Портрет Дракона

Сидящий среди одиноких картин, сходящий медленно с ума.

Иссохшие ветви деревьев расползаются паутиной, если смотреть в ясное небо над головой. Ещё рано для набухших почек и рождению новой жизни. Ещё совсем рано. В обед, на территории клиники, стараются вывести больных, подышать свежим воздухом, совсем ненадолго. Глаза альфы с жадностью высматривают каждый силуэт гуляющих: санитаров или больных и их посетителей. Слишком пристально смотрит, изучая чуть ли не каждый профиль. Альфа проходит вдоль парка, обойдя очень медленного, пожилого бету, цепляется наконец-то взглядом за желаемое. Надломанная фигура омеги восседает в инвалидном кресле. Огромная, серая дутая куртка укрывает его исхудавшее тело, теплый вязаный шарф обмотан вокруг шеи. Санитар, который останавливает кресло, присаживается перед омегой и заглядывает тому в лицо с улыбкой, о чём-то спрашивает, а пациент качает головой практически незаметно, ничего не говорит, только качает головой, и перень уступает. Он поднимается на ноги, снова о чём-то говорит и отступает от омеги на несколько шагов. Его взгляд привлекает другой санитар и он отходит от сгорбленной фигуры, позволяя побыть наедине с собой. Альфа проходит чуточку ближе, заглядывая в прекрасный и осунувшийся профиль. Сонтэ в предвкушении, он подходит слишком уверенным и широким шагом, а внутри разрастается странное удовлетворение. Омега в этот момент задирает немного голову, смотрит на пустые деревья перед собой, с легкой дрожью в тонких пальцах сжимает огромные металлические вставки и надавливает. Заставляет колеса прийти в действие и отъезжает совсем недалеко, буквально меньше метра, ближе к бордюру с черным низеньким заборчиком. Кожа омеги необычайно светлая, чуть ли не прозрачная. Вздутые венки проступают сквозь кожу на тыльной стороне ладоней, пухлые губы, сухие и бледные с облезлой кожей, а светлые глаза, как само небо, серые и бездонные. Сонха смотрит перед собой не концентрируясь на чём-то конкретном, боковым зрением замечая, как кто-то подходит к нему. Он поворачивает голову и смотрит куда-то на уровень груди подошедшего альфы. В глазах абсолютное ничего, ровно до тех пор, пока светлый ореол не встречается с темно-карей радужкой. Сонха не вздрагивает, ни одна мышца на его лице не дергается в узнавании, только взгляд приобретает цвет, а зрачок слегка расширяется. Прекрасный. Изумительный даже в таком болезненном виде. Сонтэ позволяет себе медленно расплыться в улыбке, на дне глаз загорается искра. Омега ничего не говорит, не оглядывается в панике и не ищет глазами своего санитара, он просто смотрит в упор и уничтожает своим безразличием, и каплей немой ненависти. Альфа хочет говорить, ему очень многое нужно сказать. Он хочет при всех упасть перед инвалидной коляской и прикоснуться к скелету, сказать, нет, убедить, что скоро он заберет его отсюда и увидеть упоительный страх в этих холодных, нелюбящих глаз. Хочет с жаром прикоснуться к сухим губам и задышать сандалом. Но он всё ещё стоит на месте и смотрит в ответ с улыбкой, ненормальной улыбкой, безумной и широкой. — Простите? — внезапно появившийся санитар отвлекает. Приходится оторвать свой взгляд с бледного лица и посмотреть в ответ. Парень вдруг выглядит суровым, будто готов тут же влезть в схватку, оберегая больного. — Я не видел Вас раньше. — Я обознался, извините, — Сонтэ медленно кивает парню, смотрит снова на омегу и развернувшись, отходит от них. Санитар тут же разворачивается к Сонха, накрывает его ладонь своей горячей и вновь что-то говорит, но альфа их не слышит. Он уходит с территории больницы так же быстро и неожиданно, как появился, оставив после себя недосказанность. Сев в свой автомобиль и повернув ключ, трогается с места, вновь и вновь перед глазами рисуя беззащитный, слабый образ омеги. Он приезжает к своему агентству уже ближе к пяти часам вечера, многие расходятся по домам, классы с подготовками закрываются. Поприветствовав молодого омегу за стойкой первого этажа, он просит зайти оставшихся менеджеров, а сам поднимается на восьмой этаж, скрываясь в своём кабинете. Недолгая рабочая рутина отвлекает от назойливых мыслей, множество представленных фотографии и привычный выбор нескольких омег и альф для предстоящего вечера акционеров, как рабочий персонал, за дополнительную плату. — Босс, — щебечет секретарь на пороге кабинета. — К Вам прибыл господин Чон Чонгук. Сонтэ поднимает голову, отрываясь от прочтения документов, оставшись в одиночестве, и согласно кивает. Чонгук относительно частый у него посетитель. Он всегда здесь подбирал для себя натурщиков или же увлекался выбором среди альф, не прочь желающим провести время с завидным наследником. — Господин, Чон! — восторженно и с мягкой улыбкой на губах, мужчина поднимается со своего места, приветствуя вошедшего омегу. Тот оглядывает кабинет, косится на своего водителя и незаметно кивает, чтобы тот остался за дверью. — Добрый вечер, мистер Пак, — омега останавливает своё внимание на мужчине. — Какими судьбами? — Мужчина обходит стол и выдвигает стул, дожидаясь омегу. Чонгук пользуется этим жестом и благодарно усаживается напротив директорского кресла. — Чай или кофе? — Кофе, горячий, без молока и три ложечки сахара, — омега провожает взглядом альфу обратно до его кресла. Сонтэ тут же отдаёт приказ своему секретарю через телефон и участливо смотрит на мальчишку. — Чем обязан, господин? — он откладывает какие-то бумаги в сторону, отодвигает ноутбук к краю стола и с нескрываемой благодушной улыбкой смотрит на мальчишку, сложив руки перед собой. — Думал позаимствовать у вас модель, для предстоящего экзамена, но что-то передумал, — учтиво отвечает и улыбается. Сонтэ изгибает удивленно брови, в кабинет как раз входит секретарь, расставляет кружки с ароматным, свежезаваренным кофе и поклонившись покидает кабинет. — Отчего же так? — альфа искренне удивляется. — У нас как раз недавно поступили новенькие и совсем молодые омеги и альфы, я уверен Вам кто-нибудь бы да приглянулся. — Думаете? — Чонгук склоняет голову к плечу, задумчиво и слегка щурясь, смотрит на свою кружку, а затем снова смотрит на альфу. — Покажите? — С удовольствием. Отодвинув первый шкафчик, Пак достаёт оттуда внушительных размеров папку, в которой спрятаны листы с распечатанными фотографиями. Он сам просматривает несколько штук, прежде чем вытащить четыре фотографии. Двумя пальцами пододвигает каждую к Чону, откладывая папку в сторону. — Красивые, — Чонгук отсутствующим взглядом рассматривает каждое лицо, запечатлённое на бумаге, а Сонтэ необоснованно напрягается, прежде он не видел, чтобы тот так был безучастен. Мальчишка тянется к органайзеру и достаёт оттуда точенный карандаш, пододвигает одну фотографию альфы к себе, и, зажав в зубах нижнюю губу, обводит, не касаясь кончиком бумаги узоры: форму лица, губ и границы крепкой шеи. Он всегда так делает, если предвкушает этот образ на холсте, Сонтэ почти что облегченно выдыхает, значит, мальчишка заинтересовался. — Вам нравится? — интересуется он тихо. Темная бездна поднимает взгляд на него в ответ, и долго молчит на поставленный вопрос, а Пак слегка ведет головой в сторону. — Что-то не так? — Не кричите, — шепчет Чонгук и уголки губ приподнимаются. — Что? — Сонтэ неосознанно тоже вдруг улыбается, — Почему я должен кричать? — Просто, — с ноткой игривости в голосе, омега приподнимается со своего места замирая. — Не кричите, — слова произносят со сталью в голосе и достаточно громко. Улыбка пропадает с губ, а Сонтэ следом выпрямляется, но омега быстро склоняется к нему, дёргает за правую руку, стальной хваткой вцепившись ледяными пальцами в запястье и с шумным ударом вонзает карандаш в тыльную сторону раскрытой ладони, доставая раздавленным острием до поверхности стола, раскрошив грифель до мелкой крошки. Кровь не сразу проступает, медленно просачивается с разорванных краёв раны, особенно когда он немного прокручивает карандаш, прикасаясь кулаком горячей кожи альфы. Мужчина вскрикивает, краснеет от напряжения и острой боли, сжимает челюсть и с моментальной яростью в глазах смотрит на мальчишку, который присаживается на край стола полубоком, склоняясь ближе. — Я же просил, не кричите, — елейным голосом отзывается омега и с грустью уводит взгляд, цепляясь взглядом за ручку и ножницы. — Какого… — Тш-ш, — мальчишка прислоняет указательный палец к губам, так и не взглянув на альфу. — Что ты себе позво… Чонгук нервно дергает уголком губ, хватается за ножницы и вбивает их рядом с карандашом. Альфа давится воздухом, застрявшим в горле, рычит, поражаясь ловкой силе омеги, и наконец-то видит в темных глазах раздражение. — Я попросил не кричать, — Чонгук придвигается ближе, сжимает ножницы в руках и чувствует, как сочится горячая темная кровь, пачкая ребро ладони. Альфа кривится в отвращении и боли, прекрасно понимает, что ему ничего не стоит, чтобы справиться с этим омегой, но осознаёт какие последствия будут после. Какие бы не были причуды у этого чудовища, он выдержит. — А теперь вопрос дня, — Чонгук игриво подмигивает, без тени улыбки, — ту ли я руку проткнул? Сонтэ молчит, плотно сжав губы. Какого черта хочет этот недомерок и в какие игры играет. — Ну же, ответьте, эта рука испортила мой холст? Или, может быть, левая? Альфа откровенно не понимает вопроса, боль расползается по кисти вверх, а прокручиваемое лезвие лишь усиливает спазмы, позволяя крови выбраться наружу, и вытечь на светлую поверхность стола. Чонгук не терпит долго, он берет кружку с горячим кофе и поднеся к губам, не пьет. Альфа несдержанно мычит и дергается на месте, когда кипяченная жидкость ошпаривает кожу и открытую рану, он даже чувствует, как подслащенная жидкость с крупицами заваренного кофе просачивается сквозь порванные края. — Я. Ничего Вам не портил, — цедит сквозь сжатые зубы, — о чём Вы?! Чонгук замирает, убирает руку и пачкает пальцы в крови будто бы это краска или просто чернила. Поднимает руку и плашмя проводит по щеке альфы, оставляя неровные полосы кровавых следов. Сонтэ широко раскрывает глаза, ошарашенно глядя в лицо мальчишки, и, кажется, забывает выдохнуть. Чон хватается за подбородок мужчины и смотрит с каким-то нездоровым спокойствием в его глаза, терпеливо ожидая ответа. У Сонтэ дикое желание вывалить на Чона весь ушат информации о том, за кого он сейчас так рьяно заступается, но тогда он похоронит и себя заживо. Сто́ит быть осторожнее. Неужели Чимин настолько опустился, что побежал жаловаться? Да быть такого не может. И где это было видно, чтобы Чонгук выражал своё беспокойство о ком-либо и когда-либо. Несусветный бред, не иначе. — Эта, — хрипло выдыхает Пак. — Что? — Чонгук сжимает крепче подбородок альфы, ощущая, как сгущается его запах в попытке напугать и оттолкнуть, но его это лишь будоражит сильнее. — Эта рука, господин Чон. Омега выпускает подбородок альфы, отстраняется и спрыгивает со стола, разворачиваясь всем корпусом к нему. — Надеюсь в будущем, Вы больше не совершите такой ошибки, — мальчишка пожимает плечами, бросает взгляд на руку Пака и снова смотрит ему в глаза. — Мы договорились? — Да, господин, впредь я буду внимателен, — нервно облизывая губы, Сонтэ тут же хватается за карандаш и ножницы, рывком выдирая их из руки. — Хорошего вечера, мистер Пак. Альфа прижимает к ране сочащейся кровью платок, пачкая штаны на бедрах и молча провожает уничтожающим взглядом омегу. Чонгук выходит из кабинета, и бета молча следует за ним. Секретарь с побелевшим лицом выжидает, когда они скроются в коридоре и тут же срывается в кабинет начальника. Омега уже на первом этаже просит бету завести машину, а сам уходит в уборную. Вымыв руки дважды, и использовав стоя́щий рядом дезинфектор, Чонгук вновь моет руки с обильной пеной дешевого геля для рук. Обтерев насухо руки сухими салфетками, он даже не смотрит на своё отражение, выходит из туалета. — Домой, господин? — интересуется бета, когда дверь в салон захлопывается. — Нет, покатаемся. Водитель кивает, включает совсем тихо радио и заводит машину. Чонгук расслабляется, тянется к телефону, который оставил в машине на соседнем месте и быстро печатает сообщение. Чимин отвечает ему на удивление быстро и почти не врет, где находится.

