил Реддл, развернувшись и выставив вперед руку с покоящейся в ней палочкой, как будто представлял новое действующее лицо на сцене театра. Потом обвел широким жестом поляну: — Как тебе место? Я выбрал знакомую тебе поляну, чтобы тебе было проще меня найти. Видел ее в твоей памяти. Отрадно видеть, что ты наконец не прячешься за спинами других. — Решил не брать пример с тебя, — процедил Гарри. Гермиона по лицу друга пыталась понять его намерения. Он был вполне способен явиться только для того, чтобы вызволить ее, без какого-либо четкого плана: теперь не было Грюма, который мог держать в узде его героические порывы. И все же она на что-то надеялась. В руках Гарри не было ничего, кроме палочки. Впрочем, стоило ли удивляться? Передать Гарри сообщение было ее миссией. Последней миссией, порученной ей Грюмом. И она ее провалила. Однако, вместо того чтобы направить свой гнев на себя, она обрушилась с ним на Гарри. Смерть Малфоя грозила катастрофой, но смерть Поттера — это конец всему. Как он посмел явиться без козыря в рукаве? Всего на мгновение Гермиона поймала взгляд друга, когда он мимолетно оценил ее состояние, и он не показался ей безнадежным. Он выглядел как.. «доверься мне». — Они все не имеют для меня значения. Пусть умирают, — отмахнулся Волдеморт. — Но ведь ты другой. Тебе не плевать. До сих пор страдаешь, что твоя мамочка умерла из-за тебя? — спросил он таким тоном, словно они вели непринужденную беседу. На лицо Гарри, как порыв ветра, налетела гримаса гнева, но он быстро овладел собой. — Мама хотела защитить меня от тебя. Того же хотят друг для друга все эти сражающиеся люди. — Он кивнул себе за спину — туда, где небо заволокло тучами, настолько темными, что догадки об их магическом происхождении становились все более правдоподобными. — И это дает им то, чего у тебя нет и никогда не будет. — У меня есть все, что я только могу пожелать, глупец, — рассмеялся Реддл. — Ты еще не понял? Как бы вы ни лезли из кожи вон, любой ваш шаг для меня предсказуем, а все планы — как на ладони. И знаешь почему? Именно потому что мой разум не замутнен всеми этими низменными чувствами. Сострадание? Жалость? Любовь? Это они загнали тебя в ловушку, Поттер. — Благодаря ним я сохраняю в себе человека, — горячо возразил Гарри. — Зачем быть человеком, если можно быть богом над другими людьми? — Потому что это одиноко, — просто сказал он, и Волдеморт запнулся, недоверчиво сощурившись. Весь его вид словно говорил: «Это слишком избито даже для тебя». — Быть человеком — значит иметь возможность любить, понимать и заботиться о других и получать то же самое в ответ. Людям нужны люди. Я не хочу быть над другими, я хочу быть вместе с ними. Другом и защитником. Волдеморт презрительно скривился, отчего натянутое на змееподобный череп лицо исказилось. — Потому что ты жалкий никчемыш, который готов пойти на все, чтобы его хоть кто-то принял. После того как твои родители бросили тебя, ты, как жалкая собачонка, был готов прибиться к кому угодно, лишь бы не чувствовать себя одиноко. Именно поэтому старик Дамблдор пользовался тобой как хотел. Я знаю. Я был в твоей голове. Реддл атаковал с яростью и быстротой змеи, однако Гарри выдержал натиск. — Если бы кто-то протянул тебе руку помощи, когда это было необходимо, ты бы не стал таким, — спокойно сказал тот. — Из-за тебя я лишился родителей. Это ужасная трагедия. Внутренняя боль способна превратить человека в чудовище, но, когда явились люди, желающие вытянуть меня из чулана, я вцепился в этот шанс. — Гарри посмотрел на Волдеморта почти с сочувствием, но оно было смешано с отвращением — так смотрят на выброшенную на берег рыбу, выпотрошенную чайками. — Однако ты слишком боялся, что тебя оттолкнут, и потому отталкивал первым. А чтобы закрыть пустоту, гнался за несбыточным. Если бы ты не вовлекал других в свои разрушительные игры, никто бы не мешал тебе жить в своем иллюзорном мире. Но теперь я вынужден тебя остановить. Волдеморт расхохотался, однако Гермиона уже однажды видела подобное. Его смех мог быть предвестником потери терпения. Девушка напряглась всем телом, будто могла разорвать свои живые путы и предотвратить нападение на Гарри. В ответ на это движение Нагайна лишь крепче сжала свои кольца, выдавливая воздух из легких Гермионы. — Ты думаешь, что знаешь меня, Гарри Поттер? Но в твоих руках никогда не было силы, способной менять мир, чтобы судить о том, что мною движет. Единственный, кто меня понял бы, так это мальчишка Малфой. И именно поэтому он сейчас разбивает вас. — Он развел руки в стороны и возвел их к небу, ощущая себя мессией. — Только через разрушение можно достичь величия. Именно в этот момент, когда Волдеморт был поглощен своей персоной, Гарри вскинул палочку — и с нее сорвались синие сигнальные искры. Реддл резким движением вскинул свою, готовый отражать нападение, но его не последовало. Это вызвало замешательство, которого хватило, чтобы все переменилось. Сбросив мантию-невидимку, к Гермионе подлетел Рон. Он занес меч, и отразившийся на его лезвии солнечный луч на мгновение ослепил ее. Девушка неосознанно сжалась, но не успела она всерьез испугаться. Клинок рубанул воздух, она ощутила на щеке дуновение ветра, и голова Нагайны отлетела и приземлилась на траву. В Гермиону толчком хлынул упругий поток, который ощущался как удар в солнечное сплетение. Он на мгновение заставил ее потеряться в бурлящем водовороте, закружившем вокруг нее и затягивающем в свои пучины. Тело наполнилось энергией, а на ладонях ярко вспыхнул свет. Он