Портрет Дракона

Пальцы поддевают шершавую поверхность стен, приглушённый свет вдоль коридора и многие голоса из самой дальней раздевалки. Чонгук бегло осматривает выходящих, те улыбаются сдержанно, переглядываются, а кто-то просто смотрит и провожает взглядом. Жадные глаза проводят его до той самой заветной двери в отдельную гримёрку, и отчего-то вдруг, омега останавливается не у привычной вывески. Колкие языки молчат, отворачиваются и молча уходят, пошепчутся уже снаружи о том, как Чон в этот раз обошёл гримёрку альфы. Омега стучится, прежде чем повернуть ручку и приоткрыть дверь. В гримёрке на самом деле почти темно, единственное освещение это у столика с зеркалом и креслом с высокой спинкой, где и сидит Чимин, оттирая с одной щеки грим. Сегодня у них была последняя генеральная репетиция, а завтра уже премьера. Многие волнуются, и эта аура витает в стенах театра. Они встречаются взглядом в отражении зеркала, когда Чонгук проходит в комнатушку и прикрывает за собой дверь. Чимин не шевелится, ведёт ватным тампоном по подбородку и затем опускает руку. Он понятия не имеет, для чего Чон захотел встретиться с ним, и если честно, его настораживает эта встреча. Где-то на подсознательном уровне, на очередном вздохе, волнение цепкими коготками цепляется за плечи и только утяжеляет свою ношу. — Здравствуй, Чимин, — первым вступает в диалог мальчишка, внимательно вглядываясь непроглядным взглядом в лицо старшего. — Привет, — омега кивает, первым уводит взгляд и начинает оттирать коричневатые тени с глаз и следом тональную основу, от которой чуть ли не зудит кожа, потому что Чимин в самом деле ненавидит краситься. Очищенная кожа моментально краснеет, в особенности на щеках, подбородке и шее. Чонгук подходит ближе, останавливается за спиной Пака, продолжая любоваться процессом. Чимин избавляется от испачканных ватных тампонов и быстро размазывает лёгкий, приятно пахнущий крем, чтобы успокоить кожу. — Ты о чём-то хотел поговорить? — старший завершает свои процедуры и разворачивается в кресле к Чону, заставляя того отступить на шаг, и опустить взгляд в ответ. — Волнуешься перед завтрашним мероприятием? — Чонгук отчего-то понижает голос и в привычном, любопытном жесте клонит голову немного вбок, внимательно вглядываясь в черты лица. Чимин на какое-то мгновение уводит взгляд в сторону, задумавшись, или же просто пытается скрыть этим волнение. Потому что Чонгук чует. Липкий, шершавый страх внутренней омеги. Если Чон протянет руку, то сможет ощутить кожей, она тут же пропитается и оскалится. — Разве не все волнуются перед такими встречами, — и не вопрос, и не утверждение. Чимин увиливает от ответа, втирает оставшийся крем в руки, вернув взгляд к младшему. — У меня есть одна просьба, взамен я сделаю всё, что ты захочешь, — губы Чонгука трогает еле заметная улыбка, взгляд блуждает по лицу омеги, выискивая любое изменение в мимике, но Чимин лишь озадаченно хмурится. Скрывает, снова, Чон чувствует, но разобрать эмоции не может. — Любое? — уточняет. — Абсолютно, — уверенно кивает, заочно зная, что никакого глупого безумия этот человек не попросит. Ему необходимо нечто важное и младший догадывается. По крайней мере, подозревает и угадывает, еле сдерживаясь оттого, чтобы не произнести слова в унисон с ним. — Я могу попросить твоего покровительства или господина Чона? Для вида, — Чимин поступает слишком смело, озвучив единственную просьбу, и бьёт вслепую, потому что может прогореть и Чонгук будет абсолютно прав, послав его далеко и надолго. В конце концов, это они – зависят от Чонов. Это их театр – зависит от Чонов. Карьера Чимина – зависит от них полностью. — Смело, — Чонгук хмыкает, опускает голову и вздёргивает подбородок, избавляясь от спавшей чёлки на глаза. — Как ты заметил, я уже выбрал для себя твоего партнёра, а мой брат. Хм, — Чонгук думает, проводит языком по верхней десне, дразнит и растягивает ожидание, — он просто не согласится. У него на это своё мнение. — Общество точно не упрекнёт вас богатых, если вы будете иметь в запасе ещё одного, — дерзко и немного грубо. Слишком самонадеянно, но Чимин уверен, если бы такому, как Чонгук было плевать, он бы не стоял сейчас в его гримёрке. — Тебе же что-то нужно от меня? — Ты хочешь потратить такой шанс? Когда мог бы попросить вырваться в более широкую публику, получать больше денег, сменить театр, а может быть и страну. — У меня есть свои рамки, и я знаю цену той популярности. Поэтому я хочу остаться здесь с перспективой, что этот театр станет лучше, потому что ты один из наших спонсоров. Так зачем мне прыгать выше головы? — Чимин льстит аккуратно, с тонким чувством той грани, где Чон ещё может прислушаться и не разочароваться. — Хорошо, — тянет младший и прячет улыбку, отворачиваясь в сторону, разглядывая вешалку с множеством нарядов. — Я хотел бы пригласить тебя к себе и написать твой портрет. Чимин изгибает удивлённо брови, даже губы слегка приоткрывает. — Это…это не просто портрет? Чонгук тянется к шелковой белоснежной рубашке и замирает, прикасаясь к плечику. Переводит взгляд на ошарашенного Пака и поджимает губы. — Немного оголённых участков, — подозрительно тихо отвечает Чон, возвращаясь к своему занятию, а у Чимина странный комок собирается в животе. — Мне нравится твоя шея и ключицы. А ещё руки. А в белой ткани, ты кажешься чем-то небесным, лёгким, неуловимым. — Чонгук опускает ладонь вдоль рукава, ощущая нежную и прохладную ткань. — И твои глаза: если ты зол, задумчив, печален, счастлив. Мне нравится, как они меняются. Но твои ключицы особенно прекрасны, и та боль с примесью отчаянья и непринятия в том последнем акте, когда альфа твоего героя умирает. Я хочу это запечатлеть. Хочу всё до капельки. Чонгук затихает, разворачивается обратно к омеге и прячет руки в карманы, сохраняя недавнюю прохладу ненатурального шёлка в ладони. Растерянность в карих глазах приятно будоражит и вызывает улыбку. Не пугающую, а утешающую. — Это профессиональное, я люблю особенные грани и простую