Портрет Дракона

Человек зачат в грехе и рождён в мерзости, путь его — от пелёнки зловоний до смердящего савана. Роберт Пенн Уоррен

Michael Kobrin — Walls Глаза всматриваются в темноту, привыкают к тусклым отблескам с широких окон. Гуляющий сквозняк пробегает по ногам, а холод жжёт обоняние. Комната, погруженная во мрак, чудится необъятной дырой. Чонгук пробегает взором по профилю старшего, осторожно напирает и подталкивает сделать первые шаги, отпуская интимные объятья и лишая любой опоры. Чимин невольно проглатывает вязкую слюну и застывает на месте. Предвкушение накрывает с головой. Привыкая к темноте, рисуются более четкие очертания, и он различает в центре кабинета грузные темные формы рабочего стола, а за ним холодный и чистый камин, ощущение, что в этой комнате он уже давно оставлен без своего назначения. Это кабинет альфы, но здесь не ощущается живого присутствия. Чимин старается сдержать любопытства и подходит ближе к столу, замечая справа узкую полоску света. Дверь из кабинета ведет в другую комнату, возможно, в спальню. Слышно, как Чонгук обходит его, проходит вдоль длинного стола, ведя указательным пальцем по поверхности, затем останавливается у высокого кресла и садится в него. Чимин мажет взглядом по его лицу. В этом полумраке видит игривую ухмылку. Старший не озвучивает вопрос, Чон сам отвечает на него: — Скорее всего он уже ушёл, — он будто мурлычет, говорит тихо с легким хрипом в голосе и Чимин покрывается мурашками. Нечто странное повисает в воздухе. Будто бы он сейчас на раскрытой ладони и им любуются. А ещё этот свет в соседней спальне, но там тихо, ни шороха, ни малейшей тени. Кабинет словно в вакууме. — Подойди, пожалуйста. — Просит Чонгук и слегка отодвигается в кресле. Чимин облизывает сухие губы, опускает взгляд в попытке унять предвкушающее сердце, встреча не состоялась и, может быть, это к лучшему. По крайней мере, альфа в стране и точно где-то в доме. У него будет возможность это проверить, ведь всё складывается слишком хорошо. Сделав несколько шагов в обход стола, омега оказывается перед Чоном, игнорируя его проникновенный тёмный взгляд. Чонгук протягивает руку, поддевает мягкие пальцы Пака, приятно ласкает своей прохладой, перехватывает полностью ладонь и тянет на себя. Чимин напряжен, но поддаётся, подходит ближе и становится между разведенных ног младшего. В груди набухает волнительная опухоль и отяжеляет вздох, потому что Чонгук с шумом втягивает воздух, зарываясь лицом в живот старшего, тут же укладывая ладони в изгибе его талии. Напряжение каменеет в мышцах, Чимин смотрит на волнистую макушку и не шевелится. Хочется прикоснуться к голове, к волосам, просто уложить ладонь и аккуратно сжать, указать, что он рядом и никуда не денется. Это прикосновение Чонгука странное, волнительное и слишком трепетное. Он дышит в плоский живот, опаляет кожу горячим дыханием сквозь тонкую ткань рубашки. Вдыхает аромат сандала и ведет кончиком носа выше, под солнечное сплетение, Чимин молча наблюдает за ним, ощущая себя загнанным от переизбытка чувств. Они посреди кабинета одного из самых влиятельных мужчин страны, который явно строгих порядков и точно не оценит увлечения сына, если застанет их здесь. А может быть мужчина и вовсе в той самой спальне, рядом с ними, в нескольких шагах за стеной, просто отдыхает, а они здесь. Чонгук медленно поднимается на ноги, не отстраняется, ведет осторожно вверх, обнюхивая и дыша полной грудью, у Чимина руки и ноги покрываются мурашками, когда младший встаёт и замирает в районе ключицы. С губ срывается нервный выдох и губы Чона вновь улыбаются, они ведут невесомо вдоль плеча и останавливаются у заветной полоски на крепкой шее. Он видит, как Пак тяжело проглатывает, как трепещут ресницы на полуприкрытых глазах, как шевелятся губы, произнося тихо, но твердо и с укором, его имя. Он пытается