проявился на ее теле, как конденсат, который нельзя было предотвратить. Распирающее ощущение внутреннего давления оказалось настолько интенсивным, что у Гермионы перехватило дыхание. Однако голос разума прорвался сквозь рокот и призвал ее не переходить черту. Она задышала ровнее, пытаясь вернуть себе равновесие. Метка на плече, казалось, задалась целью прожечь плоть и отпечататься на костях. Где-то на задворках сознания раздались выкрики: — Экспеллиармус! — Авада Кедавра! Лучи, с ревом вырвавшиеся из палочек, ярко-красный и зловещий зеленый, столкнулись на середине пути, и на поляне возникла мерцающая сфера, от которой разлетались искры. Статическое электричество трещало в воздухе. Два заклинания, сражаясь за первенство, сверкали и извивались, словно живые существа, борющиеся за выживание. Они выглядели равными по мощи, но на стороне Гарри находилось нечто важнее, чем слепое желание победить. Палочка Волдеморта отлетела парню в руки. Реддл побледнел. Он замер, с ошарашенным видом глядя на свою пустую ладонь. Сухая кожа, и без того бледная, приобрела болезненный оттенок. Глаза, обычно горящие злобой и ненавистью, потускнели, как будто превратились в затертое изображение себя самих. Жизнь, которую Волдеморт поддерживал в своем теле искусственно, покидала его. Голова Нагайны валялась поблизости. Он посмотрел на нее недоверчиво и сделал шаг, однако расстояние оказалось непреодолимым. Как только он пришел в движение, хрупкое равновесие оказалось нарушено. Истончивашаяся нить, удерживающая Волдеморта в мире живых, порвалась. В глазах застыло отрицание, рот разинулся, как будто он собирался что-то произнести, и челюсть начала рассыпаться. Вскоре от него осталась кучка пепла, которую унес ветер. Воцарилась оглушительная тишина. — Неужели все? — ошарашенно спросил Гарри, глядя на слегка помятую траву в том месте, где только что стоял Темный Лорд — больше ничто не напоминало, что он когда-либо существовал. Гарри поднял глаза и поочередно осмотрел лица друзей. Они стояли в виде разноплечего треугольника и переводили ошарашенный взгляд с одного на другого, пытаясь осознать произошедшее. Не зная, что делать с палочкой Волдеморта, Гарри сунул ее в задний карман вместе со своей. Вместо ожидаемой взрывной радости их накрыло чувство непонимания и опустошения. Они так долго мечтали о том моменте, когда все закончится, ожидали чего-то вроде катарсиса, в результате которого мир очистится от зла, а они сами — от крови и грязи, облепившей их сердца за годы войны. Но оказывается, тень на них отбрасывала не зловещая фигура Волдеморта, а сама жизнь, каждый прожитый день с его потерями и страданиями. Их не открутить назад. И им с этим жить. — Ты сделал это, — сказала Гермиона тем же удивленным тоном, словно не доверяла тому, что видела. — Мы сделали, — поправил Гарри и, справившись с первым шоком, бросился на нее с объятиями. От неожиданности девушка пошатнулась, но уперлась в подошедшего со спины Рона, который, бросив меч на землю, обнял их обоих. — Я ни черта не слышу, что вы там бормочете, но я так счастлив, что вы живы! — слишком громко сказал Уизли девушке прямо в ухо, вынуждая ее вздрогнуть. Когда она взглянула на него через плечо, он прочел в ее глазах немой вопрос и пояснил: — С моим слухом что-то произошло во время стычки с Кэрроу. — Ты всего лишь оглох, — сказал Гарри. — Я и говорю — мелочи, — отмахнулся Рон и от избытка чувств поднял их обоих, но тут же опустил обратно. Это был момент единения, в котором каждый из них так остро нуждался, и на мгновение внутри Гермионы вспыхнуло иное тепло — не распирающий изнутри жар, а ласкающий теплый свет, будто луч солнца пробился сквозь плотные облака и скользнул по ее лицу. Но он раскололся под гнетом жестокой реальности, когда землю сотряс очередной взрыв. Она встрепенулась и высвободилась из объятий друзей. — Мне нужно туда, — непримиримо сказала Гермиона, ощущая, как внутри все вибрирует от перенапряжения, которое следовало выплеснуть. Даже кольцо-усилитель, металл которого всегда оставался прохладным, как будто обрело собственный пульс и нагрелось. — Это не обсуждается. Там умирают наши люди. «И Драко», — добавила мысленно, но вслух не произнесла. Гарри и Рон переглянулись. Они ничего не произнесли, однако их взгляды, наполненные безнадежной растерянностью, сказали больше, чем могли бы слова. Это было не то, от чего они могли ее защитить. — Мы можем как-то тебе помочь? — спросил Гарри. — Перебросьте меня, — попросила она и, повернувшись спиной к Рону, умоляюще добавила лично для Гарри: — И прошу вас, не будьте со мной до конца. Просьба была почти жестокой по отношению к нему, но так же жестоко лить в рану спирт, чтобы ее дезинфицировать, однако это необходимый шаг для успешного лечения. Гермиона знала, что оставляет на полотне воспоминаний Гарри досадную зацепку, которая будет беспокоить его всю жизнь и вызывать зуд в руках и желание потянуть за нее и узнать, могло ли все сложиться иначе? Но она считала, что должна защитить своих друзей от зрелища своей смерти. Это ее долг. Гермиона не знала, что именно произойдет, когда она найдет Малфоя, однако была готова ко всему. А вот Гарри с Роном явно не готовы. И она не могла перенести мысль о том, как они будут рисковать жизнями и из кожи вон лезть, стремясь к недостижимому. Но и врать, что все будет в порядке, не хотела. — Мы никогда не оставим тебя, Гермиона, — решительно сказал он то, что она ожидала от него услышать, и девушка даже мимолетно улыбнулась. Он воспринял это