***

Салон становится невыносимо душным, щеки краснеют у обоих, пока влажные губы не могут оторваться друг от друга. Одна рука старшего омеги ласкает грудь сквозь свитер, ощущая твердую бусинку соска и Чонгука слегка потряхивает, когда он в который раз на мгновение отрывается от чужих губ. Чимин под ним выглядит слишком горячим, воспаленным и немного разморенным, в который раз убирая пряди волос с его лба, Чонгук прикусывает и оттягивает нижнюю губу, ерзая бедрами по паху, чувствуя наконец-то реакцию. Чон тихо, еле различимо мычит, чуть ли не шипит от удовольствия, пробираясь левой ладонью между их телами к паху старшего. Чимин реагирует тут же, перехватывает его за запястье, оттягивает и бросает острый взгляд в сторону водителя. — Стесняешься? — урчит в самые губы. Чимин фыркает и облизывается, не позволяя Чонгуку вернуть руку к прерванному занятию. — Он никому не расскажет. — От нас будет нести за версту, — отказывается и давит на живот омеги, заставляя остановиться. Чонгук поджимает губы, но всё же послушно отодвигается, укладывая руки на плечи старшего, заглядывает в глаза и долго-долго смотрит. — Что? — немного приходя в себя, Чимин наконец-то смотрит в ответ и даже выдыхает с облегчением, усмиряя покалывающее возбуждение. — Всё ещё болит? — он кивает, прозрачно намекая на конкретную часть лица старшего. — Совсем немного, — омега хлопает по бедру Чона. — Слезай. Чонгук упирается в плечи и слезает с чужих колен, всё ещё чувствуя удушающее давление в штанах. Приходится немного поерзать, широко расставив ноги, но это не умаляет остроты ощущений. Чимин пытается привести себя в порядок, ерзает на своём месте поправляя забившуюся под спину куртку и шумно выдохнув отводит взгляд к окну, замечая, как они въезжают за какие-то ворота совершенно незнакомым и явно пышущим шиком район. Они сворачивают дважды мимо открытых площадок и проезжают один парк, прежде чем заезжают на подземную парковку. — Если быть честным, — вдруг нарушает тишину Чон и Чимин тут же смотрит на него. Тот смотрит перед собой, на дорогу, — не думал, что твой опекун так быстро согласится на своеобразный семейный ужин. Чимин хмурится. — Почему? — Потому что и тебе, и мне понятно, ради кого он так старается, — Чонгук поворачивает голову к старшему, и машина в это время останавливается. — Может быть и есть на это причины, — Чимин отвечает слишком уклончиво. — Но, присмотрись и ты увидишь гораздо большее. В этом же случае ты должен относиться и ко мне так же, как и к нему. Я не лезу в их отношения, но мне неприятно то, как ты ведешь себя. Ближе Юнги у меня никого нет, после папы, конечно. Так почему бы тебе просто не позволить им самим решить, что и сколько они чувствуют друг к другу? Бета покидает машину, дожидаясь омег снаружи, пока тусклый свет под потолком салона освещает их. Чонгук смотрит на старшего омегу, продолжая молчать в ответ, тот же не уступает ему в гляделках, только вместо странного безразличия в глазах, открыто выражает всю строгость в своих словах, давая понять, что его не устраивает такое капризное поведение по отношению к старшему брату и к Юнги. — Хён не заберет у тебя брата и не займёт место его любви к тебе, это неравноценные вещи, и ты должен это понимать, — спокойно продолжает Пак. — Я знаю, — моментально отзывается Чон. — Мало знать, будь в этом уверен. Чонгук слегка прищуривается, поджимает губы и первым разрывает зрительный контакт. С кем ему было говорить о таких вещах? По сути, с кем вообще говорит Чонгук? Младший смотрит куда-то в сторону и лишь хмурится сильнее, а Чимин чувствует, как омега обрастает неуютным дискомфортом, значит, задел за живое, а справляться с неожиданной правдой не привык. — Ты не говорил с ним об этом, да? — Нет, — Чонгук больше отворачивает голову в сторону двери и уже порывается выйти, но Чимин осторожно касается его ладони и заставляет посмотреть на себя. — Подожди. Чонгук, эй, посмотри на меня, — мягко и осторожно подкрадывается ближе, убирая другой рукой прядь волос за уши младшего. — Что тебе мешает? — Мы не приучены к такому, — довольно резко отзывается Чонгук. И Чимина пробирает дрожь от осознания того, насколько же этот омега одинокий. Абсолютно одинокий, окруженный всем в достатке, но безумно одинокий. Сидящий среди исписанных, испорченных и одиноких картин. — Однажды, если тебе будет невыносимо, поговори с ним, — Чимин садится совсем близко и проводит раскрытой ладонью по голове младшего. — Ты был откровенен передо мной в тот вечер, в своей манере, но всё же был. И я тебя прекрасно услышал. И мне кажется, твой брат точно способен на большее, раз уж он смог очаровать моего колючего хёна. Прикрыв веки, Чонгук прислушивается к ощущениям, ему вдруг дискомфортно. — Хорошо, — с нажимом отзывается младший и Чимин отчего-то вдруг улыбается, кивает и отпускает его. Чонгук тут же выбирается из машины и дождавшись, когда Пак выйдет за ним, направляется в сторону лифтов, сохраняя молчание между ними.

***

— Хорошо, — альфа согласно кивает и быстро пролистывает список контактов в телефоне, скидывая нужный в сообщении. Юнги сидит в его кабинете, напротив, в удобном кресле и чувствует себя странно, глядя на Чона. Мужчина сидит в расслабленной позе, расставив ноги и сложив руки на подлокотники, выискивая контакты одного из адвокатов, бета думал, что ему придется отвечать на множество вопросов и, в конце концов, расколоться, для чего ему эти услуги. Юнги ещё не набрался смелости выложить всю историю, хоть и оплачивает всё альфа. Юнги было проще принимать подарки и деньги, когда они просто трахались и виделись пару раз в неделю, а порой и по разу в месяц. А теперь всё как-то иначе. Теперь у него есть обязательства. Бета смотрит на лицо Чона, когда тот откладывает телефон и поднимает голову, он изгибает вопросительно бровь и слегка прищуривается. — Отчего так напряжен? Юнги нервно тянет в зубах нижнюю, а затем верхнюю губу, тяжело вздыхает и отворачивается, бесцельно разглядывая рабочий стол альфы. — Чувствую себя паразитом, — сухо отзывается и сжимает челюсти. Хосок долго смотрит на профиль Мина, разглядывает его зрительные метания по кабинету, напряженную позу и то как тот нервно раздирает ногтем большого пальца кожу указательного. — Я помогаю и даю тебе всё это, потому что хочу. Всё просто, Юнги, — ровным голосом припечатывает альфа и поднимается на ноги. Он подходит к бете, тянет его за руку и заставляет тоже подняться на ноги. Заглядывает в глаза. — Не усложняй там, где не нужно. Юнги может сказать тысячи спасибо, но какой от этого эффект, когда в глазах альфы отражение поглощающих чувств, а у него самого в груди лишь слабое биение сердца и щемящая совесть. Однажды, Хосок сказал, что его хватит на них двоих, и выглядел он при этом слишком удовлетворенно, а невмочь было самому Юнги. А ещё сказал, что чувства могут прийти внезапно, если делать всё правильно. Хосок – делает, а Юнги – старается, но пока что пульс размеренный. Бета тянется к губам Чона, укладывая руки на его плечи, и льнет в мягком поцелуе. Хосок удовлетворенно вздыхает и тут же прикрывает глаза, опуская руки на талию, жмет к себе крепче и тихо, еле различимо мычит в удовольствии, ощущая послушные и привычные изгибы под ладонями и на губах. На пороге в раскрытых дверях в кабинет появляется прислуга и наклонив голову отчетливо рапортует: — Ваш брат, и мистер Пак прибыли, я проводил их в столовую. Они ждут. — Замечательно, — шепчет альфа в самые губы беты, когда прерывает поцелуй и касается мягкой, бледной кожи щеки. — Пойдем.

***

Квартира Чонов огромна, кажется, что все квартиры на этаже были реставрированы под одну сплошную. То, что Чимин успел заметить по пути в свою временную спальню – это отдельную, небольшую библиотеку, уютную гостиную с камином и ещё четыре запертые двери. Его спальня оказалась прямо напротив двери в комнату младшего омеги. Чимин уже второй круг делает по своей комнате, разглядывая мебель и в который раз останавливается у огромного окна, любуясь пестрыми огоньками ночного города, отсюда он будто на ладони. Находясь в этом месте без каких-то мыслей в голове, омега потянулся к своему телефону, выбирая браузер, он ищет последние новости. Ничего особенного там не было, что-то из политики, небольшой скандал с каким-то актером и если бы не быстрая попытка перелистнуть ленту, Чимин так и убрал бы телефон, не заметив стоп-кадр загруженного видео и заголовок: «Сын премьер-министра, Кан Донгын, скончался сегодня утром». У Чимина холодеют ладони, что-то мрачное накатывает от самого затылка и шевелит там короткие волоски, когда он узнаёт в фотографии мужчины того самого альфу, что был в тот вечер в доме. Он тычет на видео скорее машинально. Диктор стоит на фоне какого-то пустыря у реки, там скорая и мигают размытые сигнальные огни полиции. Омега улавливает лишь обрывки фраз с жадностью вглядываясь в мутную цензуру изувеченного тела. Он мог бы выжить по предположению врачей, но раны не располагали терпеть такую боль и потерю крови слишком долго. «Придётся тебе какое-то время ездить с моим водителем, пока Хосок не уладит эту ситуацию…» — слова въедаются под черепной коробкой. Он слышит, как открывается дверь, дергается, блокирует телефон и быстро прячет его в задний карман джинс. Оборачивается и видит младшего омегу на пороге своей спальни. Даже при таком ярком свете в спальне, его глаза кажутся двумя черными дырами. Чимин молча смотрит на него с беспристрастным выражением на лице, пока Чонгук глядит на него в ответ и тихо прикрывает дверь за собой. Его руки пахли кровью. Поэтому? Запах так сильно въелся, что сохранился до сегодняшнего вечера? Чимин видит, что Чон что-то говорит, но не слышит его в упор. Младший приближается к нему, а на лице детское любопытство, только темные зрачки уже не выражают той детской непосредственности, что-то в нём всё ещё проскальзывает тенью, особыми моментами. Чимин видит в них бездну. Чонгук сказал, что это Хосок уладит сложившуюся ситуацию. Значит, кровь чужая? Возможно, он непричастен вовсе? Непричастен же к такому жестокому убийству? И почему Чимин удивляется? Чего он ожидал, когда ввязывался в это дело. — Что с тобой? — Чонгук останавливается в паре шагов от него, разглядывая каменное выражение на лице старшего. — Тот альфа, — Чимин смотрит прямо в глаза и ловит на себе наконец-то особенное внимание темных очей, они загораются каким-то другим любопытством, азартом. — Твой брат смог уладить ту ситуацию с ним? — Не нравится, что мой водитель заезжает за тобой? — Чонгук играется. Улыбается, слегка приподнимая уголки губ. — Мне чужда такая роскошь, люблю движение, — тут же отвечает Пак, сохраняя хладнокровие, насколько это возможно. — А может, ты хочешь двигаться более свободно? — улыбка пропадает с губ, и Чонгук делает шаг ближе, буквально на жалкие пары сантиметров возвышаясь над старшим омегой. — Как это понимать? — атмосфера между ними внезапно меняется. И так кардинально, что воздух сгущается. Будто бы всё то, что между ними происходило ранее, принимает своё мрачное очертание. Чон больше не даёт почувствовать своего мягкого аромата, только острый лайм, на что Чимин хмурится и поджимает губы. — Ты сказал, что расстался с тем омегой, но от тебя пахло им, с трудом, но на фоне твоего запаха я чужой определил с легкостью, — Чонгук отвечает спокойно, чуть ли не плечами пожимает, а в глазах всё тот же странный отблеск черт разберешь каких эмоции. — Твои губы были пропитаны им. Ты весь им пропах в прошлые наши встречи. Я теперь ни с чем не перепутаю этот аромат. Чимин как-то слишком не сдержанно фыркает и едко ухмыляется. Почему-то этот факт его раздражает. Почему всем позволено следить за ним? — Твои руки пахли кровью, а ещё того альфу нашли сегодня мертвым, — впечатывает он эти слова в младшего. Чонгук медленно склоняет голову немного вбок, в своём уже привычном жесте, удивляется. Он искренне удивляется. — Несправедливо меня так обвинять, — тихо отвечает Чонгук. — Несправедливо меня обвинять тоже, — Чимин бросает вызов, отвечая со всем своим недовольством. Чонгук изгибает брови, на какое-то мгновение замолкает. Внимательно изучает сначала один карий глаз, затем другой. Чимин, даже не прикасаясь к нему, держит сейчас на огромной дистанции, несмотря на то, что они в нескольких сантиметрах друг от друга. — И то верно, — кивает младший и делает шаг назад. В итоге: вопросы взаимных сторон остаются без ответа. Чимин чувствует странный укол совести, когда видит, что Чонгук уводит взгляд и смотрит куда-то в сторону, будто бы тоже осматривая интерьер его комнаты, проделав ещё несколько шагов назад. Его фигура выглядит странно одинокой, Чимин почему-то вспоминает тот короткий момент, когда на мгновение оставил Чонгука посреди улицы, пока бегал за уличной едой. Он был потерянным, неуместным и одиноким. Точно лишний. Что-то предательски скукоживается под грудью. — Прости, — Чимин делает шаг и перехватывает омегу за кисть, заставляя быстро перевести взгляд на себя. Нет, такими темпами он точно с ним не сблизится. Оставить свой гонор и дерзость. Ближе к мальчику. Ещё чуточку ближе. — Прости, с тем омегой…всё правда покончено. Чонгук смотрит совсем без эмоции, сжирает своей бездной и молчит, не выражая ничего. — Я ненавижу, когда мне лгут, — говорит младший наконец, довольно грубо высвобождая руку. — Зачем мне это? — Чимин сам начинает злиться. Что за дурацкие сцены ревности? Нет, скорее каприз и сдерживаться становится совсем невыносимо. — Чтобы развязать тебе язык пришлось чуть ли не напоить тебя, — младший вновь приближается к Паку и поджимает губы, с жадностью вглядываясь в карие омуты. — Ты после той ночи избегаешь близости, каждый раз одергиваешь и не подпускаешь к себе. И что из этого я должен изъять? Какую мысль? — Я здесь Чонгук, — напряженным голосом отзывается Чимин. — Я вернулся к тебе. Чем искреннее, чем жарче, чем острее в словах — тем крепче. Вот так, именно вот так, когда Чонгук реагирует, озадаченно хмурится и хочет что-то ответить, Чимин удовлетворен правильными словами. Они задевают младшего правильно, поддевают что-то внутри него в эту секунду и складываются изумительно правильно. Какой бы противоречивый ураган ни был в старшем, у него есть цель. Отвести все подозрения. Заставить довериться одинокую душу, прижать и не отпускать. Он обнимает Чонгука, обхватывает его шею руками, зарывается одной ладонью в его волосы и прячет лицо в изгибе шеи. Чон дышит горячим воздухом, не отталкивает, но и не обнимает в ответ, лишь дышит ровнее и глубже. — Кроме тебя у меня нет никого, — закрепляет веру в свои же слова и чувствует, как плечи младшего расслабляются, но ответных объятий всё ещё нет. Чонгук медленно отстраняется, смотрит в лицо Пака с каким-то сухим интересом, затем и вовсе отходит назад. — Ложись спать, разговоры у нас не вяжутся сегодня, — Чонгук отворачивается и выходит из спальни. Чимин нервно облизывает губы и поджимает их, чертыхаясь в сердцах. Чонгук выглядит сложной задачей. Чимин в своих раздумьях подходит к кровати и прямо в одежде ложится поверх одеяла, сжавшись в комфортный ему комок, он очень долго рассматривает закрывшуюся дверь и кусает губу с внутренней стороны. Он чувствует себя загнанным в клетку к пока что сытым львам. И кто знает, что будет дальше. Закрывая глаза, омега переворачивается на другой бок и зарывается носом в подушку. Она пахнет чистотой, хлопком и выветрившимся стиральным порошком. Довольно приятно.