отступить, но Чонгук держит крепко, поддевает губами чокер и тянет на себя, шумно втянув воздуха через рот. Чимин замирает, перехватывая руки младшего за плечи, и отводит немного голову в сторону. Тишина между ними обрастает колючим возбуждением, где ни тот ни другой не делает большего. — Хён, — еле слышно просит, выпуская ткань из зубов и мягко целует под мочкой уха. Перебираясь пальцами под лопатки, давит, прижимает ближе. — Ты так много держишь в себе, будто бы боишься, что может пойти что-то не так. В тебе так много недосказанности… — Чонгук опускает одну руку, почти невесомо ведет по бедру старшего, продолжая нашептывать словно дьявол, — ты мой гость, и никто, слышишь, никто не смеет сделать тебе плохо. Никто не посмеет даже косо посмотреть на тебя. — Рука перебирается с бедра вверх, так, словно мальчишка просто наслаждается изгибами тела в своих руках, ведет вверх по рукам, плечу и укладывает раскрытую ладонь на заднюю часть шеи, вызывая в старшем судорожный вздох, а другая рука мягко скользит к пояснице. — Ты так строг, холоден и сдержан со мной. Я тебя обременяю чем-то? Мне казалось, что мой статус тебя не волнует. У Чимина горит кожа в том месте, где так удобно пристроился младший. — Так и есть, — хрипло отзывается Пак, из-за длительного молчания голос его подводит. Он немного поворачивает голову в сторону Чона и тот наконец-то отстраняется на несколько жалких сантиметров, чтобы взглянуть прямо в глаза. — Твоё положение здесь ни при чём. — Тогда, что я делаю не так? — вкус дыхания отдаёт недавно выпитым спиртным, каким-то сладким фруктом в закуске и той самой ноткой травяной кислоты, которая неожиданно для самого Чимина и взволновала его несколькими минутами ранее. Он не ошибся. Чонгук сидит на чём-то и с завидным постоянством, как и почему он не заметил этого раньше. Почему в таком юном возрасте? Чонгук непохож на взбалмошного подростка, у которого гормоны и вседозволенность взбунтовались в крови. И почему он вообще об этом должен беспокоиться? Сейчас мальчишка желает лишь одного, а Чимин медлит. Он постоянно медлит и не помогает себе в привязке парня к себе. Палец младшего поддевает тонкую полоску чокера, и взгляд останавливается на пухлых губах, старший машинально облизывается, смотря на него. А Чон вдруг улыбается, склоняется и целует в шею, вязко и влажно. Чимин подставляет шею и глубоко вдыхает, когда Чонгук неожиданно отступает, старший даже слегка пошатнулся от внезапной потери опоры и…теплоты от чужого тела. Позади слышатся шаги, Чонгук поворачивает голову на звук за дверями, а Чимин видит на пороге Хосока. Свет ярко освещает кабинет. Сердце точно пропечаталось между ребрами, там и застряв. Это всего лишь Хосок. Мужчина смотрит на двух омег, переводит взгляд на самого младшего и по его лицу видно, что тот рассержен. Его взгляд на доли секунд падает на соседнюю дверь, Чимин замечает это. — Что вы здесь делаете? — строгость и раздражение сквозит в голосе альфы. Он в упор смотрит на Чонгука. — Хотел познакомить Чимина с нашим отцом, — Чонгук безразлично отводит взгляд и пожимает плечами. — Познакомил? — альфа говорит с нажимом и еле различимой тревогой. Чимин отрывает свой взгляд от него и смотрит на младшего омегу. Между братьями повисает неловкая пауза и зрительный контакт. Чонгук в миг преображается, не уступая в тяжести темных глаз. — Не успел, — разительный контраст в голосе: от ласки до тотальной беспристрастности и хладнокровия. — Ты меня с ума свести хочешь? — сквозь зубы цедит альфа, резко наступая к ним, останавливается и переводит взгляд на Пака. — Чимин, выйди. Нам нужно поговорить. Чимин бросает взгляд на Чона и встречает там незаинтересованность сложившейся ситуацией, мальчишка просто плюхается в кресло и вздыхает так, словно и правда приготовился слушать очередное дурацкое нравоучение взрослого. — Ничего