красоту. Слишком много комплиментов за минуту? — Стой, мне нужно… Мне нужно переварить это. — Зачем? Это всё очевидно, ты каждый раз видишь обожание в глазах своих зрителей и слушателей, чем тебя удивляют мои слова? — То просто взгляды, никто о таком не говорит так, — отбрыкивается Пак, отворачиваясь обратно к зеркалу. Его охватывает лёгкое волнение, странное и скребущее чувство, он даже не понимает, чего испугался больше: стеснение от услышанных слов или лёгкое возбуждение на внезапный шквал похвалы? — Как "так"? — Странно. — Ничего странного, я просто прямолинеен, — Чонгук подходит к креслу, опирается руками на спинку и заглядывает в зеркало, пока Чимин прячет шкатулку с косметикой, и только потом ловит чужой взгляд на себе. — Так что? — Я могу подумать? — сухо и нервно. — Можешь. Завтра перед премьерой я хотел бы услышать твой ответ, тогда от этого будет зависеть твоя просьба. Я выполняю обещанное, можешь не переживать, Чимин. Всего лишь один рисунок. Старший смотрит не моргая, лишь кивает резко и опускает взгляд на стол. Чонгук улыбается, выпрямляется и прощается с ним, прежде чем выйти из гримёрки. Чимин остаётся наедине с собой и странным послевкусием от беседы. Он вздрагивает, когда в кармане вибрирует телефон. На экране до боли знакомые цифры, не потому, что Чимин ревностно оберегает свою телефонную книгу, а потому что просто помнит номера наизусть, а контакт Юнги скорее для экстренных звонков, и, конечно же Тэхён, как иначе. Старший сам настоял на том, чтобы Чимин добавил его в этот список, сделав выводы, на странной особенности младшего влипать каждый раз в неприятности. — Хён? — Пак встречается со своим отражением. — Здравствуй, Чимин, — на том конце слышен шум улицы и дороги. — Прости, но мне нужно срочно встретиться с тобой, ты занят сейчас? — Звучишь очень встревоженно, — Чимин хмурится своему отражению. Он уже долгие три года не слышал ничего от старшего. Их знакомство было не самым лучшим, но поддержка была бесценной, но что-то позже произошло и общение было отрезано на корню. — Мне нужно увидеться с тобой, ты единственный шанс. Пожалуйста, Чимин. Я знаю, мы давно не общались, и я сейчас свалился на твою голову, но нам нужно встретиться, — голос сбивчивый, скорее всего, он куда-то направляется. — М, — Чимин поджимает губы, быстро заглядывает на время и видит пропущенный от Тэхёна. Впервые проигнорировав сообщение и пропущенный, он соглашается на встречу. — Хорошо, где? — Езжай на такси, я оплачу его. Где-то на самой подкорке сознания Чимин чувствует что-то неладное. Когда пишет сухое сообщение Тэхёну и отказывает во встрече, когда наспех влетает в верхнюю одежду и торопится на выход, прослеживая в приложении путь заказанного такси. И дело скорее в том, что Чимин привык держать только личные секреты, эта встреча уже наталкивает на странные мысли, старший всегда был нечист на руку, и смог ли он завязать со своим прошлым Чимин не уверен, хотя, в последнем сообщении, те три года назад, было что-то об обретённом счастье и человеке, который ему помогает. Неужели он сорвался? Чимин лихорадочно проносится в своих мыслях, усаживаясь в такси, даже не заметив знакомый, припаркованный автомобиль, откуда за его странной спешкой наблюдал не менее озадаченный непрошеный свидетель.

***

Чимин выходит у реки Хонде. Он с особым трепетом вдыхает свежий воздух вблизи от воды и взглядом изучает редкие и пустующие скамейки вдоль, пока не натыкается на единственный и даже отсюда узнаваемый силуэт. Спрятав руки поглубже в карманы и утонув на пол-лица в шарфе, Чимин спешит к скамейке. Старший оборачивается ровно в тот момент, когда Пак останавливается в паре шагов от него сбоку. Он долго-долго изучает внимательным взглядом представшего перед ним омегу. — Похорошел, кроха, — выдыхает клубами пара и поднимается на ноги. Всего лишь два шага чтобы спрятать в своих объятьях и прижаться щекой к чужому виску. Чимин на мгновение теряется, но потом достаёт руки из карманов и обнимает того за талию, сгребая куртку в крепкой хватке. Сокджин больше не пахнет алкоголем, табаком и кислотой с примесью улиц. Сокджин пахнет уютом и домом. Хён пахнет альфой. Сильным, терпким и безумно любящим альфой. Чимин ни с чем не спутает эти две границы. — Дай посмотрю на тебя, — старший омега отстраняется немного, чтобы разглядеть раскрасневшееся лицо Пака, гладит его волосы, цепляет окрашенные кончики волос. — Хён, что случилось? Тебе нужна помощь? — Чимин перехватывает ледяные пальцы старшего омеги, сжимает их очень крепко и с тревогой мечется по осунувшемуся лицу. — Тебя обидел твой альфа? Это из-за него мы не общались столько времени? Что такое? Миллионы вопросов сбивчивым и тревожным голосом, Юнги бы позавидовал той чувствительности, что сейчас хранится в Чимине, при виде этого взрослого омеги. И ревновать бы не стоило. Просто они пережили гораздо больше вместе и есть что делить на двоих. Но Сокджин вдруг мягко, по-родительски улыбается, и пусть между ними разница всего в шесть лет, эта цифра не такая большая на самом деле, Чимин для него отрада и он одна из причин, почему их общение было прервано, а вернуть всё, когда у младшего только стала налаживаться жизнь, оказалось слишком страшно. — Нет-нет, мой альфа самый лучший. Он заботливый и любит меня. Благодаря ему я в завязке. Веришь? — Сокджин торопится ответить на все вопросы одним и ёмким ответом, утягивая Пака за собой на холодную скамейку. Чимин удивлённо расширяет глаза, дышит клубами пара и чувствует, как радостно расцветает внутри от такой новости. — Сколько? — Уже третий год пошёл. — Как хорошо, — Чимин сжимает мягкие рукава куртки старшего. — Это очень хорошая новость, ты такой молодец, хён! — Мгм, — Сокджин быстро кивает с улыбкой промычав, бегло оглядывает пейзаж за спиной младшего и возвращает к нему взгляд. — А ты как? — Но мы не обо мне говорить собирались, — отнекивается Пак и хмурится. Говорить о себе сейчас совершенно не хочется, когда напротив веет страхом и мандраж среди того