по-своему — как согласие с его позицией — и улыбнулся в ответ. И Гермиона сделала то, о чем в глубине души наверняка будет жалеть до конца своей жизни, сколько бы та ни продлилась: выхватила из джинсов Гарри палочку. Будто в замедленной съемке она видела, как уголки его губ опустились, а лицо исказил ужас. Он вытянул руку, но раньше, чем успел что-то предпринять, она аппарировала. Оказавшись возле главного входа Хогвартса, девушка коротко взглянула на древко в своей ладони. Это оказалась палочка Гарри, а не Волдеморта. Она спрятала ее в задний карман, осознавая, что больше не нуждается в ней: между Гермионой и первичной энергией не требовались проводники. Лучи сами льнули к ней, подталкивая к действию. Она перевела взгляд на поле боя. Из-за дрейфующих в воздухе клочьев тьмы охватить панораму поля битвы целиком было невозможно. Ветер раскачивал ее слои, заклинания вспыхивали во мраке, как залпы молний среди грозовых облаков, вот только буря разразилась на земле, а не на небе. На изрытой воронками почве виднелись одинокие обгоревшие деревья, как солдаты, испустившие последний вздох прямо на поле боя. Пожиратели и орденовцы обходили их стороной, как и лежащие повсюду тела павших, будто не замечая. Когда наколдованный кем-то порыв расчистил клочок пространства, Гермиона заметила перебегающего от трупа к трупу человека с белыми нашивками на одежде. При одном взгляде на его усилия у девушки опускались руки, до того беспомощным и одиноким он выглядел, сражаясь за жизнь в месте, где бушевала смерть. Но если всмотреться в развернувшуюся бойню, становилось заметно, что что-то не так. Люди сражались не друг с другом, а с сотканными из тени существами. Ничегои были доверху напитаны неупорядоченной энергией хаоса и плелись, волоча за собой свои безобразные лохмотья, а не парили в воздухе. Еще никогда Гермиона не видела, чтобы они были настолько телесными. Вероятно, чтобы добиться подобного эффекта, Драко должен непрерывно питать их, а значит, черпать из источника в невероятных количествах, способных разорвать его в клочья. Она потянулась к связывающей их нити, однако другой ее конец словно опустили в бездну, на дне которой черный туман скапливался в теневые валы, которые поднимались все выше и собирались в чудовищ самых причудливых форм, требующих воплощения. Где-то среди них был и Малфой. Или, возможно, кто-то из них был им. От этого предположения перехватило дыхание, но Гермиона взяла себя в руки и решительно вступила в облако тьмы. Ее окутал удушающий запах гниения, от которого заслезились глаза. Однако, начав поражать ничегой, она выдохнула: ужасающее давление начало ослабевать. Девушка могла проложить себе путь, разрезав мрак одним мощным лучом, но боялась ненароком навредить кому-то из сражающихся. Вряд ли они были бы с ней так бережны. В любой момент из тьмы на нее могли напасть, возможно, даже случайно, не разобравшись в ситуации, и некому было прикрыть ей спину. Но ничегои были отчетливо видны даже в теневой дымке, так как превышали человеческий рост в два раза и каждый их шаг отдавался эхом, сотрясающим землю. Благодаря тому, что у Гермионы накопился запас энергии, она атаковала интенсивно и точно, поражала тварей разрезами, ослепляла яркими вспышками и взрывала концентрированными ударами, но их было слишком много. И, даже отдавая себе отчет в том, как много зависит от ее умений, навыков и сосредоточенности, Гермиона не могла не думать о Драко. Увеличенный огромным количеством ретрансляторов, его зов раздавался сразу отовсюду, сбивая ее с толку и заставляя беспорядочно метаться из стороны в сторону, уничтожая ничегой безо всякой системы. Почему это не прекращалось? Он ведь должен был ощутить, что она жива. Выводы напрашивались неутешительные: он подступился к пределу очень близко, и от его личности остались лишь воспоминания. Но как бы ее сердце за него ни болело, у нее были проблемы посерьезнее. — Это Гермиона? — крикнул кто-то, заметив ее по вспышкам света во тьме. — Гермиона! Неужели мы спасены? От этих ликующих возгласов ей стало дурно. Только что судьба всего мира зависела от Гарри, однако теперь эта ноша упала на ее плечи, и Гермиона пошатнулась под весом чужих ожиданий. Подумать только, Гарри годами жил с чем-то подобным. Благодаря зельям орденовцы смогли выстоять, пока девушка не пришла на помощь, однако, чтобы уничтожать их, действовать приходилось крайне изощренно. В основном их различными способами разрывали на части, но Гермиона своими глазами видела, как оторванная от тела голова ничегои продолжала щериться полной осколков черного стекла пастью. Лишь свет убивал их окончательно. Гермиона брела сквозь мрак почти вслепую и понятия не имела, в каком направлении движется — ее вели ничегои, которые попадались на пути, и всякий раз, пронзая их световым клинком или нанося мощный удар, потрясающий их темную суть, девушка внутренне вздрагивала, думая, какую это боль должно приносить Малфою. Каждая ее победа приближала его поражение. — Папа! — От отчаянного вопля Полумны волосы на затылке поднялись, и Гермиона резко сменила курс: так кричат только те, кто в шаге от гибели. Перед ней открылась душераздирающая картина. Ксенофилиус лежал с кровавым пятном на боку, которое все быстрее расползалось по ткани его светлого свитера, как зловещая проклятая метка. Прогноз для подобного рода повреждений мог быть самым разнообразным, но, судя по тому, как стремительно бледнел отец Луны, удар пришелся на печеночную артерию или воротную вену, вызвав интенсивную и массированную