не произошло, успокойся, — довольно резко и неожиданно выдаёт младший омега, упираясь локтями в стол, словно это его законное место. У Чимина волосы зашевелились там, где их, вроде как, и не было. Он уже порывался на выход, но замер в метре от альфы. От Хосока же исходит странный жар. У мужчины напряжены черты лица, он странно выдерживает паузу, без попытки приструнить мальчишку. — Лиман! Бархат и мягкость как рукой сняло с младшего омеги. Пак с ужасом отмечает резкое появление того самого мужчины, который всюду следует за семьей. Откуда он тут взялся так быстро и по первому зову в этом огромном доме? Тот делает ровный поклон и выпрямляется по струнке, глядя прямо на Чонгука. — Выдели спальню для Чимина, — указывает младший и затем только расслабленно откидывается в кресле. — Гостей тоже пора выпроваживать, мы все устали за сегодняшний вечер. — Слушаюсь, господин Чон, — ровным голосом отзывается мужчина, делает поклон, кидая короткий взгляд на Пака, намекая идти за ним. Чимин послушно юркает следом, слыша ещё шаги рядом, похоже, Хосок не остался с братом, он вышел сразу же следом и направился к лестнице вниз. Лиман ведет его в другую часть дома, тут светлее, явно обжит каждый уголок и здесь гораздо теплее. Будто бы дом поделен на две части, одна: холодная и почти пустая, а другая пахнет уютом и теплом. Спальня оказывается небольшой, но уютной, в теплых оттенках коричневого. Мужчина оставляет его одного, пожелав спокойной ночи, быстро ретируется. Этот парень явно лучший сотрудник у Чонов. Чимин озадаченно пялится в пустоту коридора, собирается прикрыть дверь, когда замечает приближающегося Юнги. Бета, на перевес с сумкой через плечо, быстрым шагом приближается к нему. Молча заглядывает в комнату и проходит внутрь. — Я посплю у тебя, — то ли спрашивает старший, то ли утверждает, бросая сумку на прибранную постель и плюхается рядом на мягкий матрас, оставив после себя алкогольный выхлоп. Юнги уже успел на кидаться за здравие, несмотря на то, что он якобы на работе. Омега закрывает дверь и подходит к Мину. — Хосок собирается уехать по делам, — отмахивается и широко зевает. — Злющий как чёрт. Оно и к лучшему, наверное. Я бы не пережил его гон в таком состоянии. То, что у Юнги развязывается язык под градусом, Чимин прекрасно осведомлен. А потому пользуется этим без капли совести не подозревая даже о том, как пожалеет об этом. — А если попадётся под горячую руку хорошенькая омега? — омега с любопытством разглядывает старшего и садится по другую сторону кровати. Юнги поджимает губы, хмурится и как-то слишком тяжело вздыхает. — Даже думать не буду. Отстань. — Ты же вроде как был не против, сам гов… — Чимин, — как-то умоляюще и даже попрекая. Бета переводит взгляд на Пака всё ещё сжимая губы. — Пожалуйста, одно дело сказать об этом. А другое — думать. Похоже омега полоснул по больному, сам того не подозревая. Старший всегда был убедительным и уверенным, а сейчас он будто уязвлен, и таким он видит его впервые. Им просто не удавалось подловить друг друга в такой ситуации. Чимину становится не по себе. Неприятно сжимается сердце, отодвинув сумку, подсаживается ближе к Мину. Тот сидит неподвижно, опускает голову и тяжело вздыхает. Теребит большой палец левой руки и смотрит куда-то в пол. Он определенно слишком пьян, да ещё ведь и держался уверенно на ногах. — Хён? — аккуратно касается предплечья и сжимает в поддержке. Юнги просто кивает и мычит в согласии. — Нормально всё. Я просто устал слушать треп расфуфыр, — лениво отзывается он, — ещё и подготовить статьи надо, обрисовать какие они все положительные, сердечные и добропорядочные. — Тебе надо отдохнуть, — Чимин вздыхает, легко дергает старшего за пиджак, помогает снять его и затем стаскивает обувь, присаживаясь у ног. Юнги беспрекословно слушается, он слишком неуклюж сейчас. Омега вскидывает