счастья, что источает омега от их встречи. — Я расскажу всё потом. Что случилось? Сокджин медленно с нажимом облизывает губы, сминая нижнюю. Взгляд прячется где-то на уровне их рук. Чимин терпеливо ждёт. Ветер от воды поддувает холодный, а небо густыми сгустками оседает над верхушкой города, на улице уже волочится приближающийся вечер, темнеет и где-то загораются уличные фонари. Коленки младшего омеги горячие и Сокджин придвигается ближе, сохраняя еле ощутимое тепло между ними, и только потом заглядывает в карие омуты, которые не должны ему соврать. — Чимин, скажи, ты что-нибудь знаешь о сайте или сервере «Чрево»? Что-то такое, — Ким знает о таланте младшего, его особой любви к технике, числам и формулам, он наверняка должен что-то знать и прикрыть угасающую надежду. Но нет, потому что младший отрицательно качает головой. — Нет. Что это за название такое? — брови задумчиво хмурятся. Возможно, он сейчас совершил ошибку? Сокджин вновь и вновь окидывает взглядом дальние уголки дороги и пустующий берег. Машины в обычном темпе проезжают мимо, редкие прохожие даже не смотрят в их сторону, припаркованные автомобили вроде не сменялись. У Сокджина лёгкая паранойя и Чимину передаётся тревога, он зачем-то тоже оглядывается и тут же возвращает внимание. — Что происходит, хён? — Нет, ничего, — отзывается старший, проглатывая сухим горлом скопившийся ком разочарования. — Как же ничего, ты чуть ли не позеленел от моего ответа, — Чимин слабо дёргает старшего за рукав и немного клонится в сторону, чтобы заглянуть в глаза. — Мне нужно это найти? Что-то проверить? Ты скажи, я постараюсь... — Нет! — перебивает старший и давит улыбку. — Не надо, я просто думал ты в курсе, с твоими-то увлечениями…извини. Я снова делаю и потом только думаю. Выбрось это из головы, ладно? — Хён? — звучит жалобно, попытка увлечь на себя внимание и приободрить, выходит из рук вон плохо. Сокджин совсем теряется, затихает и каким-то стеклянным взглядом упирается в водный горизонт. — А я, может быть, скоро женюсь, — вдруг отвечает старший. Губы сами собой расползаются в улыбку, Чимин копирует улыбку старшего и смотрит в ответ не моргая. — Я так счастлив, когда мы запираемся в квартире уже поздно вечером. Когда ему никуда не нужно идти, и я знаю, что он весь мой до утра. Мы готовим, убираемся, болтаем обо всём и ни о чём, и я, кажется, дышу им слишком глубоко. Я так… Я так боюсь разбиться, Чимин. Так много хочется сказать, так много хочется вылить из себя, дрожь от холода простреливает их обоих, но оба сидят: один слушает, а другой говорит сколько может. — Ты ведь так хорошо держишься, хён, — пальцы омеги покраснели от холода, но он всё равно касается головы старшего, осторожно погладив по волосам. — Ты сможешь, хён, я уверен, ты ведь такой сильный, пройдя весь тот путь, ты сейчас сидишь здесь и говоришь с таким обожанием и желанием жить. Я так горжусь тобой. Чувство, что тебя изнутри разрезают на куски. Плоть рвут на живую с глухим и хрустящим звуком, когда Чимин замирает и забывает, как дышать. Потому что Сокджин взрывается на его глазах непередаваемым и надрывным всхлипом. Сгибается пополам и утыкается в его колени с дичайшим плачем. Его всего трясёт, омега изнутри воет надрывно и отчаянно, мечется в глухой клетке и Чимин не может продохнуть от сочащейся розы. Всё, что он сейчас может - это без каких-либо слов подставить свои колени для горючих слёз и гладить покрасневшими руками содрогающуюся спину. Сокджин очень редко плачет, а если и срывается, для этого всегда есть причины и это второй раз, когда Чимин ловит его в такой момент и никакие разговоры или утешения тут не помогают. — Я правда счастлив… — сипит он вновь захлёбываясь. Жмурится и сгребает в руках ткань джинс. Чимин лишь кивает, поджимает губы и склоняется немного вперёд, чтобы уткнуться лбом в мягкую ткань пуховика. Они посидят так ещё немного, в таком положении и всё пройдёт. — Рваную шкуру пространства тесня, — строчки сами собой всплывают в памяти, — в агонии рождается сущность другая. — Сокджин постепенно затихает, прислушиваясь к мягкому голосу младшего, прекрасно помня эти слова и время, когда они были впервые произнесённые. — Когда дракон кусает собственный хвост. А терзания дарят ему возбуждение. Круг боли замкнётся. Опять и опять. Хён, не забывай об этом. Сокджин лишь кивает, Чимин приподнимается, и он следом за ним. Смотрит в глаза и шумно шмыгает носом вместе с икотой. — Мы можем долго говорить о том, что счастливы, и мы будем правы, — Чимин оттирает горячие и влажные щёки старшего. — Но пока ты позволяешь своим страхам брать вверх, не будет покоя. Тебя что-то ещё тревожит? Тебе есть кому высказаться? Сокджин сжимает зубы, улыбается и прерывисто, неуверенно, но кивает. Утешающе сжимает ладони младшего и вновь кивает со слабым - «есть. Конечно есть». Они сидят ещё пару минут, прощаются тяжело, Чимину бы задать ещё миллионы вопросов, попробовать в сковырнуть воздвигнутую стену таинственности, но Ким слишком замкнут и это впервые, когда Чимин чувствует настоящую тревогу. Они обещают друг другу возобновить общение, Сокджин ещё сотни раз просит прощения за свою спонтанность, дурацкие вопросы и обещает писать гораздо чаще. А ещё старший мечтает познакомить его со своим альфой, Чимин согласно кивает и с улыбкой заходит в автобус, оставляя Кима одного на остановке. Взгляд ещё долго цепляется за фигуру старшего, оставшегося там, снаружи, пока совсем не пропадает из виду. Чимин отворачивается от окна, достаёт телефон и видит единственное сообщение от Тэхёна: «Если захочешь, приезжай. Если нет, то спокойной ночи тебе. Доберись благополучно домой». На часах почти двенадцать, автобус на линии последний, и Чимин всё же решает добраться домой. Он не отвечает на сообщение, почему-то внутри нарастает тревога. Слабый, ещё не зародившийся плод обрастает коркой. Чимин прижимается головой к стеклу и прикрывает глаза. Успокоиться, вдох и выдох. Это просто впечатления от неожиданной встречи, не более. Всё хорошо.