кровопотерю. Полумна пыталась удержать жизнь в его теле с помощью Эпиксеи, но даже магия была бессильна. В это время Габи создала огненную стену, не позволяющую приблизиться ничегое, ранившей мистера Лавгуда. На ходу сложив ладони в клин, Гермиона разрезала существо пополам, и оно рассеялось. — Кто-нибудь.. врача, пожалуйста! — Луна хваталась за бок отца, словно могла физически остановить кровотечение. Колдомедик внутри Гермионы ощутил импульс отправиться на помощь, но ей приходилось расставлять приоритеты. Прежде чем уйти, она бросила на них последний взгляд, и ее внимание зацепилось за какую-то вспышку. Гермиона развернулась. Она была почти уверена, что ей привиделось, но ошиблась. В груди у мистера Лавгуда мерцала сфера диаметром с монету. Сердце Гермионы забилось быстрее: «Что это может быть?» Но не успела она попробоваться потянуть из него потоки, исследовать их структуру, как он конвульсивно мигнул, а затем погас. Пространство разорвал безнадежный крик Полумны. Наблюдать зрелище чужой потери было мучительно, и Гермиона возобновила свой крестовый поход, поражая выступающих из тьмы ничегой и при этом напряженно размышляя. Никогда ее мозг не был так кристально чист, как в моменты, когда от нее зависели чужие жизни. Когда-то Багра объясняла, что при большом мастерстве можно распустить что угодно, выделить необходимые нити из ткани бытия, пропустить через себя и сплести нечто совершенно новое. Работа была слишком тонкой и кропотливой, чтобы Гермиона могла даже задумываться о ней на своем нынешнем уровне. Она научилась тянуть энергию из огня, солнца, луны и звезд, пропускать через себя и использовать ее разрушительный потенциал для атак, но она впервые увидела иные потоки. Они были родственными тем, что пылали в ее руках, но в то же время отличались, как искаженный из-за коэффициента преломления среды предмет. Было ли это важно? Гермиона не знала. Она с трудом могла уследить за ходом своих мыслей, которые неслись вперед, как кролень, уносящий ноги от звероволка, но, чтобы выбраться из этой фатальной ситуации, нужно было мыслить нестандартно, ведь все возможные сценарии уже проигрались в своем худшем варианте. Гермиона чувствовала себя как медик, стоящий над чьей-то распоротой грудиной и держащий руками из последних сил сокращающееся сердце. Именно от ее действий зависело, заглохнет ли насос, качающий кровь, навсегда. Раньше ей приходилось лишь ассистировать на сложных операциях, однако она видела, как в некоторых случаях время на принятие решения исчисляется секундами. В этот раз она тоже не имела права на ошибку. Из облака тьмы показалась Чжоу, и Гермиона мимолетно удивилась тому, что она вообще оказалась на поле боя. Насколько она помнила, девушка не слишком активно тренировалась последние месяцы. Многие безнадежно раненные лагерями стремились попасть в Хогвартс: может, искали смерти, но боялись самоубийства. Никто их не останавливал. Они с Фредом сражались парой, прикрывая друг другу спины. В груди парня пылал яркий огонь, а у Чжоу он едва теплился. Гермиона вскинула руки, собираясь помочь им, но мимо пронесся черный комок ярости и, несмотря на небольшой размер, бросился на ничегою со спины, вцепился пастью в место между шеей и плечом и принялся трепать трухлявые кости. «Я же предупреждала его не касаться их», — с досадой подумала девушка, глядя на небольшую, но невероятно плотную сферу в груди Сириуса. Она напоминала белого карлика, исчерпавшего ядерное топливо и сжигающего себя, чтобы закончить свой жизненный цикл ярко. Гермиона остановилась и окинула поле боя новым взглядом. В груди каждого теплился сплетенный из упругих потоков света шар, пульсирующий в ритме вселенной. Девушка ощутила какое-то мучительное чувство, будто ей непременно нужно сосредоточиться на них. Так человек иногда принимает решение еще задолго до того, как осознает это. Какое-то непродолжительное время она всерьез рассчитывала создавать воинов, которые могли бы противостоять ничегоям, но мечты разбились о реальность, когда Гермиона выяснила, что любое живое существо можно назвать светлым творением. Поскольку первым, что она сказала в лагерном лазарете, узнав, что это Малфой создавал ничегой в Уэйбридже, было «это противоестественно», ей бы радоваться, что не придется нарушать законы природы, но ради победы Сопротивления она бы пошла на это. Установив фокус на овладении силой, Гермиона оставила попытки осознать, что есть свет в глобальном смысле, и видела в нем исключительно оружие, которое могла противопоставить Малфою. Волшебство было одним из проявлений его силы, и поэтому она примерно понимала, что она из себя представляет. Но чем являлся свет помимо того, что был энергией? Как известно, жизнь возникла из противостояния покоя и хаоса. Значит, в этом задача света? Связывать собою хаос, придавать ему форму. Но ведь есть различие между живой и неживой материей. Они не схожи не только физической структурой, однако и способностью к росту, воспроизводству и саморегуляции. В отличие от ничегой или, например, гончих, которые исчезают, как только теряется их связь с источником, люди и животные обладают метаболизмом, который позволяет им преобразовывать энергию для поддержания жизни. Возможно, для этого им требуется собственный энергетический ресурс, и его Гермиона и разглядела, когда мистер Лавгуд умирал? И больше не могла развидеть. Неужели это была душа? Рассуждать о вопросах метафизики не было времени. Гермиона точно знала, что, если это сплетенные потоки света, значит, она