взгляд на него и видит, как у того щеки наливаются нездоровой краснотой, лицо краснеет, рот напряженно сжат, а глаза подозрительно блестят. Опешив, Пак замирает и во все глаза с тревогой пялится на старшего. — Хён? Что такое? — старается говорить, как можно тише, осторожно. — Вот, что он… Что он прицепился ко мне?! — Юнги поднимает глаза на омегу, как на единственную надежду вытянуть оттуда все ответы. — Ну, трахались мы, как кролики поначалу, получал я деньги и было все заебись. Вот какого хера он не отвалился, когда была возможность? Зачем вот это всё?! — Юнги вскидывает руки, намекая на окружающее. — Дырка у меня, как и у всех! Нет! Не как у всех, не такая выносливая, точно! Чимин пораженно смотрит на хёна, совершенно не имея понятия, что делать, как реагировать. Юнги ворвался сюда с пьяными откровениями. Он понятия не имеет, что делать с этим человеком, который, казалось бы, был выкован из стали и неприступности. Весь образ рассыпается на глазах и Чимин ощущает странное удовлетворение от этой откровенности, но в то же время непонятный страх, не имея понятия как он может помочь. Они, ведь, единственные друг у друга, иначе быть не может. Чимин зависит от него, он любит его по-своему, он не может без него и только Юнги безупречно справлялся с ролью помощника. Омега сжимает колени старшего, давая понять, что он рядом и готов слушать. Юнги совсем раскисает, горбится и опускает низко голову. Слёз нет, но он на грани. — Я видел, как он смотрел на Тэхёна, — говорит старший, а Чимин с непрекращающимся ужасом внутри замирает. — Этот ведьмак любого очарует, и ты оттуда же. Смотрите на него с благоговением… Полноценный, здоровый омега без изъянов, конечно же, он привлечет такого, как Хосок. Допизделся я, блять, — бета поднимает глаза, и у Чимина всё обрывается вниз. Крупные, горькие слезы на этих щеках выглядят слишком чужеродно. Он лишь сильнее сжимает колени старшего, подбирается ближе и разлепляет губы, чтобы хоть что-то сказать, но почему-то пока не получается. — Молчишь? Я сдохну, если узнаю об его измене, Чимин. Меня разорвет к чертям собачим. — Этого не будет, — горячо шепчет омега, быстро замотав головой в отрицании. Он быстро опускается на свои колени, подбирается ближе между чужих бедер и обхватывает лицо старшего в ладони. — Он готов представить тебя публике, он полностью очарован тобой, хён… Юнги улыбается сквозь слезы. — Природа всегда берет своё. Так что, хер с ним, — Юнги убирает руки Пака и фыркает. — Или хер со мной. Чимин сжимает кулаки, приходится подняться на ноги, потому что бета уже взбирается на кровать и падает на подушки, скрестив руки на груди, подгибает ноги ближе под себя. Омега растерянно смотрит на эту картину, обходит постель и вглядывается в чужое лицо. Глаза закрыты, лицо будто бы расслабилось, но тот не спит, чувствуется по напряженным рукам и грузному дыханию. — Хён, давай поговорим? — просит младший и садится рядом, касаясь плеча беты, когда слышится стук в дверь. Чимин оборачивается на звук и слышит грубое почти неразборчивое: «я сплю» от Юнги. Дверь в эту же секунду приоткрывается и на пороге появляется Хосок, уже одет в верхнюю одежду. Альфа быстро оглядывает спальню своим хмурым взглядом и натыкается на поднявшегося омегу. — Он, эм, спит уже, — тихо рапортует и быстро отступает в сторону, потому что альфа уже оказывается рядом. Хосок опускает взгляд на уткнувшегося Мина в подушку и стоит так несколько минут. Поджимает губы, тяжело набирает воздуха в легкие и выдыхает. Будто бы сам что-то хочет сказать или вовсе содрать бету с постели и уволочь прямо сейчас за собой. Но ничего не происходит. Альфа бросает взгляд на Чимина и просто выходит из спальни. Порой взгляд Чона старшего вводит в холодный ужас, прямо как сейчас. — Тебе нравится провоцировать быка? — замечает Пак, когда Юнги переворачивается на другой