***

Привычный полумрак кабинета с одним лишь освещением настольной лампы. За стеклом кабинета ярко-освещенный зал и двое сотрудников в ночном дежурстве ютятся за одним столом, потягивая уже пятую или шестую кружку кофе, о чём-то переговариваются, постоянно блуждая взглядом по мониторам. Тэхён подпирает подбородок на сцепленные руки, темным в задумчивости взглядом застревает на их макушках, глядя из своего рабочего места. За столом выстроенный порядок и единственный блокнот, раскрытый на второй странице. Почерк ровный, давление ручки видно невооруженным взглядом, страницы продавлены и с обратной стороны можно прочувствовать крошечные отпечатки. Тэхён опускает обратно взгляд, постукивая монотонно большим пальцем по костяшке. «Я должен вести запись. Доктор Мун просил начать оттуда, где могла начаться настоящая тревога. То, что я уже начинаю забывать. Но, дело в том, что я помню всё. Моя тревога стала сильнее, когда папа привел в дом того человека, чтобы познакомить со мной и сказать, что теперь он будет частым гостем и станет моим новым папой. Но он был и раньше в его жизни. Я его не видел, но чувствовал. Папа становился другим. У него никого не было. У нас никого не было. Почему-то я больше не виделся с дедушками. Почему-то мы больше не ездили к ним на выходные. А папа ничего не рассказывал, улыбался, глядел на меня и шептал всегда то, что я так сильно люблю. Он говорил, что я его надежда. А объятья похожи на теплое пуховое одеяло, пахнущее нагретым телом и чем-то похожим на сладкую выпечку. Я помню всё…» Тэхён прерывается, как-то рвано и нервно выдыхает, трет ладонью изнуренные глаза. Пробелы между строчек кажутся именно той паузой, когда Пак, видимо, задумывался, а стоит ли писать дальше. Крошечные буквы сплетаются между собой, давление ручки становится ощутимее и Тэхён всё ещё сомневается: а может ли он действительно всё прочитать? Что от этого изменится? Его место директора слишком плавающее, через две недели он вернётся в офис, освободив место, и чем он может отчитаться, чтобы показать директору, что замена будет достойной? Достаточно малой информацией, Тэхён и не продвинулся с места, да, по сравнению с предыдущими делами в этот раз лёд тронулся, но недостаточно. Омега выдыхает через рот и переворачивает слишком много страниц, смотрит на дату и всё же решается продолжить. «Каждый раз, приходя со школы, я боялся переступить порог. Вставал у входной двери и как дурак смотрел на ручку. Я ощущал подступающую тошноту, кислоту желудка и ужасный холод в конечностях. Я не хотел видеть. Отчим любил свою власть над нами, над папой. Я не хотел видеть этого так рано. И я не хотел знать, что так бывает. Мне было только восемь. Я не хотел. Видеть и слышать. Я не должен. И я стоял там перед дверью очень долго. Дрожал от бессильного страха и задыхался от позорных слез. Мой рот почему-то ничего не мог сказать. А я ведь мог сказать кому-нибудь? Я мог. Но от таких, как Сонтэ, не сбегают без последствий. У таких, как он, есть власть и достаточно сил. И почему я всё ещё стоял там? Как псина под забором. Доктор Мун сотни, а может даже три сотни раз, напоминает мне, что я был ребенком, что я не должен винить себя. Но что делать, когда вина́ продолжает глушить даже сейчас? Как люди справляются с этим? Я не понимаю. Сейчас мне семнадцать, почти восемнадцать, а я чувствую себя крошечным, глупым и ужасно наивным. И я всё ещё помню это всё. А я не хочу. Не хочу это писать. Говорят, бумага стерпит. Дать волю словам и чувствам, чтобы освободиться и почувствовать пустоту. Но у меня нет этой пустоты. Это было бы спасением. Но я не могу говорить об этом и не говорить тоже. Оно меня не отпускает. Не даёт спасительной пустоты. Пожалуйста, если бы я мог попросить у кого-нибудь об этой спасительной пустоте, я бы попросил. Мне не стыдно. Мне больно, физически тоже больно.» Тэхён закрывает глаза и прячет лицо в похолодевших ладонях. Текст, словно проповедь, будто бы высасывает из него все силы. Ему буквально невыносимо читать эти строчки, а здесь даже нет никаких подробностей, только общие ощущения. В каждом вдавленном слове кричит просьба о помощи. В каждом. Чёртовом. Слове. И он помнит каждый момент и живет до сих пор с гордо поднятой головой и улыбается. Тэхён отчетливо помнит тот день, когда приехал в больницу, чтобы внести оплату, помнит палату и образ омеги, лежащего в больничной постели. А Чимин продолжал туда приходить. Старался так, как умел. Оплачивал хотя бы содержание. Тэхён всегда считал, что закон – это истина в первозданном виде. Нет жалости и понятия всем тем, кто его нарушал. Преступник должен быть наказан. Чимин был наказан в который раз. Омега чувствует, как пересохло во рту. Перелистнув всего одну страницу, он набирается смелости, так, будто от этого зависит его жизнь. «В нашем доме всегда было полно гостей. Отчим не разрешал папе выходить в люди и петь, он выставлял его на обозрение, как ручного зверька в нашем доме. Приглашались всегда альфы. Их запахи были такими густыми и сильными, что меня тошнило каждый раз, и голова не переставала кружиться. Они всегда свободно разгуливали по нашему дому, любовались интерьером и обсуждали для меня непонятные темы. Я и не скажу, что вслушивался. Я тоже был зверьком. Маленьким и пока ещё бесполезным для них. Мужчины просто смотрели на меня, улыбались и приносили много всяких подарков. Это были украшения, одежда и много сладкого. Когда ко мне прикасались, я смотрел всегда на папу и тот улыбался, утешающе. Прижимал к себе и всегда благодарил каждого, кто трогал меня по голове. А я просто молчал, смотрел на всех с задранной головой и не понимал, зачем им приходить так часто. Я непохож практически на папу, у меня не было того шарма и тех голубых глаз, что так привлекали всех вокруг. Но папа всегда говорил, что я перенял его изящество, губы и маленькие, мягкие ладони. Только сейчас я могу сказать, что папа улыбался от страха. Бормотал успокаивающие слова мне на ухо, чтобы я не пугался. А я и не боялся. Я дождаться не мог того момента, когда дом опустеет, я пойду в свою спальню с папой, и он уложит меня спать и, может быть, даже останется в эту ночь со мной. Сонтэ выглядел достаточно пьяным, чтобы оставить его в этот вечер в покое. Но в тот вечер мне стало совсем плохо. Я чувствовал себя вяло, а под носом въелось слишком много запахов, я не мог столько выдержать. Папа привел меня в спальню, поцеловал и вышел к гостям. А я всё не мог уснуть, вертелся как юла в постели и всё ждал, вдруг папа вернется. В доме стало совсем тихо. Это была глубокая ночь, спокойная и теплая. Я тогда встал и подошёл к окну. Там уже не было столько машин, только две, всё ещё оставались припаркованными. Мне захотелось выйти, посмотреть, чем ещё занят отчим и смогу ли я пробраться в их комнату к папе. Так иногда случалось. Папа ругался на меня в такие моменты, но зато тут же уходил ко мне. И мне это нравилось. Поэтому я решил, что в этот раз получится так же. Я шёл в потемках, на ощупь, прямо к комнате, заметил, что на первом этаже горит свет, значит, удача на моей стороне. Я ускорился, чуть ли не бегом с широченной улыбкой на лице влетел в спальню. Там было ужасно ярко. Душно. И тяжело. Пахло дорогим табаком отчима, алкоголем и папой. Я смотрел на то, как его насилует чужой альфа. Нависает сверху и так яростно вбивается в него. Тушит сигару куда-то под грудью, заставляя сорванным голосом хрипеть. Я смотрел на несколько голых тел и совершенно не понимал, что это. Мне казалось, что у меня в голове что-то тяжелое. Я стоял и просто смотрел, забывая даже моргнуть, пока отчим скалился в улыбке у меня перед лицом. Я задыхался, ловил мутный взгляд папы и видел там озера непролитых слез, стыд и нарастающий ужас понимания. Меня начало трясти. Как ненормального. Я помню это всё слишком ярко и неправильно. Папа пытался вырваться, он кричал очень громко, я видел, как он тянется ко мне, но его не отпускали. Они смеялись. Отчим выволок меня из спальни, потащил в мою комнату и твердил всё о том, как же он ненавидит то, что я вечно пробираюсь к ним в спальню. И чтобы больше этого не было. Он твердил одно и то же, ударил меня несколько раз, а я словно ослеп и оглох. Оказавшись в моей комнате, он чуть не придушил меня, твердя лишь одно: «Расскажешь кому-нибудь, и ты не жилец вместе со своим папочкой». Я почувствовал боль в животе и в боках только после того, как он ушел. Меня лихорадило всю ночь и всю ночь я слышал крики папы. Я хотел бы забыть. Но я всё ещё помню. И теперь понимаю, почему папа полюбил закрытую одежду. Я увидел все шрамы очень поздно.» Омега чувствует скопившуюся кислую слюну во рту. Он отталкивается от стола и бегом вылетает из кабинета. Ребята, сидевшие в офисе удивленно оглядываются, заметив пролетевшего начальника в сторону уборной. Тэхёна рвёт поздним ужином и выпитым горьким кофе. Его впервые пробирает озноб, а голова пульсирует от боли. Холодная вода из-под крана самую малость отрезвляет. Тэхён поднимает голову, нависая над раковиной, и смотрит на своё побледневшее лицо. Выделяются только бессонные круги под глазами. Ему так жаль. Чувство стыда наваливается на него неподъемной глыбой. Чувство сострадания, гонимое по головам, оседает где-то в солнечном сплетении подобно выедающей изжоги. Ему вдруг становится невыносимо стыдно. Он многое успел увидеть и услышать, но из-за идиотской нарастающей привязанности к Чимину эта правда становится слишком тяжелой. Непосильной. Сложной. Он столько раз твердил себе: не привязывайся. И он исправно следовал своим принципам. Кому он позволял чуточку больше – это Намджун. Его первая эмоция была к этому альфе. Его дружба была с ним. Его первая влюбленность была к нему. Его всеобъемлющая любовь и привязанность была только к нему, после семьи. А теперь всё становилось каким-то шатким. Непослушным и кривым. Тэхён сжимает челюсть и сдавленно мычит, опуская голову. Жмурится сильно и пытается вытолкнуть из себя все вспыхнувшие инородные чувства. Пытается выдохнуть и выплюнуть из себя всё неправильное. Резко потянув за рулон с салфетками, он трет лицо. Кожа краснеет, глаза будто бы мутные. Сделав дыхательную гимнастику омега вышвыривает бумагу в урну и твердым шагом возвращается в свой кабинет. Перелистнув ещё одну страницу омега быстро трет глаза и продолжает изучать записи. «Больше ему незачем было скрывать что-то от моих детских глаз. Я позорно стоял под дверью у дома или прятался в своей комнате. Я старался учиться. Читал много и меня интересовало всё, что не относилось ко времени здесь и сейчас. Я интересовался любой деталью, понял, что меня привлекает. Мне казалось, что я понимаю так много и это слишком. Школьные дни для меня были успокоением и забытьем. Папа практически не смотрел на меня. Моя большая ошибка была в том, что я стал избегать его. Мы перестали говорить с ним о чем-либо. Он ходил тенью себя, и в редких днях покидал дом, чтобы сходить в магазин, а я старался быть где угодно, но только не рядом с ним. Моя ошибка была непростительной. Я веселился в школе. Я даже сейчас не понимаю, почему забывался именно там. Я влезал в драки с альфами, заслужил странную репутацию и упивался особым пристальным вниманием этих самых альф к себе. Я знал, что нравлюсь им. Я привлекал их как формирующийся омега, но никогда не смел оказаться с ними