***

Синие сидения в ряд наполняются гостями. Первые и вторые ряды практически забиты для близких гостей, отреставрированный и украшенный второй этаж ждёт своих особенных гостей. Чон Хосок словно тень стоит в ложе, расположенном прямо на сцену. Взгляд лениво блуждает по залу, отмечая знакомые лица, приходится почти каждому, заметившему его, сдержанно улыбнуться и еле заметно кивнуть. Шёлковые гости в предвкушении или нарочито скучающие, придирчиво изучают лифлет, слабо, но доверяют Чону его выбор, мол эти артисты оправдают их ожидания и здесь нет уже до дыр протёртых пьес. Лёгкое прикосновение к плечу и Хосок поворачивает голову к брату. Чонгук заглядывает в самую душу, немного хмурится и озадаченно склоняет голову к плечу. — Почему такой напряжённый? — Издержки организационных моментов, — отзывается старший Чон, возвращая взгляд к залу. Он словно ищет, но не находит, Чонгук тоже с любопытством выглядывает в зал, упираясь на перила. — Твой ненаглядный, — мурлычет вдруг младший и Хосок будто машинально цепляется за входную дверь, куда вошла одинокая фигура с цветами на руках. Юнги бегло посчитывает места и усаживается на одно единственное и пустующее место в первом ряду. Марко кивает ему и улыбается во все тридцать два зуба. Мин улыбается тоже, садится рядом и как-то отрешённо смотрит на сцену, где всё ещё задвинутые тяжёлые кулисы. Зал наконец-то заполняется гостями, какое-то время голоса переходят на шёпот, а потом и вовсе помещение погружается в тишину, свет постепенно гаснет и на фоне включается тихая, тяжёлой поступью инструментальная мелодия. Занавес медленно раздвигается в стороны, обнажая глубокую тьму в центре стены. Чонгук сидит подпирая подбородок на кулак, медленно моргает и склоняется к тому, что театр для скучных, нерасторопных людей, любящих искусственные страдальческие или любовные истории в чужих лицах. Тусклый свет плавно освещает край сцены, медленно перебирается вглубь и освещает фигуру в белоснежной одежде. Человек неподвижен, почти лежит, музыка затихает, звучит шорох в крошечном микрофоне, закреплённом на артисте и тихий выдох. Неровный, что-то сбивчивое, словно человек встревожен, а может быть, потерян. Чонгук медленно убирает лицо с кулака, с любопытством вглядываясь в изломанную фигуру, а позади неё другая. Фигура сидит неподвижно и в его лице Чонгук без ошибок узнаёт Кёнсу. Тот словно статичная статуя сидит на коленях, широко разведя их в стороны, позволяя белоснежному пятну вдохнуть. У Чимина абсолютно выбелены волосы временной краской. Они намокли, как одежда на груди, когда он приподнимается и садится, чуть сгорбившись с опущенной головой. Чонгук только сейчас замечает, что артисты сидят в… воде? На сцене вода, её немного, она покрывает лишь их колени. Всколыхнувшиеся крошечные волны играют в отблеске на сцене, как и сознание играет со своими зрителями, поглощая своей красотой чёрной и белой фигур. — Я умирал неоднократно, и смерть дарила мне покой, — шелестят голоса в унисон омеги и альфы, вместе с плавным подъёмом головы. Намокшая чёлка омеги странно темнеет от влаги, белый цвет будто магическим образом превращается в тёмный, — Я умирал не безвозвратно. — Приподнимает руку, глядит на ладонь. Когда альфа аккуратно кладёт свою ладонь ему на живот и сжимает в кулаке ткань. — Я ядом жизни поражён… На глазах омеги в полном контрасте от белоснежного наряда тоненькая, чёрная повязка. Стекающие белёсые капли смешиваются с краской, мажут по щекам и губам, ладони касаются волос. — Во тьме бездонной и нетленной, — сжимает пряди, выжимая белый цвет, на место него проступает настоящий цвет. Вдыхает тяжело, задирает голову, словно соблазняя слушателя, медленно перекатывает головой от правого плеча к левому, приластившись к альфе позади. Кёнсу следует за ним, едва касаясь носом влажного виска. Чимин говорит теперь один еле различимым шёпотом, — судьба несла меня на свет. Сознанье форму обретало. — Пальцы альфы поддевают повязку на глазах, тянут, а Чимин правдоподобно дрожит, рассыпается от прикосновения, давая немым зрителям окунуться с головой в картинку перед ними. Голос омеги вдруг приобретает ясность, твёрдость и обречённость на выдохе. Повязка спадает с глаз, чужие губы льнут к шее, обнажая клыки. Омега награждает сцену пустым взглядом, намеренно расфокусировав своё зрение от влажных капель на ресницах и завершает момент завершающими строчками. — Осознавая, что я слеп. Этническая, тяжёлая мелодия вновь кутает собой пространство, нарастая и нагнетая. На сцену тут же врывается массовка с диким танцем, скрывая полностью за собой ведущих артистов. Вода брызгами разносится по сторонам, Чимин пользуется коротким моментом, чтобы встряхнуть влагу с глаз, чувствуя спиной напряжение Кёнсу. Они лишь на мгновение встречаются взглядом и Чимин впервые видит в этих глазах отчаянную дымку и слышит бешеный стук сердца, прежде чем они расходятся по разным сторонам за занавес. — Твой ненаглядный альфа тебя так поразил или нечто другое? — Чонгук вздрагивает, выныривает из оцепенения и косится на брата. Тот широко скалится в улыбке, с издёвкой возвращая брату его же слова. Чонгук ничего на это не отвечает, облизывает губы и возвращает взгляд к сцене. Возможно, сегодня он поменяет своё мнение лишь об этом театре. Марко, и его подход к постановкам, определённо впечатляет.

***

Чимин смотрит в тёмный зал и дышит через раз, внутри что-то трескается, трещит по швам. Разочарование и отчаянный, дикий страх. В перерыве от выступления он успел украдкой заглянуть в телефон и увидеть, что Тэхёна сегодня не будет. Омега с дрожью, впервые, на ярких эмоциях отчаянно сжимает ладонь Кёнсу, пока они делают поклон. Тот обеспокоенно косится на него и смеет позволить себе укрепить их ладони. Он прекрасно ощущает страх омеги, дрожь и волнение, а потому действует немного смелее, показывая свою поддержку хотя бы так. Чимин тяжело проглатывает вязкую слюну, выпрямляется из поклона и свет в зале постепенно даёт увидеть лица зрителей. Юнги, как маяк в этой буре оказывается левее, в первом ряду, рядом с Марко, который улыбается во весь рот, крича вместе со зрителями: «Браво!». С губ непроизвольно срывается облегчённый вздох, Кёнсу немного оттягивает Чимина назад, давая тому напоминание, что пора уходить, и он слушается, впившись взглядом за лицо Мина, который кротко кивает и улыбается, хлопая в ладоши с огромным букетом цветов на руках. Это заставляет улыбнуться. Кёнсу доводит омегу до его гримёрной, пока в той суетятся помощники театра, занося цветы за цветами. — Ты как? — Кёнсу заглядывает в лицо омеги, слегка опустившись перед ним. — Нормально, — омега кивает, нервно озирается на свой стол, который буквально ломится от подарков. — Всё будет хорошо, — альфа улыбается. — Я тебе обещаю. Чимин мычит, кивает и прячет взгляд. — Спасибо, иди к себе, нам нужно переодеться, если мы не хотим опять слушать вопли Марко о том какие мы