бок так и не раскрыв глаза. — Оно само собой получается, — Юнги дергает плечом, — да и ничего хорошего не выйдет из меня сейчас, — ворчит всё ещё в подушку, пока Чимин, тоже не раздеваясь, забирается в постель, — я ж под пьяную дудку сначала пизжю, а потом думаю. — Ты вообще разговариваешь как австралопитек, — Чимин фыркает и устраивается лицом к лицу к старшему. — До сих пор не понимаю, как ты пишешь все эти вещи. — Талант не проебешь, — Юнги открывает глаза. — Господи, — омега широко улыбается. — Ты ужасен, я хотел поговорить с тобой серьезно, а ты всё как обычно испортил. — Знаю, умею, практикую, — бета быстро вытирает щеки и улыбается в ответ. — Ты, это, забудь, что я тут ревел. Я в порядке, это минутная слабость. — О том, что ты не перенесешь измену — тоже минутная слабость? — Чимин прекращает улыбаться, заглядывает в глаза старшего, а тот, избегая контакта, смотрит куда-то ему на уровень груди. — Ну, пострадаю час другой. — Или год другой. Юнги с укором вскидывает взгляд на омегу, но Чимин быстро пододвигается ближе и утыкается своим лбом о лоб старшего. — Что-то мне подсказывает, что и в этот раз твой альфа не взглянет на омегу. Сколько их таких было, и этот пройдет мимо, — переход на утешающий шепот и на губах старшего проскальзывает слабая улыбка. — А ты? Что у тебя с Тэхёном? — Юнги прикрывает глаза и просто наслаждается теплом чужого присутствия рядом. — Вы вроде расстались, но оба странно себя ведете. — Сильно заметно? — шепчет в унисон старшему и почему-то задумывается о том, а что видит со стороны Чонгук? — Ну у тебя, если, морда кирпичом, то он выдаёт себя с потрохами. Сегодня на вечере буквально не сводил с тебя взгляда, особенно, пока ты танцевал с Чонгуком. Что-то приятное и тревожащее зашевелилось внутри омеги, но он тут же откинул от себя эти чувства и глубоко вздохнул. — Ничего между нами, — делает паузу, прежде чем продолжить, — нет. Юнги поджимает губы, слабо кивает и прикрывает глаза, расслабляясь всем телом. — Не влюбляйся, Чимин, — говорит старший всё ещё с закрытыми глазами. — Не влюбляйся так сильно. Наставление дерьмо, но какое есть… Омега на эти слова молчит, жмется ко лбу беты и не понимает, что чувствует, когда слышит эти слова. Дыхание Мина становится совсем тихим, а поза смягчается. Он засыпает сразу же, оставляя Чимина наедине с собой. Аккуратно пошевелившись, Чимин переворачивается на спину и смотрит в белоснежный потолок, где всё ещё ярко горит свет. Он знает, как любить. Становится некомфортно, Чимин прикрывает глаза и трет ладонью лоб. Он знает, как любить папу. Как любить Юнги. И на этих людях круг замыкается. Ему было больно от предательства Тэхёна, но сравнимо ли это чувство с той самой любовью? Мысли отвлекает приглушённый лай собак во дворе. Переведя взгляд на зашторенное окно, омега прислушивается. Лай не звучит агрессивным, он поднимается тихо с постели. Подходит к окну, отодвинув одну половину тяжелых штор, и смотрит вниз на двор. Две собаки вьются возле фигуры человека, утыкаются в его ладони, не переставая безумно вертеться вокруг. Чимин узнаёт Чонгука, мальчишка присаживается возле них и собаки тут же успокаиваются, садясь перед ним высунув языки. Одна всё же не выдерживает, поднимается обратно на ноги тут же размашисто лизнув омегу в щеку. А Чонгук теребит пса по голове и улыбается. Чимин присматривается и еле дышит, смотря на то, как Чонгук улыбается и дразнит счастливых псов. У него улыбка красивая, непосредственная, нежная. Может ли она что-то скрывать? В голове всплывает образ Хосока, в этом мужчине чувствуется власть, опасность и сила. В сравненьях с другими омегами Чонгук особенно молчаливый, без надменности в жестах и во взгляде. Он не крутит носом от обыденности, даже испытывает здоровый интерес к простым вещам, чего не скажешь о других, похожих на него из того же слоя общества.