могла до них дотронуться, а дальше.. На этом моменте ее мысли сбились в кучу. Девушка уничтожила еще одну ничегою, которая пыталась оторвать руку Денниса Криви, и наконец увидела его. Гигантский теневой кулак сжал Джорджа и пытался выдавить из него внутренние органы, как зубную пасту из тюбика. Испуганно вскрикнув, Гермиона ударила по призрачным пальцам светом, вынуждая их разжаться. Парень упал на землю. И вместе с ним разжался кулак Малфоя. Он не выглядел собой. Тьма окончательно пустила в него корни, поразив всю сосудистую сетку. Вены и артерии казались живыми, пульсирующими под поверхностью, и создавали жуткое впечатление, что его тело — это оболочка, в которой скрывается нечто более зловещее, и оно стремилось вырваться наружу. Глаза матово блестели, но не отражали света. Они поглощали его и казались бездонными, однако из глубины на нее смотрел кто-то — существо, наполненное яростью и безумием, которое жаждало свободы. На мгновение Гермиону сковал страх, и пламя на ее руках конвульсивно мигнуло. Но потом губы Драко изогнулись в странной треснутой ухмылке, и он выдавил из себя: — Нашел. И несмотря на жуткий вид, всего одно слово будто раскололо ее надвое. Одна часть осознавала, что спасать здесь нечего, что мрак окончательно изуродовал его «я» и только поэтому бойня не прекращается. Но даже если это тьма искала свет, а не Драко — Гермиону, он пришел к ней. И она не имела права не попытаться сделать для него хоть что-то. Малфой смотрел прямо на нее, но как будто не видел. Было страшно осознавать, что перед ней разлагающийся труп человека, который был ей важен и дорог вопреки всему. Свет на руках Гермионы потух, и она ринулась к Драко и обхватила лицо ладонями, стремясь установить зрительный контакт. — Драко! Очнись! Пожалуйста, очнись. Ты мне нужен, ты мне так сильно нужен, — умоляла она. — Отзови ничегой! — Она отчаянно хваталась за него, тормошила, вынуждала посмотреть на себя, не замечая, что теневые существа окружили их. Драко был глух к воззваниям. Он замечал ее не больше, чем замерзший человек замечает солнце: ему было нужно тепло, однако он не связывал его с вращающимся в небе светилом. От бессилия Гермиона крикнула: — Ты же обещал, что я не столкнусь с последствиями того, что ты сделал! Оказавшись так близко к нему, она почувствовала, как ее охватывает шепот тысяч голосов. Девушка не могла разобрать отдельные фразы, но монотонный речитатив вызывал в ней инстинктивный трепет. Щупальца тьмы обвивали плечи Малфоя, словно ледяные руки, и тянулись к ней, стремясь заполучить в свои мрачные объятия и, вероятно, задушить. Сам он казался лишь оболочкой, несущей в мир разрушение. Сколько бы Гермиона ни заглядывала ему в глаза, надеясь обнаружить хоть что-то, кроме пронизанной хаосом пустоты, — в них не было и искры осознанности. Сердце разрывалось на части, но она была вынуждена оставить Драко и вернуться к предыдущей тактике: уничтожению ничегой. Развернувшись, она лицом к лицу столкнулась с окружающим их конвоем и попыталась вырваться из оцепления, посылая впереди себя волны света, но, как только уничтожала одну тварь, на ее месте появлялась другая. До нее дошло, что так она лишь подталкивает Драко к краю. Он продолжал насыщать их силой, и у нее было только одно объяснение этому. Гермиона вновь метнулась к нему. — Помнишь, после того как мы добыли усилитель, ты смог остановиться, когда ранил Тинки? Я знаю, что это разрывает тебя изнутри, подначивает и соблазняет, но тогда ты смог. Почему ты не отзываешься? Ты слышишь меня? Я же знаю, что ты все еще здесь! И ты пришел ко мне, значит, ты меня чувствуешь. — Полное отсутствие. Сжав зубы и сухо всхлипнув от безнадежности, девушка опустила руки: — Да помоги же мне! Я не могу справиться с этим в одиночку! В отчаянии Гермиона опустила взгляд подернутых пеленой слез глаз и застыла, не обнаружив в груди Драко того, что посчитала двигателем жизни. Она всматривалась в поисках души, или чем бы оно ни было, хоть какой-то искры, источника света, но ее встречал безбрежный мрак. Может, и спасать уже нечего, и прямо сейчас она находится в эпицентре будущего взрыва и, как сказала Багра, примет последний удар на себя? Но бежать Гермиона не могла себе позволить. Да и не хотела. Ее желание помочь Драко было сильнее страха и больше нее самой. Сменив угол зрения и взглянув на материю как на переплетение двух видов нитей, Гермиона увидела извивающиеся потоки, напоминающие змеиное кодло. Окутав ладонь светом, Гермиона решительно сунула руку прямо в него, вынуждая тени отпрянуть. У девушки перехватило дыхание, когда из бездны ей мигнула искра, похороненная под слоями мрака. Она мысленно потянулась ней, осторожно ощупала его, изучая потоки, которые оказались плотными и настолько стабильными, что сама по себе сфера напоминала жемчужину, много лет росшую в груди Драко, как в раковине моллюска. Она едва мерцала и была вся в черных прожилках, из которых сочилась темная жидкость. Гермиона как будто держала в руках что-то зараженное. Привычным движением она потянула к себе подвижный солнечный луч, соединила две нити и всем своим существом почувствовала биение жизни Малфоя. «Возможно, я просто теряю время», — подумала она и в качестве опыта потянула из него энергию, как поступала с другими источниками. Расчет был прост: напитать его силой и отвоевать немного времени, чтобы продумать следующий ход.. Услышав болезненный стон, Гермиона вскинулась и столкнулась с осмысленным взглядом Драко. Серая радужка вновь отвоевала позиции, но глаза