наедине. Я совершенно не понимал, что происходит. Но я всё ещё помнил каждый день. Школа – была моим убежищем. Никто и не подозревал. А если находили новые следы на моих руках и ногах, всё было исправлено на любую другую драку с задирами. Я не скрывался под закрытой одеждой, как папа. И меня это устраивало. Потому что дрался я часто. Злился я тоже часто. Я выделял свою злобу там, где мне было позволено. Были и ещё моменты. Однажды я позволил себе краткую близость с первым альфой. В пустом классе, пока мы убирались, нам стало вдруг любопытно. Я почувствовал впервые чужое возбуждение и мне не понравилось. Я в который раз разозлился. Больше с тем мальчишкой мы даже рядом не стояли. Поцелуй был никаким. Ничего внутри не проснулось. И тогда, мне захотелось понять, почему я засматривался на подобных мне? В раздевалках перед физкультурой я просто смотрел и изучал, принюхивался. Я понял, что меня эти запахи привлекают больше. Мой одноклассник, такой же омега, по дружбе согласился попробовать. Мы спрятались в туалете, в одной из кабинок, и я почувствовал нечто другое. Было в этом что-то интимное, предвкушающее. Этого всего не было рядом с тем альфой. Мы целовались очень долго, мне казалось, что у меня всё тело горит. Мой друг оказался слишком хорошим. Позволил прикасаться к себе, дышать собой, а я задыхался от эйфории. Доктор Мун предполагает, что моя ориентация сформирована на общих травмах. Но я пробовал. Всякое. С этим дурацким признанием и страхом от своих эмоции я примчался домой и впервые заговорил с папой. Он тогда долго смотрел на меня. Мы сидели на кухне, тогда всё ещё было тепло, а солнце было нещадным. Папа обнял меня впервые после того случая, улыбнулся и сказал, что это нормально, но есть страх, что не все поймут. Он принял меня любым. А я его сторонился. Почему? Я всё ещё не понимаю. Потом всё стало иначе. Я старался быть только с ним, днём я сидел всегда рядом, обнимал при любой возможности, а папе это будто причиняло боль. Я всё ещё многое не понимаю.» «Мне было шестнадцать, когда я окончательно потерял связь с безопасностью. На моём теле всё ещё заживали синяки. Я получал их слишком часто, и был виноват сам. Я провоцировал отчима. Злил его, выводил из себя каждый раз, когда он смел прикасаться к папе. А папа иссыхал на глазах. Он стал нервным, рассеянным и порой срывался на мне, особенно если в который раз его просили прийти в школу. Я не знаю, зачем я провоцировал их. Может быть, мне хотелось, чтобы папа что-то изменил, чтобы наконец-то решил все наши проблемы и увез нас отсюда далеко-далеко? Но ничего не менялось. Стало только хуже. Отчим первый раз в ту ночь пришёл в мою спальню, а я, кажется, впервые поверил в Бога. Потому что мысленно молился как сумасшедший. Отчим всегда садился позади меня и долгое время молчал. Трогал мои волосы, плечи и руки, а я будто ни живой, ни мертвый. Тело будто налилось свинцом, и я осознал весь страх своего взросления. Понял, почему для тех мужчин я был тогда подобием красивой статуэтки. Отчим всегда просто уходил, а меня трясло, и голова разрывалась от боли. Я думаю, тогда я плакал слишком часто. А мой рот всё ещё молчал и сам я делал вид, что ничего не происходит. Я ненавижу себя. Ненавижу его. Я желал ему самой ужасной смерти. Каждый раз фантазировал о том, как он бы не вернулся домой, а я бы ощутил наконец-то то самое – ничего. Я до сих пор мечтаю о его смерти. Но всё, что я мог сделать – это просто обчистить счета и понёс за это наказание. Он наказан не был, а я был. Всё время задаю себе вопрос: зло вообще наказуемо? А Сонтэ был злом. Но он не наказан. До сих пор. Интересно, доктор Мун, если когда-нибудь, увидит эти записи, сдаст меня властям, посчитав это компрометирующим? Скорее да, чем нет. Моё лечение не продвигается. И он об этом не говорит, но я чувствую.» «Рваную шкуру пространства тесня, в агонии рождается сущность другая. Когда дракон кусает собственный хвост. А терзания дарят ему возбуждение. Круг боли замкнётся. Опять и опять. Уроборос – змей. Дракон. Что сжирает себя с хвоста. Вечная цикличность природы. Если бы переродиться. Если бы прервать эту вечность. Я подумал об этом, когда сидел в очередной раз в своей спальне и делал вид, что ничего не слышу. Стоило бы избегать боли и сделать хоть что-нибудь. Но я ничего не делал. Должно было произойти нечто особенное, чтобы окончательно сорваться. И это случилось. В тот момент меня спасти было некому. Папа больше себя не контролировал. Наркотики и алкоголь помогали ему забыться, иногда, я даже думал, что он и меня не узнаёт. Говорить об этом невозможно, а писать неудобно. Я всё ещё не уверен, что могу.» Тэхён смотрит на пустую страницу после этой записи и замирает с поднесенной рукой над листами. Проглотив ком в горле, он перелистывает страницу и смотрит на впервые выведенные числа. Те числа, что он случайно увидел, когда искал улики. Оказывается, Чимин не указывал другие даты. Он просто отмечал одну и ту же дату каждый раз, словно готовился к ней. «Я верил в рассказы о красоте «истинности». Я верил в историю своего родного отца и папы. Я мечтал о том, что встречу свою истинную пару и обрету покой. Я мечтал сохранить себя для него единственного. Я мечтал влюбиться, но по сей день всё ещё не влюблялся. Я так много мечтал. А потом мечты не стало. На меня навалилась реальность. Мрачная и совсем без просвета. Она ударила меня неожиданно. Я бы спросил: за что? Только в этом нет причины. Мой истинный оказался не моей мечтой. Мне не доводилось слышать о том, что истинность бывает другой. Я о многом не знал и многое не понимал. Я возненавидел природу. И до сих противлюсь. Мой природный аромат раскрылся неправильно. Я так сильно его ненавидел, что запустил обратный эффект. Доктор Мун сказал, что так бывает только у омег. Должно произойти сильное психологическое потрясение или это просто гормональный сбой, в случае последнего возможно исправить проблему. В случае с первым вариантом – ещё не было случаев исцеления. А я всё ещё пишу о чём угодно, но не о важном. Я всё ещё не хочу писать. И говорить тоже. Доктор Мун не требует записей, говорит, что я могу показать их, когда буду готов. Но я никогда не буду готов. Это моя тайна. Я бы мог рассказать об этом? Может быть, тому, кому смог бы доверить свою жизнь? На кого смог бы положиться? От кого бы ждал истинной помощи избавится от чудовища. Думаю, такого человека не существует. Тогда зачем об этом говорить? Я не хочу и не могу. Я всё ещё ненавижу всей душой его. Себя. И я всё ещё помню.» «Ничего не изменится. Здесь я не скажу и не напишу. Потому что, когда ты испытываешь страх, стыд, злость твой язык костенеет. А мой нет. Я отсиживаю свой отведенный час в одиночестве перед записями или перед доктором, молчу и дальше ухожу по своим делам. Потому что мне не стыдно. Не страшно. И мне не жаль. Мозг помнит, тело помнит. Когда меня ловит приступ я испытываю лишь слепую ярость. Я должен избегать ярости и тогда происходит обратный эффект. Мозг такая интересная штука. Я часто остаюсь в театре, сижу в стороне и смотрю, как отыгрывают свои части. Я испытываю удовольствие от их игры. И я мечтаю оказаться в центре. Если я плачу, смеюсь и произношу заученный текст, я ощущаю эйфорию. Меня поджигает чужой взгляд, бурные аплодисменты и похвала к моему фальшивому лицу. Меня это будоражит до жадности. Они не знают меня. Мне проще показать чужие страдания, чем изобразить себя. Мне проще пережить их. Хожу по кругу, жру и давлюсь своим же хвостом. Но, я знаю наверняка. Я всё ещё хочу обрести покой.» Тэхён резко поднимает голову, нечто всплывает в памяти. Нечто особенное, что он заметил, но не обратил должного внимания. Рука тянется к мышке, экран монитора загорается, и взгляд блуждает по электронной библиотеке всех дел, разделенных по годам и месяцам. Достав нужную запись, он запускает проигрыватель. Голосовая запись длится недолго, прикрепленное к ней досье указывает имя и пол свидетеля. Пострадавшего. Тэхён смотрит на номер телефона и адрес, и после чего запускает запись. Голос с колонок звучит хрипло и устало, но отчего-то внутри ни капли сострадания. «— Да, конечно. Я постараюсь рассказать всё, что помню. Чимин казался всегда тихим, спокойным. Даже бы и не подумал, что всё будет именно так. Я… Я до сих пор не знаю, что произошло. Знаете, я слышал, что в школе он был довольно буйный подросток, Сонтэ и Сонха часто вызывали туда. А тут такое дело, я пришёл к ним в дом, с подарком, хотел поздравить мальчика с семнадцатилетнем, но праздник совершенно приобрел другой поворот. Звучит шорох, а инспектор с подозрением задаёт следующий вопрос: — Хотите сказать, что ничего не было сказано или сделано, чтобы спровоцировать подростка? — Совершенно нет, клянусь! Я только сказал ему о том, каким красивым молодым человеком он растет. Ну знаете, комплимент совершенно безобидный, в конце концов его природа раскрылась, и мы осознали свою связь. Я бы не посмел испортить такой момент, вы же и сами понимаете какая это особенность…» Запись прерывается. Омега хмурится, запускает её снова и снова она прерывается на том же месте. Перерыв все соседние папки, и, прослушав множество других сообщений, он не находит ничего. Раздражение клокочущей волной нарастает с самого желудка. Он подскакивает с места и выглядывает из кабинета: — Донгю, зайди ко мне! Парни дергаются в своих местах от неожиданности. — Да, директор? — интересуется осторожно светловолосый паренек в очках, когда через считаные секунды оказывается на пороге кабинета. — Проверь, что с этой записью, — Тэхён забирает дневник и отодвигает кресло, позволяя парню пройти за его стол. Донгю поправляет очки, горбится в привычке и с любопытством разглядывает файл, запускает его и перелистывает. Затем проверяет свойства файла, возится ещё несколько минут, задумчиво постукивая указательным пальцем по нижней губе. — Она обрезана, — заключает свой вердикт парень и смотрит на омегу, демонстрируя окно с информацией, — посмотрите. Видите, дата создания и изменения отличается? — Вот так обрезать запись где вообще ничего не понятно? — Тэхён склоняется к парню и кусает губы, просверливая в папке дыру. — Ну знаете, такие записи вообще не рассматривают, а судя по тому, что это было несколько лет назад, я вообще не удивлюсь. — Её обрезали в отделе полиции или уже в другом месте? — омега поворачивает голову к парню, а тот поднимает глаза на него. — В офисах полиции их вообще не трогают, а просто загружают и забывают. А до нас такие вообще не доходят, так как дело не для нашего отдела, — Донгю пожимает плечами. — Его могли исправить откуда угодно, главное — иметь доступ к первоначальному источнику. Тэхён замирает и смотрит на парня, пока тот с интересом вновь отворачивается к монитору, закликав мышкой. — Ваша учетная запись зашифрована хорошо, как и любая другая здесь, но в полиции всё устроено немного по-другому, туда может войти любой сотрудник, знай он пароль коллеги, если Вы об этом. Омега выпрямляется, чувствует, как догадка скребётся под ложечкой. — Спасибо, Донгю. — Что-то ещё нужно? — интересует парень, поднимаясь с места. — Распечатай досье свидетеля и поищи свежую информацию для меня. До утра успеешь? — Без проблем, — Донгю пожимает плечами, покидая кабинет. Тэхён плюхается в кресло, закрывает глаза и трет раскаленный лоб.