медлительные. Кёнсу фыркает с улыбкой и подавив в себе желание коснуться хрупкого плеча, уходит к себе, прикрыв за собой дверь. У Чимина в ушах нарастает гул, дурацкая паника накатывает волнами, он делает несколько глубоких, немного надрывных вдохов и крепко зажмуривается. Голова идёт кругом от сковывающего страха перед предстоящим вечером и голодных глаз. Гримёрка будто вращается вокруг него, тесная, с приглушённым тёплым светом и тёмными углами, уже не кажется столь безопасной. Кровавые цветы роз двоятся в глазах и раздражают воздух. Во рту пересыхает, омега разворачивается к столу и одним движением смахивает цветы на пол. Несколько баночек слетает следом, стаканчики с кистями сдвигаются с места, а в отражении гиблый образ загнанного зверя. Тёплые руки жалят тело, знакомый одеколон цитруса и кашемировое пальто кутает своим уютом, погружая омегу в своеобразный кокон. Юнги бросает свой букет на кресло и разворачивает к себе младшего, крепко сжимая того в объятьях. — Эй, тш-ш-ш, ну что ты, — шепчет старший в щеку, распаляя холодную кожу. — Испугался, что я не приду? Я тут. Я буду рядом. Слышишь? Чимин быстро-быстро кивает, ныряет замершими руками под пальто, и укладывает ладони на спину бете, задышав уже без давления в лёгких. — Спасибо, хён, — глухо отзывается Пак и трётся лбом о шею. — Нашёл за что благодарить, давай-ка, садись и приведём тебя в порядок, — Юнги убирает букет и помогает омеге опуститься на стул. Чимин тянет руки к букету с лилиями, шелестит обёрткой, когда прижимает их к груди и свободно вдыхает приятный аромат. Юнги улыбается. Но идиллию прерывает стук в дверь, оба косятся на выход и Чимин хрипло просит войти. У Юнги пальцы ног холодеют при виде нежданного гостя. Чонгук смотрит на него в ответ, изогнув бровь, просканировав Мина от головы до ног, он переводит внимание на небольшой хаос у стола и затем только на Чимина. Пак поднимается на ноги и первым делом смотрит на букет с орхидеями. Нежные, розовые оттенки в белоснежной бумаге, обмотанной иссиня-чёрной лентой. — Мой букет окажется там же? — интересуется Чон и прячет его за спину. — Какое расточительство, я передумал его тебе дарить. Чимин нервно хихикает, шмыгает покрасневшим носом и делает уверенный шаг к омеге. — Н-нет, у меня просто нервы сдали. Чонгук долго смотрит на него, Юнги будто костенеет и слова вымолвить не может, когда Чон вдруг мягко улыбается и протягивает свой подарок Чимину. Тот его принимает с благодарностью, прижимая теперь к груди два букета. — А это, твой человек к которому ты тогда спешил? — Чон всё ещё улыбается и с лукавым огоньком на дне чёрных глаз косится на Юнги. — Ах, нет-нет. Это мой опекун, — Чимин говорит быстро, Мин на это лишь как рыба хлопнул губами, так и ничего не сказав. — Мин Юнги. — Опекун, ясно, — тянет Чон и возвращает внимание к омеге. — Переодевайся, я буду ждать тебя у лестницы, как я и обещал. Чимин кивает и ждет, пока дверь за Чоном закроется. — Что за обещание? — с насторожённостью в голосе, интересуется старший, пока Чимин укладывает цветы в одну сторону и тянется к вешалке с вещами, выбирая отложенный костюм. — Я, — омега на мгновение замирает и нервно облизывает губы, перебирая пальцами вешалки, — имел наглость попросить его покровительства на этот вечер, чтобы избежать лишних встреч с альфами. — А взамен? — строгий голос Мина настораживает, и Чимин замирает с протянутой рукой. — Что-то не так, хён? — Что взамен он попросил? — Юнги преодолевает между ними расстояние и требует взглянуть на себя. — Ничего такого, — Чимин избегает прямого взгляда, пожимает плечами. — Он хочет написать мой портрет. Юнги озадаченно хмурится, кусает губу, эмоции на его лице совершенно непонятны, но он ничего больше не говорит. Помогает переодеться и даже участвует в нанесении макияжа. Остаётся в гримёрной и уверяет, что будет здесь ждать, а, может быть, сможет даже пробраться чуть ближе. Чимин хочет заговорить о Чоне старшем, но Мин обрубает все попытки и протягивает таблетки, а другой рукой достаёт бутылку с водой: — Выпей их. Чимин смотрит на две пилюли в металлической обёртке и вдруг противится. Он уже давно не принимал их и справлялся как-то. Но старший настаивает, видно, как бета начинает злиться. — Чимин, там зал будет полон альфами, и ты слишком глуп, раз думаешь, что они не будут крутиться возле тебя, от Чона ждать помощи бесполезно. Им также выгоден этот вечер, так что не обольщайся сильно, — Юнги выдавливает пилюли, поджимая бутылку к груди и немного резко дёргает омегу за руку, укладывая их в его ладонь. — Пей! Омега смотрит себе под ноги, жмурится, но закидывает таблетки в рот и запивает несколькими большими глотками воды. Юнги проверяет, чтобы тот всё проглотил и только затем отступает. — Я буду ждать здесь. Чимин кивает, делает глубокий вдох и выходит из гримёрной. Ступеньки на третий этаж кажутся чем-то бесконечным и непреодолимым. Чонгук ждёт его у раскрытых дверей в когда-то пустующий зал, который теперь вовсю сверкает для гостей. Рядом с ним стоит Кёнсу, альфа говорит о чём-то с Марко, пока мужчина провожает других приглашённый ребят из труппы. Чонгук первым замечает Чимина, развернувшись к нему всем корпусом. — Идёшь словно на виселицу, — тихо отзывается омега. Чимин смотрит на него и отвечать не горит желанием. Словно все его предыдущие попытки быть чуточку раскрытым перед людьми благополучно забылись, и он вернулся к своему обыденному состоянию глухой замкнутости. Чонгук ведёт бровью, слегка щурится и сканирует внимательным взглядом омегу. Он чует нутром: что-то не так. По какой причине у Пака такая острая реакция? Да, событие волнительное, может быть, для слишком правильных и гордых, недопустимая ситуация, но тут явно что-то другое. Чонгук предпринимает попытку. Странную. Для него совершенно чужую и неестественную. Он отходит от Кёнсу, делает несколько шагов к Паку, встаёт плечом к плечу, касается ледяной и влажной ладони, сжимает крепко пальцы и укладывает себе на предплечье, становясь ещё ближе. Чимин реагирует словно всем телом, сначала натягивается как струна, напрягается и косит взгляд на младшего омегу, выражая одним лишь карим, блестящим взглядом весь спектр страха, растерянности и нарастающей паники. — Я же обещал, что исполню твою просьбу. Расслабься насколько можешь, — Чонгук встречается с удивлёнными глазами Марко и других ребят, говорит уже тише. — От тебя веет страхом и это, может многим не понравиться. Вдыхай. Чимин слушается, делает глубокий вдох. — Выдыхай. Выдыхает, приоткрыв сухие губы, и смотрит перед собой на раскрытые двери, сквозь гостей. — Умница. На этой фразе Чонгук делает шаг и Чимин копирует его. Концентрируется лишь на аромате лайма с привкусом цветочных духов. Сжимает пальцы, утонув в мягкой ткани тоненьких рукавов рубашки младшего. Мышцы словно нагреваются, растекаются жаром вдоль всего тела и двигаться становится немного легче. Зал украшен нежными тонами