***

— Почему? — молодой санитар хмурится и поджимает губы. — Есть какие-то нарекания? — Нет конечно, Чонсок, всё хорошо, — главврач качает головой и улыбается как можно мягче. — Тогда почему у меня забирают моего пациента? — альфа искренне не понимает. — Пациент Пак сейчас проходит реабилитацию, ему необходим другой уход и много упражнений. Вы лучше меня об этом знаете, поэтому я выбрал для него другого сопровождающего, с более высокой квалифицированностью в своём деле, — мужчина плавно ведет пальцами по аккуратно выстриженной бороде, сохраняя на лице мягкую улыбку. — Он ещё даже первый этап восстановления не прошел, ещё рано… — Ох, Вы, видимо, успели к нему прикипеть за столь долгий срок, Чонсок, не переживайте, — кивает мужчина и поднимается со своего места. — Я со всей ответственностью заявляю: за ним будет самый лучший уход. А пока, эти два дня продолжайте свою работу в прежнем режиме, чуть позже, я сообщу, к кому Вы переводитесь. Альфа понимает бессмысленность своих протестов, он поднимается со своего места, делает поклон и покидает кабинет. Яркий больничный коридор сохраняет покой и тишину раннего утра. Чонсок отходит от кабинета на приличное расстояние и сворачивает к лестницам. Достав мобильный из кармана брюк, и набрав знакомый контакт, он останавливается у окна, предварительно осмотревшись по сторонам. На том конце звучат долгие гудки, прежде чем раздаётся хриплый голос абонента. — У аппарата, — звучит не разборчиво на выдохе. — Хён, привет, — в ответ молчание. На том конце абонент отодрал трубку от уха и с прищуром уставился в экран телефона, перечитывая несколько раз имя контакта. — Чонсок? Что случилось? — бодрость в голосе пробивается почти сразу. — Ничего критичного, но меня только что огорошили новостью, — альфа нервно цокает языком и смотрит на дверь этажом выше. — К Сонха хотят приставить другого смотрителя, в связи с его реабилитацией там нужен другой специалист. — А такое бывает? Я думал, ты с ним будешь на постоянной основе. Подожди, — слышится шорох и голос резко сбавляется на шепот. — Теперь говори. — Редко, но бывает, в случае с Сонха это было ожидаемо, его же лечение теперь спонсируют, конечно, процесс прошёл быстрее. — Что значит, спонсируют? — вопрос застаёт альфу врасплох, он хмурится и озадаченно смотрит себе под ноги. — Ты не знал? Чимин ничего не говорил? — Я вообще об этом первый раз слышу, что это значит? Кто спонсор? — голос приобретает напряжение и почти переходит на тональность выше. — Он анонимный, Чимин в курсе должен быть, он же приходил в последний раз и присутствовал на процедурах. Я думал ты в курсе, — Чонсок теребит пуговицу и кусает верхнюю губу. — Что за херня, — звучит усталый вздох. — Ладно, я понял тебя. Никаких странных посетителей не было? Альфа сосредоточенно жует губы и отрицательно качает головой: — Нет, никого такого не было, вроде как. Один странный мужик был на территории клиники, но он обознался, побродил по территории и потом уехал. — Ясно. А что-то знаешь о новом смотрителе? — Пока ничего, Чимина должны будут уведомить и представить ему, так что ждите звонка. Мне дали пару дней. Я… Я не хочу отдавать Сонха кому-то другому, — Чонсок прячет руку в карман и устало вздыхает. — Так, я этого не слышал, влюбленный птенчик, — человек на том конце улыбается и тем самым заражает улыбкой и альфу. — Уверен, ты найдешь возможность коротких встреч. Ладно, я пойду надирать задницу одному малолетнему омеге, а ты держи меня в курсе. — Хорошо, хён, до связи, — Чонсок завершает вызов и быстро спускается на два этажа. О его негласных чувствах к старшему омеге знает только Юнги и более не одна душа. Чонсоку двадцать семь, ему бы жить на всю катушку вне стен больницы, встречаться и влюбляться каждый раз как в первый. Но как-то так получилось, что сердце сжимается при виде одного омеги. По началу это показалось коротким помутнением, помешательством на почве жалости и сострадания, но чем больше он узнавал Сонха, тем крепче влюблялся. Омега был воплощением невинности, слепой преданности и бесконечной благодарности с тихим и кротким характером. С мягкой улыбкой и