***

Сокджин приходит слишком рано. Даже раньше положенного. На часах только-только пять утра. Он снимает одежду и прячет её в шкаф для прислуги, отмечая, что в квартире только дворецкий, который, скорее всего, всё ещё спит. Омега проходит в кухню, зажигает свет и машинально выставляет необходимые продукты для приготовления завтрака, делает видимость всего процесса и пробирается в другую часть квартиры, стараясь как можно тише, идти вдоль коридора. Он прекрасно понимает весь риск ситуации, знает, что может непростительно ошибиться. Приоткрыв незапертую дверь, Сокджин вглядывается в одинокий силуэт на кровати и облегченно выдыхает. Бросив короткий взгляд в сторону двери Чона младшего, он как тень проскальзывает в спальню. Чимин спит, отвернувшись к стене, довольно крепко, потому что старшему приходится постараться, чтобы добудиться до парня. Пак с трудом разлепляет глаза, вяло и податливо позволяет себя потянуть за руки и усадить в постели. — Чимин-а, ну же, просыпайся, — шепчет старший, касаясь щёк младшего, пытаясь сфокусировать его внимание на себе. Чимин какое-то время морщится, пытается смотреть сначала одним глазом, сопит и чуть ли не хнычет. Он никогда не просыпается в такое время, с его работой ему не нужно подскакивать вместе с рассветом. — Мы с тобой так никогда не поговорим, — шипит Ким и слегка встряхивает парня за плечи. — Хён? — хрипит и неудержимо зевает, наконец-то цепляясь за чужие руки. — Хён! — Тш-ш, — Сокджин прикладывает палец к губам и с опаской косится на дверь. — У нас есть с тобой немного времени. — На улице темень… — Пять утра, Чонгук всегда просыпается очень рано. Чимин встряхивает головой, стараясь привести голову и мысли в порядок, опускает ноги на пол и всё ещё не выпускает старшего из своих рук, будто бы тот сейчас опять растворится. — Я вчера весь извёлся, пока ждал тебя, — отзывается младший, на что Сокджин утешающе улыбается. — Прости, работа такая. — Я, думаю, мы оба понимаем ситуацию, раз ты так часто смотришь на дверь, — Чимин разжимает пальцы и опускает голову, чтобы растереть лицо ладонями. — Похоже на то. Намджун и Тэхён были очень неубедительными в тот день, когда ты зашёл, — отзывается старший и вздыхает как-то тяжело. — Что мне думать об этом? Чимин поднимает глаза на омегу и не знает с чего начать. — Ты тоже отрабатываешь здесь свободу? Сокджин поджимает губы. Заламывает нервно пальцы и поднимается на ноги. — Да. Я избежал тюрьмы и уже несколько лет работаю в этом доме, доставляя мало-мальскую информацию. Толку ноль конечно, но я чувствую себя здесь в большей безопасности. — Чимин изгибает брови, удивляясь такому сравнению. — А ты как здесь оказался? Младший размыкает губы и тут же их смыкает. Видит на себе цепкий взор Кима и не знает всё ещё как сказать. — Мой бывший парень… — нервно хмыкнув, Чимин ухмыляется, — оказался очень заинтересован мной. Так что некоторые улики ему удалось достать о моей деятельности в сети. Старший омега даже в этом полумраке заметно бледнеет. Взгляд становится каким-то тяжелым, почти напуганным, он вдруг отрицательно мотает головой, а затем быстро садится рядом, вглядываясь в глаза младшего. — Т… Тэхён? — еле слышно проговаривает он чужое имя. Чимин кивает и отводит взгляд, тут же вздрагивая от болезненного прикосновения к предплечью. — Как так, Чимин? Как он смог? Нет-нет, — быстро шепчет старший. — Скажи, что это шутка. Этот человек не должен был понравиться тебе, совершенно и определенно точно нет! Чимин удивленно смотрит на Кима, но тот одергивает руки и снова подскакивает на ноги. — Мне нужно возвращаться к работе, я буду на кухне. Будь осторожен, Чонгук очень проницателен и внимателен к деталям. Прошу, будь ещё внимательнее, — Сокджин избегает прямых взглядов и быстро покидает комнату. Чимин остаётся в одиночестве и ещё очень долго смотрит на закрывшуюся дверь. Почему Сокджин так отреагировал на Тэхёна? Пойти сейчас на кухню чревато, он остаётся на своём месте, ложится обратно на подушки и снова отворачивается к стене, продолжая гадать о произошедшем. Мысли тревожным роем копошатся в голове, и он прикрывает глаза. Отчего-то вдруг становится немного спокойнее, хоть кто-то знает о нём, он не одинок в своей проблеме и как иронично, что именно Сокджин оказался с ним в одной лодке. Сокджин кусает губы и стоит у окна в кухне, бездумно пялясь на ещё темный небосвод за стеклом, не замечая своего отражения в ярком свете. Его душит тревога за младшего омегу, если до него добрался Тэхён, то как много он знает теперь? За спиной слышатся тихие шаги и омега оборачивается, встречая уже с готовностью одного из своих хозяев. Чонгук, видимо, после душа, в привычном халате и влажным волосами проходит в кухню и поворачивает к нему голову. — Ты очень рано сегодня, — подмечает омега и бросает взгляд на часы. — У вас гости, мне стоило вчера подумать об этом и приготовить больше, поэтому я сегодня рано. — Ты нас на убой кормишь, что ли? — отзывается Чон и тянется к холодильнику, доставая оттуда бутылку с водой. — Ваш брат особенно любит свежую еду, — кивает с улыбкой Сокджин. — Мы тебя не заслуживаем, — зеркалит улыбку младший омега и подпирает бедром столешницу, с удовольствием сделав несколько глотков ледяной воды. — Благодарю, господин Чон, — отвешивает сдержанный поклон в благодарности. — Тогда приготовь свой фирменный пирог, мне хочется чего-нибудь сладкого. — Конечно. — И ещё, еды достаточно, ты после обеда свободен. — Благодарю, господин, — Сокджин делает ровный поклон с улыбкой. Чонгук смотрит на Кима с одобрением и возвращает бутылку обратно в холодильник, после чего выходит из кухни. Чимин в этот момент ворочается на постели и слышит, как соседняя дверь открылась и закрылась. Неужели Чонгук уже на ногах? Пак тут же поднимается на ноги, подходит к двери и выходит из спальни. В квартире всё ещё темно, длинный коридор кажется чем-то угрюмым и холодным. Только слабый просвет настольной лампы под дверью Чона придаёт видимую безопасность. Омега подходит к ней, мешкает на какие-то считаные секунды, прежде чем уверенно постучаться. Собрав всю волю в кулак, он слышит громкое «входите». Чимин проходит в чужую спальню, цепляя взглядом чуть ли не всю комнату целиком. Здесь абсолютно ничего нет: только широкая постель у окна, огромный зеркальный шкаф напротив и темный ковер под ножками кровати. Чонгук стоит боком к нему, у раскрытого шкафа с ослабленным поясом халата. Он поворачивает голову к Чимину, прежде чем развернуться всем корпусом. Взгляд карих глаз бесстыже и бегло изучает наготу, раскрытую из-под полов халата, пока черная бездна смотрит в ответ без каких-либо видимых эмоции. — Не спится на новом месте? — спрашивает Чон, опустив руки вдоль тела. Чимин поднимает взгляд к его лицу, преодолев легкий укол где-то в животе. Чонгук бесстыжий, знающий себе цену и бесконечно соблазнительный. Отрицать было бы глупо, а пугливо и стыдливо отводить глаза было бы бессмысленно, поэтому Чимин рассмотрел всё что хотел, даже если и непроизвольно. Омега после душа пахнет душистой водой и увлажняющим кремом, кажется, от него до сих пор исходит жар, а покрасневшая кожа и пылающие щёки только подтверждают рой глупых мыслей. — Не спится, — согласно кивает Пак и вновь опускает взгляд ниже положенного. Чонгук изгибает бровь, так и не сменив положения, чтобы прикрыться. Аккуратно подстриженные, темные волоски на лобке и мягкий, он бы сказал, красивый член. Выше подтянутый живот и еле заметно вздымающаяся грудь от дыхания. В прошлую их близость Чимин ничего не рассмотрел, только одно понял – омега очень тщательно следит за своим телом. — Я хотел бы исправиться и пришёл к тебе с предложением. Чимин вновь акцентирует внимание на лице младшего омеги, у того в черных омутах интерес. И да, он упустил тот момент, когда Чон сдвинулся с места, и оказался ближе, чем того требует ситуация. — И какое же? — интересуется Чонгук, разглядывая лицо старшего уже вблизи, рассматривая особенно позеленевший синяк на щеке и скуле. Аглия ощущается сладостью на кончике языка, и Чимин воспринимает это как согласие и готовность слушать его. — Хочу пригласить тебя на свидание, — Чонгук тут же фокусирует взгляд на его глазах. — Его у нас не было. Хотя стоило бы начать хоть с какой-то нормальности. Я тебе не обещаю дорогущего ресторана с арендованным залом... — По-моему, после того как я сходил с тобой за уличной едой, тебе должно было стать понятно: для меня это не принципиально, — бессовестно перебивает он Пака. — И то верно, — Чимин вдруг ухмыляется. — Тогда мне следует зайти за тобой к пяти часам? — Следует, — кивает Чонгук и подступает совсем близко, оказываясь в нескольких сантиметрах от лица омеги, облизывая и поддевая зубами нижнюю губу, но Чимин улыбается шире и делает короткий шаг назад. — Тогда будь готов к тому времени. — Ещё озвучь эти дурацкие правила свиданий, — сухо отзывается Чонгук, провожая темным взглядом старшего. — Зачем? Ты же их и так знаешь, — Чимин пожимает плечами, окидывает резким взглядом омегу и выходит из спальни. Оставляя их обоих без какого-либо удовлетворения от видимой близости. Сохранив только сумасшедшее напряжение.

***

Хосок просыпается посреди густой копны черных волос, глубоко тянет носом аромат выветрившегося шампуня и слегка отодвигается. Юнги лежит отвернувшись от него набок, кажется, всё ещё спит. Расслабленный и такой тихий, уместный именно в этой постели. Альфа медленно расплывается в улыбке, прикусывает губу и осторожно пододвигается ближе, прижимаясь и копируя положение чужого тела. Обнимает за талию и тягуче целует в плечо, заочно зная, что бета уже от этого проснется. Его сон всегда был чутким. — Доброе утро, — хриплым и низким голосом отзывается Юнги, слегка повернув голову к Чону, щурится и выглядит уютным с этими опухшими щеками, глазами щелочками и взъерошенной шевелюрой. Хосок вибрирует тихим мычанием и переходит легкими поцелуями от плеча к изгибу шеи. Бета уже ощущает недвусмысленную твердость позади себя, перехватывает руку альфы и переворачивается под ним, потянув к себе. Хосок устраивается между разведённых ног и с удовольствием толкается в промежность, проезжая вставшим членом вдоль всё ещё мягкого органа Мина, но ничего больше он себе не позволяет. Целует вязко, почти лениво в обе щеки и лоб. — У тебя снова гон приближается, — шепчет Юнги, обхватывая лицо Чона и заглядывая тому в глаза. — Угу, — урчит и ластится щекой к горячей ладони. Юнги на это озадаченно хмурится, беспокоится и всё же быстро облизав губы, озвучивает неприятную тему. — Это плохо, Хосок. — Нормально, я на подавителях, — протестует альфа и придавливает всем своим весом тело беты, ложась на него и утыкаясь носом в горячую кожу шеи. — Не смертельно. — Импотентом хочешь стать? — колко поддевает, на что Чон изгибает брови. — Это ты решил играть в здоровые отношения, неделю без секса, — Хосок быстро слезает с беты и укладывает голову на поджатый кулак, ложась на бок рядом. — Кстати, неделя ещё не прошла разве? — Я не об этом! — повернув голову, Юнги хмурится. — Тебе нужно тело омеги, и ты прекрасно об этом знаешь. — Не нужно, — Чон пожимает плечом и смотрит в упор. — Нужно! — Мин садится в постели и поворачивается к альфе. — Ты же знаешь, что я не против этого. Просто найди себе кого-нибудь на этот период. Моё тело не выдерживает, и я знаю, как ты из-за этого себя сдерживаешь… Юнги не договаривает, тяжелая ладонь альфы тут же прижимается к его груди, опрокинув обратно на постель и вот Хосок вновь сверху, перебираясь ладонью к шее, сжимает её, но не сильно. — Я не стану спать с другим омегой, не потому что религиозный или ещё что. У меня на них даже не встаёт, ясно тебе? — строгим голосом чеканит альфа, а Юнги удивленно расширяет глаза, притаив дыхание. — Я хочу всегда и везде тебя, твой мозг совсем отрицает это? Ты мне не безразличен, и когда я говорю об этом - это означает одну простую истину… — Нет, стоп! — Юнги вздрагивает и ладонями зажимает губы Чона, заметавшись испуганным взглядом по лицу над собой. Хосок на это хмыкает и послушно молчит. — Мой мозг не готов. Я ещё не проснулся… да. Мне нужно в душ! А потом на работу. Юнги юрко переворачивается под альфой и чуть ли не сползает с постели, Хосок садится и скалится в улыбке, а в трусах всё ещё каменный стояк. — Провоцируешь, солнышко, — рычит Чон, тяжело набрав в легкие воздуха. Его чертовски возбудила та святая простота и испуг в карих глазах. До чего же мило и непозволительно. — Неделя закончится завтра, — бросает Мин, вылетая из спальни. Хосок плотоядно улыбается и тянет носом воздух, ну до чего аппетитный и жадный.