коричневого и зелёного. Парочка столов ломится от закусок и дорогой выпивки, подчёркивая всё ещё бедноту театра, но гости с любопытством озираются, с особой снисходительностью подмечают столь уютное вдруг место и уже украдкой планируют пожертвование. Хосок, как обычно в стороне, с двумя альфами, наблюдает за гостями и рассеивающим по залу ликом театральной труппы. Омеги и альфы профессионально владеют ситуацией, обольстительно улыбаются и принимают напитки от заинтересованных толстых кошельков. Взгляд цепляется за младшего брата и неожиданной партией рядом с ним. Разве не Кёнсу должен быть рядом? Хосок находит альфу взглядом, тот стоит недалеко от Чона и скромно клонится подошедшему омеге далеко за сорок. Игристый шум бокалов и тихих голосов в зале украшают тихой мелодией на фоне. Чимин крепко держится за неожиданное спасение в лице Чона и почти расслабляется, позволяя себе украдкой оглянуться по сторонам, и ощутить наконец-то атмосферу вечера. Даже улыбается уголком губ, какому-то подошедшему альфе и омеге, кажется, они,супружеская пара, а потому от них не веет чем-то тяжёлым, что не сказать о том мужчине, который прибился к его коллеге по цеху в другом углу зала. Донхён держит от него дистанцию, заливисто хохоча, опрокинув голову немного назад, позволяя увидеть тонкую шею. Таблетки действуют, медленно, но действуют, голова слегка раскалывается от переизбытка эмоции, но в целом всё не так плохо. Даже интересно. Взгляд карих глаз скользит по гостям, наконец-то наталкиваясь на хозяина сего вечера – Чон Хосоке. Чимин смотрит на него чуточку по-другому. Ведь этот альфа встречается с его опекуном уже так давно. К тому же он категорически против каких-либо связей, разве это что-то да не значит? Чимину интересны их взаимоотношения, ему любопытно что за чувства на самом деле между ними. Хосок выглядит устрашающим, почти тяжёлым человеком, но щедрым и, кажется, в какой-то степени добрым. А Юнги волевой сгусток протестов и вечной войны с привкусом отчаянного хаоса. Как они столько продержались вместе? Чимин уверен, здесь непросто лёгкая увлечённость. Почувствовав прикосновение к сжатой ладони, Чимин заторможено поворачивает голову к Чонгуку. Смотрит и только сейчас замечает глаза омеги. Они и правда чёрные и это не линзы. — Немного ослабь, у меня синяк останется, — просит младший, касаясь его пальцев. Чимин тут же слушается, ослабляя хватку. — Прости, — лепечет, еле шевеля губами, и виновато отводит глаза в сторону. Чонгук возвращается к прерванному диалогу. А Чимин совершенно не горит желанием влезать, и честно говоря, он вообще не в курсе, о чём тут идёт речь. Где-то за спинами посетителей маячит лицо Кёнсу, альфа украдкой, но ловит внимание омеги и ободряюще кивает, а сердце у Чимина не железное, он вдруг отвечает кроткой улыбкой Киму, благодаря за чужую тревогу, и тот буквально расцветает на глазах. Пробежавшись ещё раз беглым взором по гостям, Пак возвращает внимание к Хосоку, тот стоит спрятав руки за спину с прямой спиной и о чём-то переговаривается с Марко. Руководитель кивает альфе и в который раз бегло с некой родительской заботой оглядывает зал, высматривая своих подопечных, до тех пор, пока Чимин случайно не сталкивается с ним взглядами. Улыбка на лице Марко сползает, мужчина смотрит словно сквозь него. Глаза расширяются в немом ужасе, прежде чем он вдруг двигается с места и уверенным шагом направляется к ним. Чимин удивляется такой смене настроения и ненароком думает, что это он в чём-то провинился. Уже готов быть выдернутым отсюда и получить порцию нотации, как сам обмирает на месте. — Какой интересный выбор, господин Чон, — звучит одобрительный бархатный голос. Чонгук поднимает взгляд на подошедшего альфу, кивает ему и уже собирается что-то ответить, как чувствует, что еле пробивающийся аромат сандала исчезает, как по щелчку пальцев. Остаётся ничего. Предплечье пробивает острая боль чужих ногтей, которые вот-вот разорвут тонкую ткань. Чон резко опускает взгляд на омегу. Это похоже на медленную поступь смерти. Тихую. Голодную. Безжалостную. Что так ласково щекочет своим холодом ослабевшее тело и душу. Пока ты беспомощно, с надрывом дышишь, глядя в потолок. Чимин теряет возможность слышать, чувствовать и дышать. Этот голос выжжен у него на перепонках, он может вспомнить жар дыхания. Запах древесины и перца проели ему душу насквозь, оставив после себя зазубренные бока дыры, из которой смердит до сих пор. Это лицо на живую выскребли ему под веками. Он смотрит прямо в глаза и похабно улыбается. Аромат лайма больше не вселяет безопасности. Больше ничего не дарит чувство безопасности. — Кажется, я напугал крошку, прошу прощения, — мужчина делает идиотский преферанс и отступает на короткий шаг назад, жадно обгладывая взглядом хрупкое тельце. Пока рядом раздаётся чей-то тихий смех. — Нынче молодёжь не обделена скромными, — кто-то безликий добавляет, и мужчина одобрительно кивает, насмешливо сузив глаза. — Чимин? — Чонгук преграждает мерзкий образ. Обхватывает ладонями хрупкие плечи и слегка, совсем осторожно, встряхивает от оцепенения, чтобы поймать взгляд. Только Чимин его не видит. Он задыхается в едком перце и покрывается мелкой дрожью. Тело подаёт первые признаки жизни, Чонгук скользит быстрым взглядом по побелевшему лицу, шее и плечам омеги, совершенно не понимая, что происходит. Марко оказывается, как ни кстати рядом, он улыбается. Странно. Дёргано. Нервно. — Господин Чон, мистер Пак, простите, бога ради, — от нервной улыбки сводит челюсть, акцент становится слишком явным. Он зачем-то становится совсем близко к Чимину, словно готов его вот-вот выцепить и забрать отсюда. — Какими судьбами Вы решили нас посетить? Марко с каким-то диким отчаяньем переводит взгляд на Чонгука, увлекая мужчину в свой диалог, а Чон лишь успевает губы разомкнуть, как слышит тихую просьбу и крепкие пальцы омеги сжимают его пальцы: — Потанцуешь со мной? — какой-то отчаянный шёпот, приправленный абсолютно пропорциональным выражением лица. Чимин смотрит твёрдо, осознанно и так цепко, словно, если ему сейчас откажут, он на живую с кого-нибудь сдерёт кожу. — Что? — выдыхает вопрос, он верно в растерянности, когда Чимин аккуратно, сдерживая свою нервозность, перехватывает его ладонь крепкой хваткой и тянет на себя, а сам идёт к центру зала спиной. — Такие вечера приятно открывать танцами, — лихорадочно шепчет, дотрагиваясь дыханием до подбородка Чона. Останавливается и на мгновение прикрывает глаза, ловко подстраивая Чона под ведущую роль, а сам легко прогибается в талии, где теперь мягко покоится чужая ладонь. Шаг. Раз, два, три. Чонгук, знает, как танцевать, потому что подстраивается легко, растерянность в тёмных, как мгла глазах, почему-то вдруг утешает, отвлекает. Чимину не нужно смотреть по сторонам, только в эту непроглядную ночь под ресницами, чтобы знать – на них смотрят все. И даже он. Худший из кошмаров, леденящий забурлившую