бесконечно красивым глубоким взглядом светлых глаз. Чонсок знал историю этого омеги, знал от начала до конца. Они с Юнги знакомы, кажется, вечность. Он рос чуть ли не глазах Мина, пока они жили по соседству и пока их не свел центр волонтёров, где Юнги проводил почти всё свободное время от работы. Там-то они и услышали о семье Пак. Юнги не удавалось встретиться лично с мальчишкой, пока они случайно, наверное, по воле судьбы не встретились в той маленькой аварии, которую устроил мальчишка по своей невнимательности. С тех пор Мин и поручился своим опекунством, пока родитель мальчика находился в больнице. Как именно, Сонха оказался там с такими травмами до сих пор остаётся большим секретом и для Чонсока, и для Юнги. Они просто решили остаться рядом и помочь. — Доброе утро, — тихо отзывается альфа с улыбкой, проходя в палату, где Сонха уже давно не спит. Омега бросает взгляд на дверь и откладывает книгу на живот, улыбается, уже хороший признак. — Даже с твоей улыбкой, видно, что оно не совсем доброе, — тихим и бархатным голосом отвечает омега, провожая взглядом альфу до стула, который тут же пододвигают к постели. — Раскусили, — альфа пожимает плечами, садится совсем рядом и по привычке поправляет складки одеяла, но омега аккуратно касается его ладони и тот замирает. — Что-то случилось? Чонсок вглядывается в глаза Пака и мешкает с ответом, затем нервно облизывает губы. — К Вам хотят приставить другого специалиста, того, кто специализируется на вашей реабилитации. Сонха смотрит в ответ и затем слабо кивает: — Было ожидаемо, тебе не удалось узнать, от кого поступают деньги? — Нет, анонимность полная, — Чонсок накрывает второй рукой ладонь омеги и заглядывает в поникшее вдруг лицо, — а вы не спрашивали сына? — Я даже смотреть на него не могу, Чонсок, — голос старшего омеги обрывается на хриплом шепоте, и альфа понимающе сжимает тонкую ладонь. — Мне невыносимо…мой Чимини, столько всего делает, а я ничего. Он видел меня с худших сторон. А я даже взглянуть ему в глаза не могу. Не могу спросить, как там мой сынок поживает, что у него болит, чего он желает. Что у него на душе. Этот невыносимый стыд и ущербность, где я должен ухаживать за ним, беречь его, а мы поменялись ролями и это совершенно неправильно. Неправильно, Чонсок… Сонха облокачивается обратно на подушки и прикрывает глаза, стараясь выдохнуть ровнее. — Он делает это только потому что очень любит Вас, — альфа старается удержать ниточку разговора. — Но на что он идет ради этого? — омега открывает покрасневшие глаза, сжимает побледневшие губы. — Я даже не могу связаться с его психотерапевтом, чтобы понять динамику, потому что сам нестабильный. И это убивает! — У него отличный опекун, уверяю Вас, Мин Юнги очень хороший человек, и он старается для вашего сына. — Знаю, — кивает омега, прислоняя к губам свободную ладонь. — Мне столько раз хотелось увидеться с ним, поблагодарить, но это невыносимо. Ужасное ощущение беспомощности и чувства зависимости. Имею ли я права вообще что-либо говорить или делать? — Сонха, — первый порыв альфы, он пододвигается ближе, пересаживаясь на матрас. Крепче сжимает обе ладони старшего омеги и греет их в своих руках, всматриваясь в небесные омуты. — Я знаю, знаю, как Вам трудно и нестерпимо стыдно, это чувство самое ужасное, но вы всё ещё остаётесь его папой. Единственным и родным человеком, он ваша кровь и плоть, он ваш без остатка, и он примет и будет принимать Вас любым. Всегда. Он всегда будет выбирать Вас! Пойдите ему навстречу. Поговорите с ним, вы заслуживаете его и его любовь к Вам! Омега смотрит в глаза молодому альфе и молчит. Все слёзы были уже давно выплаканы, а сердце уставшим органом с тяжестью отбивает свои удары, словно оно работает на остатках топлива. Словно он вместе с Чимином всё ещё застрял в той детской комнате, под покровом беззаботных дней, с погремушкой в руках из колыбели. Словно все последующие дни испорченный фильм и фальшивая реальность, закрытая в холодных вечерах. А грязная реальность дышит в затылок и холодит кровь в жилах, вызывает зуд и вечное омерзение. Он так сильно ненавидит это всё. Так сильно.