***

— Я не понял, — шорох на том конце трубки заставляет Чимина отодвинуть телефон от уха. — повтори, он согласился сходить в парк аттракционов в такое время? И без охраны? Чимин поджимает губы, смотрит себе под ноги, топчась у массивных ворот в жилой комплекс, откуда ждет Чона младшего, и зачем-то советуется с Юнги. — Ну да. Это неправильно, да? Такие люди должны быть всё же с охраной? — Ну не совсем, — быстро отвечает Мин и что-то активно печатает в своём ноутбуке. — Чонгук никогда публичным не был, о нём только общая информация. Хосок сильно его оберегает и я, честно сказать, очень удивлен, что он его отпустил. Я всё ещё не рад, что вы…эм, подружились. Вы же не…ну, ты его не соблазнял? Чонгук ведь интересуется только альфами. — Я соблазнил? — машинально отвечает Чимин и поднимает голову, увидев несколько приближающихся человек. Тяжело сглотнув он моментально узнает среди них Чона-старшего. А сам Чонгук плетется сзади, и лицо его не предвещает радости. — С какой стати? — Я тебе верю, Чимин и ты это знаешь. Чонгук не тот человек, который должен быть в твоей жизни дальше протянутой руки, — голос старшего становится строже и Чимин хмурится, нервно отступая. Чоны уже почти рядом. — Мы просто друзья. Оказывается, друзей у него и не было никогда, — быстро отвечает омега и сжимает крепче телефон, не сводя взгляда с приближающейся делегации из охранников. — И тебя это не тревожит? Мы толком с тобой не говорили, увидимся дома, хорошо? — Да, хён, — Чимин кивает и сбрасывает вызов, пряча телефон в карман куртки. Отчего-то становится не по себе. Ворота открываются, и Чимин тяжело набирает в легкие воздуха. Хосок останавливается в нескольких метрах от него, Чонгук возводит глаза к нему и демонстративно шумно вздыхает, пряча руки в карманы свободных штанов, а короткий пуховик, застегнутый по горло слегка приподнимается. — Чимин, — омега на это становится чуть ли не в прямую планку, пока Хосок хмуро смотрит на него в ответ. — Чья была идея пойти без охраны? Чимин медленно шевелит губами, смотрит на Чонгука, на Хосока и пытается подобрать слова о том, что они вообще не думали об охране и сам Чимин вроде как не был против, но они точно не обговаривали это. — Ладно-ладно! — громко, нарушая повисшую тишину, подаёт голос Чонгук. — Моя это идея. Доволен? А теперь, можно мы пойдем? А эти головорезы пусть идут с нами! — Чонгук! — Хосок повышает голос и оборачивается к брату. — Охрана всегда была поблизости и тебя это ни разу не смущало, что теперь-то изменилось? Что за капризы? Чимин проглатывает вязкий ком в горле, от Чона-старшего веет таким холодом, что их безобидная прогулка обещает остаться даже не начатой. — Это мой первый выход помимо института или галереи, я и в парке-то не был ни разу, а эти, — мальчишка раздраженно кивает в сторону охраны, — будут видны за километр! Я хочу просто погулять и не думать о том, кто я и где нахожусь! Думаешь, я впервые без охраны хожу? Чимин чувствует нарастающую злость, аромат альфы щекочет нос, и Чонгук вот-вот отхватит нечто нехорошее от альфы, потому что Хосок явно обрастает яростью, делает короткий шаг к омеге, а рука дрожит. Чонгук смотрит упрямо ему в глаза с поразительным хладнокровием, а вот Чимин не выдерживает. Альфа бы точно ударил его, подойди он ближе. Хосок замирает и смотрит на чужое лицо перед собой. Чимин оказывается между ними очень быстро, позади даже слышно, как Чонгук не ожидавший этого судорожно вздыхает. Альфа замер с поднесённой рукой и ошарашенно смотрит на вставшего между ними омегу. Чимин почти не дышит, старается не надышаться ароматом альфы, но следующие слова он произносит уверенно: — Даже я понимаю, что Чонгук капризничает сейчас. Все его провокации направлены на вас. Не уподобляйтесь зверю, сила хороший мотиватор, но не в семье. Не между людьми, которые любят друг друга. Оттого, что Вы его ударите ничего не измениться, — Чимин приподнимает голову, когда видит, что Чон опускает руку. — Он будет продолжать действовать Вам назло. И да, я лезу не в своё дело, Вам виднее, можете ударить меня, если Вам станет легче. Но не делайте больно, тому, кто Вас любит и пока не умеет говорить о своих чувствах к Вам. Повисает тяжелая тишина. Хосок смотрит на Пака, изучает его лицо, молчит и, кажется, правда анализирует каждое сказанное слово. Чонгук позади шуршит одеждой, подходит ближе и сжимает запястье Пака. — Мы пойдём, пусть охрана будет рядом, — омега тянет Пака за собой, мягко, почти осторожно и всё это время смотрит на брата. Хосок просто кивает, хмурится и поднимает глаза на замерших охранников, даёт им молчаливый приказ и ещё какое-то время стоит сам на месте. — Тебе следовало извиниться, — сухо отзывается Чимин, перехватывая ладонь младшего и уверенно ведет его за собой вниз по улице, доставая из кармана телефон. — Извини, — Чонгук останавливается, и Пак поднимает голову. — Не передо мной, а перед братом. Я понимаю твою жажду свободы, но ты уже изначально не родился свободным, но даже в этой ситуации можно решить проблему, — всё ещё строго и холодно отзывается старший. — Я понял, — Чонгук смотрит на их сплетенные пальцы и вновь поднимает глаза к профилю. — Что ты делаешь? — Вызываю такси, оттуда поедем с твоим водителем, — пожимает плечами и быстро заходит в приложение. — Я не хочу быть потом виноват в твоём внезапном похищении. — Да никто меня не украдет, — Чонгук запинается на полуслове, потому что Чимин одаривает его холодным взглядом. — Ладно. Охраны и след простыл, но Чимин прекрасно понимает, что за ними уже следят. Интересно, а слежка за самим Чимином даже сейчас происходит? Омега зачем-то оглядывается и думает, что обычно такие люди маскируются среди прохожих. Интересно, его жизнь потянет на дешевый роман? Он почему-то ухмыляется своим мыслям и переводит взгляд на Чонгука. Тот стоит рядом и смотрит исключительно на дорогу, ладонь у него всё такая же холодная, но мягкая. Чимин сильнее сжимает пальцы и получает в ответ взгляд черных как ночь глаз. — Что? — Ты очень умный парень, Чонгук, не думал, что тебе свойственны глупые, детские выходки, — губы Пака непроизвольно складываются в легкую улыбку. — Ты оказывается такой человек-человек. Чонгук изгибает скептически бровь. — По-твоему богатые не плачут? Слишком примитивно даже для тебя. Я из такого разряда в твоём представлении? — Не знаю, — старший просто пожимает плечами. — Просто ты кажешься хладнокровным, рассудительным, а когда дело касается твоего брата, ты всё тот же мальчишка со своими чувствами и желаниями. Он вечно занят, а ты в его тени сидишь послушно. Это звучит очень грустно. — Твоё счастье, что я только тебе позволяю болтать так много и откровенно, — ворчит Чон и уводит взгляд. У Чимина в груди шевелится что-то мягкое, совсем неподвластное первому порыву. Он тянет руку, касается холодной щеки младшего омеги и развернув к себе, целует в щеку. — Спасибо, что слушаешь. Чонгук неподвижен, смотрит из-под полуприкрытых ресниц и ощущает теплую кожу старшего совсем близко. — Я слышал о забавном, немного глупом предположении: что один человек может стать погибелью другого, — Чимин замирает, касается губами чужой щеки и чувствует легкое объятье на своей талии. — Точно глупое, — шепчет в ответ Чимин и обнимает мальчишку за плечи, переводя взгляд куда-то в сторону. Чонгук елозит подбородком по вороту куртки старшего и устраивается там, просто чувствуя чужое тепло. Чимин второй человек в его жизни, от которого он ощущает ауру теплоты, но первый человек, при котором всё ещё страшно. Этот страх сидит где-то совсем глубоко, привычный, такой, который он всегда бережет и не позволяет впускать в свою жизнь никого постороннего. Он считает, что это уже привычка, а потому может немного заглушить это чувство. От Чимина не пахнет предательством, ложью и неискренностью. От Чимина пахнет омегой, которого он узнает из далекого детства, подобно лучу солнца. Аромат не может солгать. Он не может ошибаться. Такси подъезжает через пару минут, они садятся назад, и Чимин называет адрес самого большого парка аттракционов, а Чонгук с молчаливым любопытством смотрит в окно со своей стороны, всё ещё сжимая в своей холодной ладони чужую. Теплую и хрупкую. Аттракцион и правда выглядит огромным, ярким и безумно шумным. Всюду голоса и музыка. Чонгук идет следом за старшим, не выпуская его ладонь. Его немного напрягает такой ажиотаж вокруг, то тут, то там голоса детей, смех и голоса взрослых. Он осматривается вокруг, замечает чуть ли не каждую семью и останавливается позади Пака, пока тот что-то покупает. Взгляд блуждает по разнообразным постройкам, по веселящимся лицам и, в конце концов, останавливается на одной конкретной семье. Отец семейства сидит с мальчишкой лет пяти на коленях и широко улыбается, показывая ребенку что-то на небе, а стоящий рядом с ними омега улыбается и активно фотографирует их на свой телефон. Чонгук непроизвольно уводит взгляд туда, куда смотрят отец и сын и видит вроссыпь воздушных шаров в небе. Они все разноцветные, яркие и довольно крупные. Их разносит ветром и уносит всё дальше и дальше. Их это развеселило? Это должно казаться красивым? Чимин забирает билеты и поворачивается к Чону, видит его безэмоциональное лицо, обращенное к небу, и подходит ближе, замечая шары в небе. — Что-то не так? — осторожно интересуется, на что Чон дергает плечом и опускает глаза к нему. При ярком свете они выглядят ещё темнее. — Там семья, рассматривают их будто какое-то чудо. Почему? Вопрос застаёт Пака врасплох. Он бегло осматривается по сторонам и замечает альфу с ребенком сидящих неподалеку, всё ещё смотрящих в небо. Почему Чонгука это заинтересовало так? Он старается подобрать слова, облизывает губы и возвращает взгляд на Чона, который продолжает сверлить его взглядом. Ответ находится как-то сам собой. Потому что Чонгук всё ещё выглядит чужим. И каким-то не живым. Это задевает и самую малость пугает. — Потому что они радуются этим моментам, когда рядом любящие папы – это всегда ощущается по-особенному. Любая мелочь отличимая от повседневности радует их, они оставляют эти воспоминания в себе, чтобы было что вспомнить. И детям такого возраста свойственно всё ещё удивляться и радоваться всему, что они видят. Они просто сохраняют хорошие воспоминания. Чонгук поджимает губы, хмурится и скользит взглядом по лицу Пака, думает о чём-то, словно анализирует. — Ты и правда не был в таких местах, — заключает свои подозрения старший омега и ободряюще, мягко улыбается. — Отец не водил нас в такие места, мы вообще нигде не были кроме его кабинета или нашего дома, где по праздникам проходили элитные встречи всех его партнеров, — Чонгук кивает и переводит взгляд обратно к небу. Чимин осторожно касается его ладони, прежде чем задать ещё один вопрос. — Я даже школу не посещал, был на домашнем обучении. — А ваш папа? — Он всегда болел, — тут же отзывается младший, смотря на то, как шары отдаляются и становятся ещё меньше. — Ты… Чонгук, — зовет он осторожно, а Чон не может оторвать глаз, смотрит наверх, блуждая взглядом по шарам до тех пор, пока они совсем не теряются. — Ты очень напряжен, послушай, эй, посмотри на меня? Чонгук нехотя опускает глаза и смотрит на омегу, вставшего уже перед ним. — Просто сейчас не думай о том, чего у тебя не было. Сейчас ты здесь и только со мной, давай попробуй просто расслабиться. Познакомишься с этим местом, и мы сохраним пару моментов, хорошо? — Чимин заглядывает в черную бездну, пытаясь разгадать эмоции на её дне. — Ты был здесь со своим папой? — Чонгук заметно расслабляется, склоняет голову в привычном любопытстве. — Был, — на выдохе отзывается и впервые на губах печальная улыбка. — Был много раз. — И это твоё воспоминание? — Одно из многих, Чонгук. — Я могу навестить с тобой однажды твоего папу? — вопрос ставит Чимина в тупик, а Чонгук спешит добавить. — Я бы очень этого хотел. И я подозреваю, что встречу не того человека, которым я видел его в детстве. Но это одно воспоминание, о котором я помню сейчас. — Что? — еле слышно отзывается старший. — Твой папа был на некоторых встречах, с твоим отчимом. Давно, я ещё был маленьким, и он сбегал с тех вечеров, а мы с ним просто бродили по дому или в саду. Мне нравились те дни. Чонгук впервые улыбается уголками губ, и Чимин только разлепляет губы, чтобы что-то спросить, но на языке застревает сотня всяких вопросов: о чём говорили, каким был его папа с ним и почему Чонгук вдруг запомнил именно это? Совсем легкая ревность заколола под боком, но это было мимолетно и на доли жалких секунд. — Я бы хотел увидится с ним, потому что, если верить твоим словам: он — то самое хорошее воспоминание к которому бы я хотел вернуться. Рядом с ними образуется новая толпа прибывших, все шумные и веселые, закупаются билетами, а Чимин их не слышит. Смотрит на младшего и отчего-то на языке застревает горечь. Он не хочет, чтобы кто-то видел его папу. Он не хочет, чтобы ещё хоть кто-то приближался к нему, а застряв в этом деле, Чоны последние в списке, в случае поражения Чимина, но если он откажет, то оступится ещё на один шаг назад, а времени катастрофически мало. — Хён? — голос Чонгука пробивает из-под толщи воды, холодные ладони отрезвляют. — Хорошо, — Чимин кивает и смотрит на рядом стоящих людей. Из-под маски запахи притупляются, но такое резкое скопление альф рядом становится некомфортно, им сто́ит сдвинуться уже с места и отвлечься. — Думаю, я смогу тебя туда отвезти. Чонгук тут же кивает, позволяет горячей ладони снова ухватиться за себя и увести вглубь парка. Первым, что они посещают это океанариум, оба значительно расслабляются, когда разгуливают по коридорчикам, погруженных в монотонный, спокойный цвет. Никаких диковин они здесь не находят, просто молча разглядывают подводный мир, успокаиваясь. Чонгук очень долго стоит напротив широкого обзора на касаток, словно медитирует. Молчит практически всё время, Чимин понимает, что Чон сам держится за него, а потому наконец-то расслабляет хватку. — Она же не качественна и почти ничего не видно, — замечает Чонгук, когда Чимин буквально уламывает его на фотографию. — Дело не в качестве, зануда, а в памяти, — ерничает тут же в ответ Пак и прячет телефон в карман. — Тебе тогда не скину. — Эй, — старший быстро уходит вперед, и Чонгуку приходится тут же его нагнать. — Я не зануда. Чимин не находит слов, быстро опускает маску и показывает язык. Младший, до глубины души потрясен таким жестом и Чимина это вдруг смешит. Он неприлично фыркает, прячется обратно за маской и тихо хохочет. — Ты словно вылупившийся птенец в большом мире, — Чимин качает головой и тянет за собой на улицу младшего. — Это ты меня оскорбил сейчас? — Чонгук непроизвольно фыркает и кротко улыбается. — Да, — кивает старший и показывает на имитацию американских горок. — Когда я туда впервые сел, голосил так, что меня из Кореи в космосе было слышно. Так что мы пойдем туда. — Хочешь снова покричать? — поддевает Чон парня, на что получает колючий взгляд. — Кричать будешь ты! Омега тут же пропихивает мальчишку вперед себя и показывает билеты контролёру. Чимин несколько раз перепроверяет, как пристегнулся младший и маска явно не скрывает его беспокойства. — Ты побледнел, — замечает Чонгук, устроившись на своём месте. — Заткнись. — Если боишься, можешь подождать меня внизу. — Заткнись. — Серьезно, я не обижусь, — Чонгук откровенно потешается, улыбаясь широко. Чимин очень долго смотрит на него и опускает маску. — Заткнись, мелочь пузатая, — снова ёрничает и смотрит уже перед собой. — Всегда хотел употребить это словосочетание, теперь я понимаю Юнги-хёна, когда он так часто называет меня. — И как ощущения? — Чонгук заглядывает в лицо старшего. — Охренительно приятные, чувствую свою вла-асть, — голос старшего странно ломается, когда кабинки дергается и плавно движутся вперед. Чонгук предвкушает, что кричать будет точно не он. Американские горки точно подпитывают адреналином, частые скачки вниз и щекочущее ощущение внизу живота, заставляет затаить дыхание. Чонгук только пару раз издал возглас, но не от страха, от ликования. Чимин молчал, стиснув зубы, старался держаться молодцом, весь этот адреналин явно ему восторга не принес, но, похоже, глядя на Чона, оно того стоило. При очередном резком падении Пак почувствовал холодные пальцы в ладони, Чонгук улыбается и одними губами шепчет: «Не бойся, хён». Чертов поганец. Чимин закрывает глаза и мертвой хваткой вцепляется в ладонь. Адреналиновые мучения наконец-то прекращаются и Чимин на ватных ногах останавливается у перил, пока Чонгук поправляет одежду и разметавшиеся волосы прячет обратно в хвостик. Ему хватает совести не комментировать ничего из того, что произошло ранее, похоже, жертву старшего он точно оценил. — Я бы хотел туда, — Чонгук показывает на колесо обозрения. — Тебе нормально? — Нормально, там вид хороший открывается, — кивает старший и глубоко набирает воздуха в легкие. — А сколько раз можно прокатиться? — Сколько