были все равно были затянуты пеленой страданий. Однако по иронии именно боль выманила его из небытия. — Гермиона? — непонимающе заморгал Малфой и сразу же обхватил ее за шею, что больше напоминало захват, нежели объятия. — Драко? Ты здесь? Со мной? — Лихорадочно водя большими пальцами по слегка опухшим, тяжелым векам, Гермиона будто стремилась избавить его от дискомфорта: глазные яблоки с лопнувшими черными капиллярами выглядели воспаленными. Малфой не ответил, но вцепился в нее с такой силой, словно она была его последним оплотом в открытом бурном море. Казалось, он появился над поверхностью всего на мгновение и этот рывок потребовал невероятных усилий, а теперь он вновь погрузился в темные воды. Гермиона извернулась и обхватила его запястье, собираясь ослабить хватку, мимолетно провела пальцами по усилителю и внезапно обнаружила, что структура браслета деформировалась. И верно: костяная поверхность оказалась изрыта трещинами. Он и правда был на грани. Но раньше, чем Гермиона успела удариться в панику, Драко вновь подал голос: — Я думал, ты умерла, — с трудом произнес он, слепо водя щекой по ее макушке, пока девушка ощупывала усилитель. В неосознанной грубой ласке было что-то грустное и отчаянное, будто он наконец отпустил себя и прощался перед встречей с чем-то неотвратимым. — Поэтому ты тоже решил умереть? — спросила Гермиона взвинченно, отгоняя страшные мысли. — Да. — Отзови ничегой! Прекрати это немедленно! Но Драко не хотел воспринимать реальность адекватно. Или не мог. — Чтобы они забрали тебя? — спросил он, стремясь прижать ее к себе с такой силой, словно хотел впечатать в себя, запереть в той же клетке, где прятался его источник жизни, и осматриваясь невидящим взглядом, как загнанный в угол дверь. — Никто меня не заберет. Волдеморт мертв, — четко и убедительно проговорила Гермиона. Она видела, как он снова погружается в себя, и, пропустив руки между ними, обхватила за шею. — Я здесь! Ты сказал, что твои глаза будут последним, что я увижу перед смертью. Ты пообещал! Но я не собираюсь здесь умирать. Я собираюсь жить. И ты тоже должен. Не смей оставлять меня одну с этим! Чей-то крик расколол пузырь, в который психика погрузила девушку, давая сосредоточиться на потоках, и в уши хлынул рев битвы, напоминая, что у нее не одна проблема, требующая решения. «Думай! — приказала себе Гермиона. — Что у тебя в распоряжении?» Доступ к бесконечному потоку первичной энергии, ограниченный лишь ее физической оболочкой. Что, если зачерпнуть как можно больше и сразить Малфоя мощным ударом? Если учесть, что он на исходе сил, она могла бы завершить его мучения и вместе с тем уничтожить всех ничегой. Вот только с чем Орден столкнется после того, как его не станет? И.. Черт, она не хотела! Этот вариант Гермиона отринула и спрятала в дальний ящик сознания с пометкой «вскрыть в крайнем случае». Но ничегои продолжали убивать, их нужно остановить, а вырваться из стальной хватки, не вступив в схватку с Драко, было невозможно. Теперь уже по наитию девушка потянулась к источнику в его груди и принялась тщательно исследовать его возможности. Он был осквернен, и, когда Гермиона предприняла попытку выжечь мерзость, вытеснить силой, заменить пустоты светом, Драко вновь застонал, и она прекратила. Их тела не могли выдержать избыточную энергию: выход за пределы физических возможностей означал неминуемую смерть. Но что, если распределить силу по множеству сосудов? Внутри Гермионы будто раздался щелчок, переключающий разум на более интенсивный режим работы. Малфой делал это, контролируя ничегой. Они являлись его продолжением и жили, пока он этого хотел. У каждого живого существа есть источник, к которому Гермиона могла присоединиться и который могла наполнить. Но что, если она нанесет вред? Девушка на своей шкуре ощутила, что значит, когда через тело проходит поток света. «Но тогда ты была осквернена», — возразила она сама себе. Если предположить, что ее теория верна и сияние сферы зависело от воли к жизни (как в случае Чжоу, которая медленно угасала, и Фреда, который хватался за любую возможность, лишь бы удержаться на плаву), можно наполнить кого-то, кто сиял слабо, до.. изначальных показателей. И посмотреть, что будет. Время ускользало, как тень, когда солнце находится позади. Совсем скоро зелье перестанет действовать, и люди окажутся беззащитны. Если Драко не умрет раньше. Она должна хотя бы попробовать. Гермиона осмотрелась, видя не живых людей, а энергетические сферы в их грудных клетках. Она выбрала ту, что находилась недалеко, переливалась бледно и даже немного подрагивала, как будто собиралась потухнуть, потянулась к ней и к солнцу, становясь проводником. Шар запылал сильнее, и, вдохновленная успехом, девушка продолжала питать его силой. Вдруг из человека вырвался яркий луч и пронзил тьму над его головой, как меч. Со всех сторон раздались пораженные возгласы, но Гермиона отрезала себя от них. Она представила неизвестного как продолжение себя, сама превратилась в поток света, которым его наполняла, и вообразила, как он концентрируется на чужих руках, а потом направила на ближайшую к ней ничегою, которая являлась плотным сгустком хаотичных потоков. Одна из охраняющих ее тварей рассеялась, и Гермиона на миг увидела пораженное лицо Джорджа, который уставился на свои переливающиеся сиянием ладони. Но на месте старой ничегои появилась новая. Впрочем, теперь это не имело значения. Гермиона принялась создавать армию света, наполняя энергией всех, до кого могла дотянуться. На