кровь и напуганную душу. Зрителям нравится увиденное, под мерную мелодию они любуются другой красотой, перешёптываются и даже похабно улыбаются особой близостью между лицами омег. У Чонгука губы напряжены, лёгкая, хмурая морщинка пролегает на лбу между тёмными прядями волос, и ладони вдруг такие горячие. Чимин опускает взгляд на грудь омеги, любуется шелковой рубашкой, замечая поблескивающую, тоненькую цепочку в разрезе. Тело действует на автопилоте, ему кажется, если он сейчас оступится, то опозорит их театр. Это будто танец по битому стеклу. Очередной круг и мягкая поступь ближе к младшему омеге, с жадностью задышав колким лаймом. Чонгук озадачен, самую малость раздражён, но не меньше увлечён танцем. Ему нравится, то что он чувствует сейчас в своих руках. Отчаянную мольбу и послушание. Это радикально отличается от привычной власти рук всех тех альф, с которыми он был когда-то. Это нечто другое. Запретное, надломанное, нажми, где будет правильно, и оно рассыплется в прах. Ладонь на пояснице Пака плавно перебирается к талии, ощущая мягкий изгиб сквозь ткань. Старший омега чувствует это прикосновение, еле ощутимо вздрагивает и вновь поднимает карие очи. И Чонгук чувствует себя в этот момент голодным. Странное помутнение трещит по швам, когда Чимин просит тихо, еле уловимо: — Можно уйти? Пожалуйста… Чонгук с трудом, но отводит взгляд, завершает танец мягким поклоном, останавливая Чимина в самом центре зала. Аплодисменты звучат приятным шелестящим шлейфом, прежде чем Чон улыбается публике и уводит Пака за собой. Они покидают зал и прячутся в ближайшей уборной, где Чимин срывается к одной из кабинок, наотмашь захлопнув за собой дверцу. Его рвёт. Чонгук стоит у раковины с бешено забившимся сердцем, смотрит на приоткрывшуюся от удара дверь и не знает, что делать в такой ситуации. Чимину отчаянно плохо, его тошнит самым последним, что в нём есть. Вчерашний остаток ужина и свежая вода с едким привкусом желудочной кислоты. Тело дрожит, а надрывный вздох неприятно обдаёт слух с новой порцией кашля и выходом жидкости. Бегло оглядевшись по сторонам, Чонгук находит стопку салфеток. Нужно пошевелиться и что-то сделать, не стоять же здесь просто так. Открыв кран, и промочив их холодной водой, он уверенно проходит в кабинку, похоже, в этот момент старший перестаёт опорожнять желудок и с диким отчаяньем хватает ртом воздух, еле нащупав дрожащей рукой рычажок. Чонгук опускает рядом и прижимает одну порцию салфеток ко лбу Пака. Тот с каким-то хиленьким благоговением вздыхает, закатывает глаза и оседает на грудь Чона, утыкаясь в него затылком. Чимина нещадно трясёт, дыханием урывками срывается с побелевших губ, а ладонь вяло цепляется ещё за одной протянутой порцией салфеток. Запах стоит не лучший, шум смываемой воды и забытого крана заполняют помещение, смешиваясь с хриплыми вздохами. Чонгук прижимает к себе старшего, с мало-мальской аккуратностью прижимая компресс к горячему лбу. Влага пропитывает собой волосы, стекает по вискам и щекам к шее и заползает под ворот рубашки. Он забирает из непослушных, вялых пальцев старшего салфетки и подтирает рот, выбросив их в унитаз. Чимин ни живой, ни мёртвый. Бледнее мела, еле ощутимо дышит, прикрыв глаза и завалив голову набок. Сидя на холодном полу уборной, Чонгук старается не думать о том, как они сейчас выглядят, всё это кажется каким-то незначительным. Возможно, стоило бы вызвать скорую или позвать кого-то на помощь, но уйти сейчас нет возможности. Чонгук немного передвигается на полу и подпирает спиной стенку кабинки, позволяя старшему прийти в себя, и развалиться буквально в своих объятьях. Они сидят так ещё какое-то время, Чимин приоткрывает глаза, мутным взглядом упираясь в стену и затем медленно переводит взгляд на притихшего Чона. Они встречаются взглядами, пока старший прикрывает ладонью губы. — Прости… — хрипит он и с сожалением прикрывает воспалённые глаза. — Бывает, — Чонгук всё ещё смотрит на него в упор и глубоко вздыхает. — Думаю, нам пора домой. Чимин хочет ответить, но сил говорить нет. Тело ватное, сознание расплывчатое. Он даже толком не запоминает тот момент, когда Чонгук помогает ему встать, подводит к раковине и помогает умыться. Даже расправляет одежду, пытаясь спасти хоть немного его внешний вид, прежде чем они покидают помещение. Потом запахи внешнего мира путаются, смешиваются с каким-то душным воздухом и нечто мягким. Чимин как слепой котёнок тычется в знакомый кашемир и стонет от дикой боли в желудке. Он чувствует слабое присутствие Юнги, но ещё кто-то рядом есть, их несколько человек. Картинка мутная, тёмная, лёгкое покачивание будоражит раздражённое нутро, но это скорее фантомные приступы. Кажется, они в машине, отдалённо знакомые ароматы перемешиваются и уже неприятно саднят рецепторы вперемежку со свежим потоком ветра. Чимин теряется окончательно, хватается за чью-то мягкую ладонь, будучи уверенным, что это его Юнги и проваливается в глубокий, мучительный сон.

***

— Спасибо за помощь, — почти не шевеля губами, молвит Юнги, окидывая Чонгука беспристрастным взглядом. Бета прикрывает дверь в спальню Чимина и смотрит на него у самого выхода. Чонгук лениво оглядывает гостиную, которую так ещё и не обжили толком. В углу покоятся самые большие коробки и, похоже, их привезли недавно, в отличие от других вещей. В квартире пахнет недавно приготовленной едой с плиты и свежим воздухом из приоткрытого окна. — С ним всё нормально будет? — омега возвращает внимание к бете. — Да, всё в порядке, проспится и будет как новенький, — Юнги кивает и подходит к нему ближе. — Чаем угощать не буду, я бы хотел, чтобы ты ушёл. Чонгук смотрит на него пристально и молчит. Юнги хмурится сильнее, ему не терпится выпроводить чужих со своей территории и избежать ненужного разговора с одним человеком, но, судя по взгляду младшего Чона, разговора не избежать. — В жизни бы не подумал, что ты способен на заботу о ком-то, — ровным голосом отзывается младший Чон, поворачиваясь всем корпусом к Мину. Перед глазами до сих пор застыла немая картина из машины, куда буквально залетел Юнги. Он с таким жадным отчаяньем отобрал Чимина в свои объятья, словно все кругом могут ему навредить. Обнимал с побледневшим лицом, прижимался губами ко лбу и столь аккуратно убирал взмокшие пряди с лихорадочного лица омеги. Чонгук отметил каждую деталь. А Юнги сверлит тяжёлым взглядом мальчишку, сложив руки на груди. — Что ж, заслуживаешь целый бал за наблюдательность, — язвит, а омега ухмыляется в эту минуту. — А теперь, будь добр, покинь квартиру. — Разве я не заслужил твоего помилования, хён? — обнажает улыбку, со стороны посмотришь, похоже на детскую непосредственность, будто бы ребёнок и правда просит каплю внимания и к своей персоне. Но Юнги уже приучен к этому характеру и взгляду из-под тёмных ресниц. — Чимин был особенно разбитым. Чтобы было с ним не окажись я рядом? — Выйди, пока я тебя не вышвырнул. — Всё