хочешь, некоторые по несколько раз делают круг, прежде чем выйти. Чонгук определенно выглядит довольным и согласно кивает, когда Чимин идет впереди. Младший явно выглядит живее всех живых, розовый румянец на щеках и живой огонь в глазах, то чего так не хватает в этом мальчишке. Они проходят в кабинку, и Чимин закрывает её, усаживаясь напротив Чона. Они молчат снова, и тишина ещё ни разу не казалась чем-то неуютным между ними. Чонгук осматривается, а Чимин просто сидит на своём месте и всё ещё отходит от недавнего потрясения, надеясь, что ему это воздастся каким-нибудь благословением. — Ты весь лохматый, — нарушает хрупкую тишину омега и Чимин переводит на него взгляд, тут же потянув руки к голове, расправляя выбившиеся темные пряди. — Можешь снять маску? Хочу нормальную фотографию. Младший осторожно перебирается к Паку и садится рядом, доставая свой телефон. Чимин снимает маску и поднимает глаза на экран телефона, где тут же камера фиксирует их лица. Чонгук придвигается немного ближе и в этот раз не выглядит хмурой версией себя. Чимина это приятно радует, и в какой-то степени льстит, что он оказался первым человеком, открывшим такую грань для этого нелюдимого мальчика. Фото сделано, телефон спрятан, а Чонгук всё ещё остаётся рядом, Чимин поворачивает голову к стеклу со своей стороны и просит Чонгука посмотреть тоже. Огромный город в вечернем огне пылает словно один живой организм. Увидеть такой простор оказывается очень приятно. Чимин смотрит каждый раз как в первый, и поэтому не сразу осознаёт прикосновения к своей щеке. Чонгук разворачивает его лицо к себе и заглядывает в глаза уже без озорного блеска на темном дне, а уже знакомой, засасывающей бездной. Они оба прекрасно ощущают всю интимность этой ситуации, и правила отходят на задний план. Потому что Чимин действует первым, опускает глаза на чужие губы и льнёт к ним в мягком, но требовательном желании. Чон зарывается пальцами в темные пряди и размыкает губы, позволяя углубить чужой язык, и задышать глубже. Чимин тянет его за ворот куртки, заставляет пересесть к себе на колени, и кабинка слегка дергается под ними. Молния тут же вжикает и Чонгук слегка прогибается в спине, когда чувствует чужие руки на своей талии, ощущая тяжесть и жадность горячих пальцев даже сквозь футболку. — Сделаем второй круг? — спрашивает старший, опаляя жадным и горячим воздухом губы, на что Чонгук плотоядно улыбается. — Можем, — облизывается быстро и целует в нижнюю губу, расстёгивая одним резким жестом куртку старшего, — не только два, а три или, может, четыре? — Вообще-то, — прерывая влажный поцелуй, — нас видят другие пассажиры. — Всё, что они видят, это то, как я сижу на твоих коленях, хён, и то недостаточно — улыбка сходит на нет и Чон цепляет руками за плечи Пака, плавно двинув бедрами, чувствуя, как у обоих твердеет в штанах. — Я подсмотрел за обзором. — Ты с ума сошёл? — с придыханием отзывается, стараясь прижать к себе непослушное тело младшего. — У меня нет сил терпеть, — Чонгук облизывается, всей ладонью проводит по лбу старшего, запрокидывая его голову назад и слегка привстаёт, затыкая глубоким поцелуем, лаская языком чужой, а затем обхватывает его губами и засасывает с удовлетворительным мычанием. Чимин хватается крепче за талию, забираясь пальцами под футболку, ощупывая узкую талию и перекатывающиеся мышцы живота от напряжения. Аглия становится утопичной, Чимин в ней захлебывается, возбуждение накрывает с головой, концентрируясь внизу живота, и взрывается подобно бомбе замедленного действия. Прикосновения становятся немного рванными, а Чонгук будто с самого начала подготовился, слегка скинул с себя куртку, оставляя её в изгибах локтей, отнекивается, что не замерзнет и ловко расправляется с пуговицей и молнией на джинсах старшего. То, что это будет грязно и совсем неаккуратно вылетает из его головы, пока Чон с опухшими и порозовевшими губами плотоядно облизывается, разглядывая в своих руках полувставший член старшего. Он быстро обхватывает мягкий ещё ствол и медленной фрикцией движется сверху вниз. — Ты определенно готовился — подмечает Чимин, поджав губы тихо замычал, опрокинув голову назад. — Конечно, не мог исключить этот вариант, — шепчет младший, склоняясь к уху старшего, когда они проезжали особенно низко, имитируя простые объятья, не забывая медленно сжимать кольцо на полностью вставшем члене. Запах возбуждения перемешивается с ароматом омег и становится подобно афродизиаку. Чонгука не слабо ведет, когда размазывает выделения по головке и чувствует крепкие ладони на ягодицах под курткой, а сладостные звуки от движения ладони по члену ласкает слух. Градус между ними повышается. — Ты серьезно? — шепчет будто в лихорадке, облизывая покрасневшие губы младшего. — О да-а, — скалится в улыбке и прикусив губу, тянет её, вызывая тихо шипение и сдавленный стон, когда быстро прокручивает ладонью, сжимая член ближе к основанию. — Там, в кармане, поищи… — Чёрт, — Чимин ругается, нащупывает боковой карман штанов младшего и достаёт оттуда пачку презервативов и пачку салфеток. — Серьезно… — Скажи, что тебя это не заводит, хён, — просит омега и ластится ближе с тихим мычанием, подмахивая бедрами, продолжая медленнее двигать рукой. Другой рукой он нащупывает пачку в руках старшего, утыкается лбом в его лоб и дрожащими руками вскрывает упаковку. Чимин кусает губы, хочет помочь, но Чонгук отталкивает его руки и сам с каким-то упоительным удовольствием растягивает резинку по его члену, любуясь в этом полумраке выступающими маленькими венками и опухшей головкой сквозь тонкую резинку. Окна в кабинке потеют, Чимин и сам испытывает невыносимый жар, без каких-то таблеток, он сам в трезвом уме позволяет произойти этому бесстыдству. Мягкие и свободные штаны младшего поддаются с легкостью, Чонгуку неудобно, приходится положиться на хватку старшего и взять бразды правления исключительно на себя. — Нижнее белье, проблема, — бормочет Пак в губы омеги, пока тот вновь льнет с поцелуем и пытается натянуть презерватив на свой член, чтобы не испачкать их. — Просто отодвинь, — шепчет и прикусывает кожу на подбородке. — Тебе будет… — Просто отодвинь и вставь свой член! — рычит младший, прикладывая немалых усилий, чтобы удержаться на ногах и не завалится всем весом в руках старшего. Чимин слушается, одной рукой придерживает поясницу, а другой кончиками пальцев тянет белье в сторону. Чонгук уже весь мокрый, смазки достаточно, чтобы аккуратно провести головкой по сжавшемуся колечку мышц и неторопливо протолкнуть головку. Чимин мычит, а Чонгук откидывает голову назад, вцепившись пальцами в чужие плечи. Сам насаживается, жмурится, но продолжает толкаться. Горячая волна накатывает по всему телу, и Чимин находит в себе силы, чтобы прижать младшего к себе рывком и толкнуться по основание. Чон несдержанно стонет и тут же утыкается лицом в куртку на его плече. Оба дрожат, но резко замирают, когда кабинка снова шатается. Чонгук двигается медленно, управляя всем процессом, держится крепко, мышцы ног сводит, но от этого не менее кайфово. Чимин целует его по линии челюсти, заглаживает любой дискомфорт, дышит тяжело, почти загнанно и старается подавить любой стон, потому что Чонгук двигается слишком хорошо и правильно. — Я… — черная бездна смотрит сверху и Чимина снова кроет, — никогда не занимался таким медленным сексом. — Это упрек? — Нет, это ахуенно, — Чонгук позволяет себе вольность в словах, перекатывая голову назад, закатывает глаза, продолжая двигаться в медленном темпе. — Тебе нравится, хён? Чимин любуется распаленным младшим на своих коленях, ограничиваясь в действиях, и старается дышать через нос, а самого потряхивает оттого, что внутри него влажно, узко и горячо. Джинсы обещают испортиться, определенно. В медленном, плавящем темпе Чон продолжает двигаться, слегка убыстряясь только тогда, когда насаживается особенно глубоко. — Ещё немного, — хриплым голосом отзывается Чон, искусав себе губы до бордовых подтёков, чувствуя, как сокращаются мышцы старшего и его всего будто подкидывает. Чимин переносит весь вес младшего на одну руку, которая держится за поясницу, а другой обхватывает его член. Мальчишка шипит и мычит сдавленно через плотно сжатые губы, продолжая двигаться с явным трудом. У Пака сводит низ живота от удовольствия, он вот-вот кончит, не выдерживая накатившей эйфории, а Чонгуку, кажется, мало. Кабинка снова скрипит и Чон, ухватившись крепче за плечи Пака, самую малость ускоряется, позволяя себе надрачивать быстрее. Пик удовольствия перекатывается словно тяжелым валуном, разбухает где-то в центре груди и рассыпается внизу живота, Чонгук еле сдерживается, чтобы не застонать в голос, он одним рывком насаживается особенно глубоко и быстро прижимается к старшему, прикусив того за шею. Чимин закрывает глаза, потому что перед ним плывут уже темные круги, он сжимает футболку в кулаке и слегка царапает кожу, когда напрягается и достигает оргазма, кончая внутрь. Приходится сообразить раньше и придержать основание презерватива и себе и Чонгуку, который обмякает в руках и загнанно дышит в болезненный укус, пока сперма толчками пульсирует внутри и в ладони. Они приходят в себя медленно, словно через дымку. Чимин выходит из младшего, пока тот морщится от дискомфорта и холодящей пустоты, сам же Чонгук пытается ухватиться за спинку сидения и слезть с его коленей. Ноги перенапряжены, ватные совсем. Наспех избавившись от презерватива, и натянув штаны, он усаживается рядом и помогает Паку, убирая улики и пряча их в салфетки. Чимин приподнимается, чтобы расправить закрутившийся пояс джинс, натягивает белье и непослушными руками застёгивает молнию с пуговицей. Влажные следы всё же остаются на светлой ткани, но, по крайней мере, их он может спрятать под пуховиком. — А ты переживал, что нас увидят, — тихо отзывается Чонгук под ухом, когда замечает запотевшие стекла. — Я был неправ, — со вздохом отзывается Пак и смотрит на младшего, который возится с карманами куртки и как ни в чём ни бывало поднимает на него глаза. Выдаёт его лишь здоровый, яркий румянец на щеках, и опухшие бардовые губы. — Как думаешь, какой круг? — омега проводит ладонью по стеклу. Они как раз спускаются. — Чёрт его знает, — Чимин застёгивает куртку и надевает уже маску, когда Чонгук останавливает его и льнет к губам в нежном поцелуе. — Спасибо, этот вечер мне запомнится и не только тем, что произошло сейчас, — Чонгук смотрит прямо в глаза и совсем слегка изгибает губы в улыбке. — Я рад это слышать, — мягко отзывается старший и целует Чона в верхнюю губу. Они выходят из кабинки, когда она ровняется с выступом, контролер только смотрит на них со стороны пока они направляются к выходу из парка, где их ждет знакомый автомобиль. Чонгук отходит к машине, просит водителя держатся поблизости и возвращается к Паку. Они проходят несколько метров, отдаляясь от шумного парка, прежде чем Чонгук нарушает тишину между ними: — Свидание удалось. На улице уже совсем стемнело и город обретает новую жизнь. Тело всё ещё странно расслабленно, а под кожей словно горит огонь. Чимин останавливается и всем корпусом разворачивается к младшему. — Я рад, — улыбается и осторожно касается привычной холодной ладони, — А теперь тебе пора. Чонгук молча кивает, опускает взгляд на их ладони и затем медленно отступает. — Тебя отвезти? — Нет, — старший отрицательно качает головой и с улыбкой провожает Чона до машины. Они переглядываются до тех пор, пока Чонгук не скрывается в салоне, и машина наконец-то трогается с места. На улице уже совсем темно, огни фонарей один за одним выстроенные в ряд и взгляд карих глаз направлен в никуда. Тело всё ещё горит, губы сводит и уголки опускаются, стирая улыбку, а зубы прикусывают язык. Чимин всё ещё смотрит в никуда, смывшиеся образы проезжающих машин и проходящих людей вокруг, шум и гул города медленно оседают в перепонках, возвращая в реальность. Дорога домой выдаётся очень долгой. Никаких такси или автобусных остановок, омега доходит туда пешком. Он просто дышит и смотрит перед собой, изредка цепляя взглядом случайных прохожих. Морозный воздух остудил жар, голову. И душу тоже. В квартире пахнет чистотой и только что заваренным растворимым кофе. Реальность рушится на плечи тяжелым грузом. Чимин разувается, вешает куртку и проходит в кухню, на ходу в который раз поправляя зачем-то свитер и распрямляя джинсы на бедрах. Юнги сидит за столом в шортах и футболке, уже чистый и по лицу видно, немного уставший. — Привет? — Мин поднимает глаза и опускает на поверхность стола кружку с кофе, рассматривая покрасневшую кожу от холода на лице омеги. Чимин натянуто улыбается, но выглядит вроде неплохо, бета провожает его взглядом до стола и делает ещё глоток горьковатого напитка без сахара. — Как поход на аттракционы? — его голос довольно тихий. — Он действительно там никогда не был, — Чимин укладывает руки перед собой, ловит взгляд старшего и судя по его сведенным бровям он чем-то обеспокоен. — Что с тобой? Что-то случилось? — Немного устал, а в целом неплохо, — омега пожимает плечами и зарывается пальцами в волосы, убирая их с лица. Юнги всё равно цепляется взглядом за его щёку и поджимает губы. — Почему меня не дождался? Мы бы убрались вместе. Юнги уводит взгляд, а пальцы сжимают бока кружки. — Инспектор может заявится в любой момент, Чимин, — внутри омеги что-то обмирает, но бета продолжает говорить с нажимом. — Твоя щека, — нервно проглатывает ком в горле, — может сыграть тоже не маловажную роль, и косметика уже не поможет. Он может прийти и завтра, и через неделю, и хорошо если через. И пока ты не накинулся со своими протестами, — Юнги снова поднимает глаза на младшего. — Тебя они будут слушать в последнюю очередь, я твой опекун и спрос будет с меня. Тебе так же придется вернуться к таблеткам, учет не велся долгое время, Мун шёл тебе на уступки, а для инспектора это будет лишний повод. Как видишь, подводных камней пока что достаточно. Я сегодня встречался с нашим адвокатом, и он указал на эти моменты, как первоначальная цель. Чимин молчит, смотрит в ответ и не находит, что ответить. — И по поводу Чонов, — Юнги вздыхает, нервно сжимает зубами нижнюю губу, прежде чем продолжить. — Они не будут нам великими помощниками. Я не публично встречаюсь с Хосоком, и возможно ли это в будущем, я не знаю. А защищаться нужно уже сейчас. — Хён, — Чимин пользуется минутной паузой старшего, но Юнги поднимает ладонь и заставляет молчать. — Я знаю, что ты скажешь. И я хочу воспользоваться нашим временем сейчас и поговорить откровенно с тобой, — видно бете этот разговор даётся с трудом и омега будто видит теперь перед собой другого человека. Юнги крайне редко позволяет себе говорить о наболевшем. — я ещё много чего не знаю о тебе, но мне достаточно и тех крупиц, о чем ты смог рассказать мне. И ты знаешь, я постараюсь быть с тобой рядом до самого конца, потому что у меня никого больше нет. Чоны – это лакомый кусок, не спорю и то, что я делю постель с их наследником высшая благодать, но и она имеет свойство кончаться. Юнги замолкает, а Чимин проглатывает вязкий комок в горле. — Хён, он ведь без ума от тебя. — Без ума, — тут же реагирует старший и ухмыляется. — Я знаю, но слышать об этом невыносимо. Рано или поздно мне придется делить его с кем-то другим. — Юнги поднимает руку и медленно, дважды стучит указательным пальцем по своему виску. — Так уж повелось, что моя голова работает вперед сердца. Я говорю с тобой сейчас откровенно и хочу той же откровенности от тебя. Предстоящий бой с Паком придется пройти не кому-то, а нам с тобой. Чон и так предоставил нам дорогостоящего адвоката и к чему я веду, ты уже понял? Чимин тянет носом воздух, прикрывает глаза и медленно кивает. — Твои отношения с тем мужчиной Кимом, затем странная увлеченность Чонгука тобой и внезапный разрыв с первым. Я не могу знать, что сейчас у тебя происходит, и за это я тебя не похвалю. Всегда считал актеров аферистами, — Юнги хмыкает, — и ты явно один из них. Я лишь хочу, чтобы ты был осторожнее с Чонгуком, это не тот человек с которым ты можешь остаться на всю свою жизнь. Он опасен, ровно на столько же насколько и его брат. — Он же ещё совсем юный, — Чимин озадаченно хмурится, когда поднимает глаза на старшего. — Ты тоже был тогда совсем мальчиком, Чимин, — упоминание о прошлом отдаёт глухим ударом под дых. Омега хмыкает, губы непроизвольно изгибаются в ухмылке. — Тот, кто находится в тени, того стоит остерегаться, нежели честного зверя. Чимин долгое время смотрит на Юнги, пока тот допивает кофе, вымывает кружку и выходит из кухни, пожелав спокойной ночи. Он ещё очень долго сидит на стуле под ярко освещенными лампами и смотрит в черный небосвод за окном, впиваясь взглядом в свой мутный силуэт отражения. Сжирающий свой хвост дракон. Образ безмолвной фигуры перед ним. Чимин закрывает глаза и опускает голову с вымученным вздохом. Плечи опускаются, а его ладони впервые мёрзнут.