поля боя перед Хогвартсом будто зажглись гигантские факелы, их огонь вознесся к небу, разгоняя тьму. Теперь она не была сплошной стеной, а дрейфовала в воздухе отдельными клочьями, не позволяя теневым существам нападать из мрака. Не слишком понимая, как это работает, люди с боевым кличем ринулись на ничегой, вскидывая руки и насылая на них волны света. В безвыходном положении любая помощь воспринималась с энтузиазмом, а испугаться они успеют и потом. Если выживут. Но именно Гермиона фокусировала и направляла потоки, и, для того чтобы контролировать такое количество энергии, ей приходилось проявлять чудовищный уровень концентрации. Она черпала дневной свет щедро, огромными порциями, как истомившийся от жажды путник, глотающий воду большими глотками, и казалось, еще немного — и небо погаснет. Но его ресурс был почти бесконечен. Сила падала на девушку дождем из огня и света, создавая вокруг них область, за которую никто не мог переступить без риска сгореть дотла. Несущие караул ничегои корчились и верещали, но не оставляли свой пост. Впервые Гермиона ощутила, что значит дойти до предела. Поток был настолько мощным, что стирал контуры ее личности, вытеснял собой ее разум, превращая в сгусток энергии, ищущей точку приложения. Больно не было, однако она чувствовала себя, будто сейчас лопнет. В последнем усилии она опустила глаза на источник жизни Драко. Черных прожилок стало существенно больше, он не прекращал насыщать ничегой. Гермиона предприняла еще одну попытку выжечь из него тьму, что, по сути, имело не больше смысла, чем перекрывать могучее течение Темзы камнем, даже если он размером с валун Стоунхенджа. Боль, которую она ощутила, когда из нее выжигали скверну, напоминала прохождение сквозь огонь, но Малфой не реагировал даже на нее. Он окончательно потерял связь со своим физическим телом и обитал на таких запредельных высотах, до которых не докричаться, и менялся прямо на глазах. Красивое лицо осунулось, словно из него вытянули влагу, скулы натягивали кожу. На фоне общей бледности взгляд, пронизывающий и одновременно безразличный, как стерильный скальпель, пробуждал у нее ассоциации с одержимостью демонами. Вязкая субстанция заполняла пустоты, стоило прекратить воздействие, и тогда Гермионе пришло в голову их зашить. Она взяла искрящуюся нить кончиками пальцев и, стянув края, принялась накладывать косой шов, как делала уже сотни раз, но, взаимодействуя с ядовитой мерзостью, заплатки тут же растворялись. На девушку нахлынули боль, ярость от бессилия и отчаяние, и она тут же ощутила, как все потоки, которыми она управляла, попытались вырваться из ее рук, словно поводья норовистой лошади. Кажется, она наконец поняла, почему Драко так стремился отрешиться от любых чувств и эмоций. Но он был на пределе, и она не могла сдаться и вцепилась в его гаснущую жизнь, как в самую большую драгоценность. Гермиона опять осмотрелась, надеясь обнаружить что-то новое, какую-то подсказку, которая могла бы подтолкнуть ее к свежей идее. Ищущий взгляд упал на собственный источник света, сияющий, как маленькое солнце. Он был настолько плотным, что она едва различала составляющие его потоки. В каком-то исступлении потянув из него, девушка вскрикнула от боли — и тем не менее не отступила. Нити были плотными и неподатливыми, зато прочными, надежными и устойчивыми. Свет, словно горячий собачий язык, лизнул внутренности, будто расплетая свой жизненный ресурс, она становилась менее пригодной быть его вместилищем. От кольца пошел дым. И все же, когда она, очистив рану на источнике жизни пламенем, принялась накладывать стежки, они оставались на месте. Воодушевившись, она воскликнула: — Помогай мне! Борись! Гермиона не особенно рассчитывала на отклик, но Малфой отреагировал, хоть и не буквально. До этого до девушки доносились крики орденовцев, пытавшихся пробиться сквозь строй ничегой, но они внезапно сменились удивленными возгласами. Твари рассыпались в прах, поднявшийся ветер разносил их останки по окрестностям. «Значит, он все же еще там», — поняла Гермиона и с удвоенным рвением взялась расплетать свою сферу, несмотря на болезненные ощущения. Знать бы, когда нужно остановиться.. Руки Драко разжались и опустились поверх ее ладоней, лежавших на его груди в таком положении, будто Гермиона совершала реанимацию. Устремленный на нее взгляд был полон страданий, но также и решимости. Она мгновенно прекратила питать воинов света и сосредоточилась на нем, осознав, что та битва подошла к концу. Однако в тот же миг весь поток, который она распределяла между многими людьми, пронесся через нее, и у Гермионы захватило дух. Под воздействием растущего напряжения кольцо начало трескаться. Девушке казалось, что следующим захрустит ее хребет. Она едва дышала от переполняющего чувства, но ей понадобился весь свет, который она могла пропустить через себя. И все же не успевала Гермиона сделать нескольких стежков, как смоль снова проступала на поверхности, мешая запечатать рану, и приходилось вновь ее стерилизовать. — Попробуй сдержать силу, Драко! Хотя бы немного. Знаю, чего тебе это стоит, но мне нужно, чтобы ты помог, — умоляла она, осознавая, что просит о невозможном. И все же он пытался, и поэтому некоторые трещины девушка успевала устранить. Гермиона полностью погрузилась в ювелирный труд, но из-за усилителя поток, бьющий в Драко, не прекращался, и тьма не отступала. Он вздрагивал от каждого ее прикосновения, и ее глаза заволокло пеленой слез от невозможности облегчить его мучения. Ей хватило бы всего