такой же, — Чонгук огорчённо пожимает губы и слегка кивает. — Я стерплю твой поганый рот по отношению к себе, но не смей даже сближаться с Чимином, — Юнги отбрасывает любое спокойствие, делает широкий шаг и нос к носу сталкивается с омегой. Аромат лайма сгущается, омега слегка задирает подбородок и вновь улыбается. Его забавляет такая яростная опека беты, который и пальцем не пошевелил в своей жизни ради кого-либо. Чонгук и не подозревал, что Юнги в принципе способен на такие эмоции. Он и правда готов сейчас рвать и метать? Но ведь, Чонгук не сделал ничего плохого по отношению к Паку. В чём причина тогда? — Ты и малой капли заботы не проявил к моему брату, и всегда смотришь на меня зверем. За что? Что такого я могу сделать Чимину? — Чонгук выдерживает волну ярости беты и стойко держится на месте. Юнги требуется целая минута, чтобы оскалиться в едкой ухмылке. — С чего ты взял, что у меня к тебе какое-то особое отношение, ты мне просто не нравишься. А всё что касается твоего брата и меня, останется только между ним и мной. Не суй свой носик туда куда не следует. Позволь взрослым решить свои проблемы. Чонгук изгибает одну бровь, от Мина чувствуется вибрация раздражения и совсем лёгкий страх. Тонкий такой, трусливый страх. Чонгук слегка ведёт головой в сторону, шумно втягивая воздух носом. — Тогда чего боится взрослый? Юнги порывается огрызнуться, когда слышит жалобное еле отличимое «Папа…», он вздрагивает, оборачивается к двери в спальню Чимина. — Уходи. Бросает старший и быстрым шагом уходит в сторону комнаты, плотно прикрыв за собой дверь. Чонгук озадаченно хмурится и делает шаг назад. Снова окидывает беглым взглядом зал и после чего разворачивается к выходу. Скандала в принципе не хотелось, Хосок на удивление тяжело переживает их перепалки и лучше будет, если Юнги в очередной раз промолчит об их короткой стычке. Снаружи омега сталкивается с Кёнсу. У того взгляд побитой и влюблённой псины, Чонгук сразу просёк особенное отношение этого альфы к Паку. А ещё беспросветную и безответную. Лучше избавится поскорее от этой навязчивой тяги, Чонгуку не нравится ни этот взгляд, ни постоянная вяжущая тревога в воздухе. Интересно, Кёнсу же явно часто видит тот взгляд Чимина? Чонгук прерывает неугомонный рой мыслей и давит из себя мягкую улыбку, с бережным прикосновением к плечу альфы. — С ним всё будет нормально, — Кёнсу с благодарностью принимает слова, нервно облизывает губы и зачем-то косится в другую сторону по коридору. — Ты…не хочешь зайти? Выпили бы кофе, вечер явно не задался. Чонгук удивлён, он замирает на мгновение, они соседи? Какое зловещее совпадение, несчастный-несчастный альфа. — Не хочу отказываться, — омега позволяет себя взять за руку и повести вдоль других дверей. В квартире темно, Кёнсу помогает омеге раздеться и провожает за собой на просторную кухню, куда он тут же прикрывает двери. Они остаются за всё время наедине, в тишине, без окружения театра и общественных мест. Чонгук не спешил, а Кёнсу играл из себя джентльмена с сердцем отданным другому. — Хочешь поговорить? — Кёнсу возится у раковины с двумя кружками, а Чонгук продолжает. — О Чимине? Альфа замирает, нервничает. — Я заметил, — чувствуется лёгкая поступь за спиной и осторожное прикосновение к спине, прямо между лопаток, — что ты не желаешь со мной сближаться из-за него. Меня это огорчает. Глупый-глупый, влюблённый альфа. Он думал, нет, надеялся в каких-то своих лазурных мечтах, что этот омега наиграется, ему наскучит и наконец увлечётся кем-то другим. Но нет. Загвоздка в том, что Кёнсу хотел бы противиться, ему также не прельщает становиться чьей-то игрушкой. Елейный голосок омеги пугает похуже крика или ярости, Ким прекрасно понимает, к чему клонит Чон. И чем он только думал, когда пригласил его сюда? Идиот. Или же прекрасно понимал зачем? Альфа откладывает кружки и разворачивается к омеге, глядя прямо в ядовитые непроглядные зрачки Чона. Мальчишка соблазнительный кусочек, лакомый настолько, что можно подавиться, но у Кёнсу просто не получается, и когда он потерял свою независимость? — Глупости, дело не в этом, — Ким вдруг улыбается. — Ты не выходец с улиц, за тобой явно должен быть особый уход, не хотел показаться животным. Уворачивается и врёт, не краснея. Чонгук хмыкает, и то верно, Кёнсу завидный ухажер, удивительно, что такой с виду неприступный Пак Чимин не клюнул на него. От зависимости не так избавляются. — Не лги, мне Кёнсу, ну же, — омега подходит совсем вплотную, обжигает горячим дыханием чужие губы, — твоё хиленькое сердечко выдаёт тебя с потрохами, и ты лучше меня знаешь, что лишаешься воли. — Чонгук ведёт всей ладонью по бедру альфы и останавливается у самого паха, у самой кромки пояса брюк. — А сколько всего неизведанного вокруг… Кёнсу со свистом выдыхает, подхватывает Чона на руки под ягодицы, делает пару быстрых шагов и усаживает на стол, врезаясь зубами в кожу под подбородком, потому что омега легко увиливает от поцелуя и щекочет слух удовлетворённым вздохом. От зависимости избавляются с болью и ломанными костями. А Чонгук хочет избавить его в угоду себе. Всего лишь разок, ведь это так увлекательно и возбуждающе. Ведь их обоих сейчас подпаляет один лик на двоих. Их первый секс получается рванным, по животному, но Чонгук не против сухости и скудности прикосновений между ними, только бы уловить этот самый первый порыв страсти, оглушающей с головой. Нежную кожу задницы опаляет прохлада стеклянного стола, пока альфы сдирает с него брюки и нижнее бельё. В его глазах глухое желание, и себе и всем назло, правильное и такое нужное ему спустя долгое время. Омега по пьяному улыбается, дразниться без поцелуев пока надрачивает член Кима и призывно раздвигает ноги, опираясь на чужие руки, двигается к краю стола и сам же без особой подготовки надавливает головкой члена на уже влажную дырочку. Альфа шипит, под глухое мычание омеги и сам толкается, резко, болезненно, до покрасневших следов на бёдрах. Кёнсу прижимает к себе омегу с отчаяньем, дышит в ухо и движется слишком резко. Чонгук держится крепко за крепкую шею, уже чуть ли не повиснув на руках Кима. Дикая боль с примесью наполненности и ярких фантазии. У них на двоих. Прекрасная смесь, дикая, необузданная. Им бы разодрать друг друга на куски в порыве, но там, на полотне человеческой кожи они рисуют лишь красные полосы. Чонгук жаждет повторение того умоляющего, по немому кричащего взгляда карих глаз. Он жаждет снова ощутить тот самый голод, который в нём вызвал Чимин. Эти глаза отпечатаны у него под веками. Ему бы сейчас сюда холст, море чёрной краски и духоту его спальни с телом шрамированном и распластанным на его постели. Оргазм накатывает волной, Чонгук хочет кричать, закатив глаза от удовольствия, но тяжёлая ладонь не даёт и вздоха сделать. Тело дрожит и не слушается, руки вцепляются в волосы альфы, и они оба жмутся к поверхности стола. Он явно оказался крепче их двоих.