***

Тэхён выглядывает из окна своего автомобиля на обшарпанное здание жилого дома где-то в одном из спальных районов. Сверяет адрес ещё раз и наконец-то выходит из машины. Подъездная дверь неприятно скрипит, затхлый и темный подъезд без лифта. Преодолев два этажа вверх, омега останавливается у двери с цифрой «9». Звонок не работает, он стучит достаточно громко и оглядывается по сторонам. За дверью слышатся шаги, неравномерные, будто бы человек хромает и стук чего-то тяжелого, прежде чем щелкает замок и дверь приоткрывается. В дверном проёме тянется слабая полоска света и затем виднеется часть лица молодого человека 27 лет, его подбородок усыпан щетиной, а взгляд темных глаз выглядит сонным. — Ким Гонсу? — уточняет Тэхён, замечая озадаченность во взгляде альфы. — Да? — Национальная разведывательная служба, третье бюро уголовного расследования, офицер Ким Тэхён, — омега разворачивает удостоверение, в глазах альфы будто бы расцветает бутон осознания. Он уже заочно догадывается по чью душу пришли. Чёрные зрачки скачут по строчкам, по фотографии, и возвращаются обратно к лицу омеги. — Ч… Чем обязан, офицер? — его голос надломано хрипит. — Пропустите? Альфа нервно облизывает губы, сглатывает сгусток накопившейся слюны и зачем-то обглядывает подъезд за спиной омеги. — Я один, если это Вас успокоит. Гонсу резко возвращает свой взгляд, странно валится в сторону и приоткрывает дверь. Тэхён видит, что тот на костылях, в мешковатой чёрной одежде и совсем взъерошенный. При таком обзоре омега теперь видит белёсый, неаккуратно зашитый шрам под подбородком, уходящий куда-то под ворот плотной толстовки. — Проходите, офицер. Полагаю, разговор будет долгим? Тэхён отрывает взгляд от шрама, смотрит в глаза парня и сухо кивает, прежде чем сделав шаг за порог душной квартиры. Дверь за ними закрывается и щелкает два замка, погружая лестничную площадку в полумрак.