пары секунд, чтобы завершить плетение. Но хаос разрушал его быстрее, чем она устраняла повреждения. Этот чертов поток, неужели нельзя перекрыть его хотя бы на время? Или отбросить одним ударом? Если Гермиона ничего не предпримет, Драко умрет у нее на руках. А что, если после этого она выживет? Стоило честно признаться: подобная перспектива приводила ее в ужас. Гермиона вспомнила свои ощущения рядом с Нагайной. Тогда ее от силы словно отрезало щитом. Что, если сделать такой же? Плотное переплетение нитей солнечного света, которое она поставит на пути тьмы. Конечно, хаос изрешетит материю за считаные минуты, но ей нужно совсем немного времени.. — Ты мне доверяешь? — спросила Гермиона напряженно, на пределе своих возможностей накапливая солнечный свет для удара и одновременно готовя щит. — Больше, чем себе, — сразу ответил он, изрядно удивив ее. Но еще сильнее ее поражало то, что он впервые принял руку помощи, а не отталкивал. Всего-то нужно было оказаться на пороге смерти. — Хорошо. Сейчас будет больно. Но это пройдет. Наверное, — даже не пыталась врать, приукрасив правду, она. — Как скажешь. — Казалось, Драко согласился бы с чем угодно, ведь ему и так было больно. Он со скрипом приподнял полуопущенные веки, словно просто держать глаза открытыми стоило ему усилий, и, глядя ей в глаза, попросил: — Только не уходи больше. У Гермионы перехватило горло. — Не уйду. — Я не хочу, чтобы ты оставляла меня. Никогда. — Он подрагивающей рукой потянулся к ее лицу и, приложив ладонь к щеке, стер слезинку, на которую девушка не обратила внимания. Такой Малфой — откровенный в своей уязвимости, которую он наконец ей доверил, как и в жестокости, которую никогда не стеснялся демонстрировать, вызывал в ней странные чувства. Отрадно было наконец почувствовать такую эмоциональную связь — она так долго ждала этого, но подобные резкие изменения пробуждали подозрения. — Не смей умирать, — прошипела Гермиона. Она невольно вернулась к их последнему разговору, когда поначалу он казался слишком сговорчивым, и это привело к тому, что он в очередной раз пытался ткнуть ее носом в то, кем является. — Соверши невозможное. Ты столько лет боролся, чтобы сейчас сдаться? Если ты слетел с катушек из-за меня — значит, и вернуться сможешь. Из-за меня. Чтобы доказать мне, что я точно не стою того, чтобы из-за меня проиграть. Несмотря на испытываемую боль, из Драко вырвался хриплый смешок, и, обхватив ее затылок ладонью, он притянул ее голову к растрескавшимся губам и оставил сухой поцелуй на лбу. — Ты стоишь того, чтобы из-за тебя выиграть. И если от меня здесь что-то зависит, я сделаю все возможное и буду заниматься этим до конца своих дней. Сколько бы их ни осталось. Гермиона замерла, глядя на него широко раскрытыми глазами и чувствуя, как ее собственный источник предательски мигнул, словно получив новый заряд энергии. Иногда для того, чтобы пациент выжил, требуется провести сложную и опасную операцию. Успех зависит от множества не связанных между собой факторов: мастерство целителя, желание человека выжить и возможности его организма и, кроме того, банальное стечение обстоятельств. Но если риск окупится — результат определенно того стоит. Девушка не могла предугадать, к чему приведет следующий ход, ведь он был чистой воды импровизацией, но знала, что, если им суждено погибнуть сегодня, она уйдет по-своему счастливой. Уверенности не было ни в чем. Но зато Драко наконец понял ее — и в душе Гермионы наконец воцарился покой. Даже если ему предстояло перейти в вечность, этот момент понимания между ними был достойной наградой за все мучения, ведь они обрели смысл. И все же она была решительно настроена дать последний бой. Собрав для финального рывка все оставшиеся силы, Гермиона пропустила через Драко гигантскую очищающую волну света и сразу же выставила на пути у тьмы подготовленный щит. Удар, который тут же пришелся на него с другой стороны, был чудовищной величины. Гермиона содрогнулась до основания, и все же она дрожащими пальцами принялась лечить источник его жизни. На операционном столе перед ней был слишком важный пациент, чтобы колебаться. С обратной стороны завесы Драко укреплял щит, не давая ему сломаться под гнетом вечного потока, и это давало ей драгоценные секунды. Он еще не разобрался, как можно самостоятельно создавать плетения, но старался хотя бы латать образовавшиеся дыры. С каждым новым швом Гермиона слабела, но работала быстро и внимательно. Как только последний стежок был нанесен, перед ней предстала плотная сфера, пульсирующая в том же ритме, что и вселенная. Она не была такой же сияющей и искрящейся, как у нее, а слабо мерцала, подобно свежеотлитой стали. И когда это произошло, браслет из рогов оленя с глухим звуком лопнул, а следом с металлическим бряцанием разорвалось кольцо. Она не столько услышала, сколько ощутила взрыв своими костями, и идущий через нее поток оборвался. Крик застрял в горле Гермионы. Лишившись опоры, чего-то внутри себя, что так долго помогало ей держаться прямо, будто из нее вытащили хребет, она начала терять связь с реальностью. Мир вокруг словно замедлился и подернулся дымкой. В ушах стоял гул. Гермиона машинально вцепилась в Драко, почти повисла на нем, словно могла предотвратить то, что никогда не находилось в ее власти, и забрать его с собой, но она падала. Падала в какую-то глубокую бездну, не отрывая взгляд от серых глаз, смотревших с ужасом и растерянностью. Последним, что она ощутила, — были его руки, подхватившие ее. Тьма поглотила Гермиону.