***

— Когда ты собирался мне сказать об этом? — Юнги не унимается, ястребом следит за резкими и прерывистыми действиями Чимина, который пытается расправить мятую одежду после сна. — Что за спонсор? Во что ты ввязался? — на последнем вопросе голос Юнги становится тише с предосторожностью, что их могут услышать. Юнги, после новости о спонсоре, проснулся моментально и следом выдернул мальчишку из сна. — Никогда, — Чимин беспощаден и Юнги хочется кричать в ответ, когда мальчишка, стоя у зеркала хладнокровно выдаёт эти слова и смотрит в отражение старшего позади себя. — Чимин я отвечаю за тебя, откуда столько секретов на нашу голову? — бета подступает ближе к омеге, заметавшись взглядом по его лицу в отражении. — Что-то плохое произошло? Ты же можешь мне рассказать. — Не вмешивайся, — звучит холодно и отчужденно, Юнги не по себе. — Что? — на выдохе и совершенно не веря в услышанное. — Я сделал то, что посчитал нужным, — Чимин разворачивается к Мину. Его губы напряжены, а взгляд обрастает коркой льда, Юнги уже давно не видел такой отстраненности. Словно они сейчас откатились на пару лет назад, когда мальчишка буквально не принимал его и отторгал. И это испугало. До чертиков и темных мушек в глазах напугало. Потерять тоненькую ниточку с мальчишкой сродни катастрофе. — Чимин, — Юнги облизывает нервно губы и делает короткий шаг навстречу к омеге, убавляет строгость в голосе, выискивается и старается потушить в себе любой пожар. — Чимин, я лишь беспокоюсь о тебе, и ты мог бы рассказать мне о спонсоре. Ты же знаешь, ты можешь мне доверять. — Я доверяю тебе, хён, — в голосе всё ещё сквозит холод, а потому страх не отпускает. — Сколько бы ещё он пролежал в больнице без должного лечения? Его содержание и так обходилось немаленькой суммой. — Что взамен, Чимин? Омега цокает нетерпеливо и отворачивает лицо, посмотрев на серое небо за окном. Вопрос был ожидаем, оттого ещё больше раздражающим. — Не моё тело, — отзывается сухо Пак и смотрит снова на Юнги. — Не моя душа. Не моя жизнь. Только мои способности. Я успокоил тебя? У Юнги неприятно тянет под грудью, кажется, будто бы это сердце клинит физической болью, но нет. Это просто нервная судорога. — Порой молчание благородно, это бы не вызвало текущей ссоры, — продолжает отвечать Пак. — Я знаю, что ты беспокоишься обо мне, и знаю, что ты делаешь для этого. Не заставляй меня чувствовать себя ещё хуже. Не заставляй, ещё сильнее ненавидеть себя и свою беспомощность, хён. Есть вещи, о которых я не смогу говорить. Никогда. Пока это не вредит тебе…пока это остаётся молчанием, мы оба в безопасности. Прошу, просто оставайся рядом. Я не сделаю ничего такого, чтобы навредить тебе или папе. Никогда! Но не заставляй меня быть ещё более откровенным. Юнги размыкает губы, порывается к мальчишке, но Чимин бегом уносится из комнаты, чуть не сбив со своего пути Лимана в дверях. Мужчина сурово смотрит на омегу сверху вниз и затем провожает взглядом до первого поворота к лестницам. Омега полыхает внутри. Ему не хватает вдруг воздуха. Губы липнут, не размыкаются даже для шумного вздоха. Он не имеет права говорить, когда каждая пора в теле кричит о чистосердечном признании. Когда тело стонет от невыносимой боли, от тяжести. Когда нервы вытянуты и вот-вот просто разорвутся в клочья. Он не может говорить ни о чём. Он вынужден пухнуть от своих тайн и хладнокровно идти вперед. Он устал. Так дико устал, что внутренности трясутся от слабости. Он просто очень, очень устал. Ему хочется вопить. Просто вырваться наружу и кричать до срыва связок. Его подкидывает реальность и размывает крутым течением. Ему бы просто кричать. Он вихрем проносится от ступеньки к ступеньке, не замечает светлое пятно в проходе в зал-столовую, не чувствует встревоженный аромат лайма и просто рывком раскрывает входные двери, впуская в легкие морозный воздух с улицы. С губ срывается пар, грудь вздымается резко, а кусачий холод вгрызается в нежную, незащищенную кожу. Холод отрезвляет, самую малость остужает. Слышится громкий лай во дворе и чьи-то руки внезапно касаются его горящих щек. Пелена в глазах медленно отступает и Чимин видит перед собой знакомую бездну. Тонкие, розовые губы зовут его, а ледяные руки будто бы проникают под кожу. — Чимин? — слышится бархатный голос сначала в одном ухе, потом в другом. Реальность обрушилась на него, резко остужая приступ. Чимин с трудом, но фокусирует взгляд на чужом лице, как на единственном якоре. Бездна — единственная его колыбель. Она усмиряет, успокаивает и в ней хочется забыться. Сорваться уже наконец-то и не сдерживать себя. Горячие ладони омеги касаются ледяных пальцев на щеках, и Чимин наконец-то выдавливает из себя: — Покажи мне свою студию. Чонгук молчит, мечется взглядом по лицу старшего омеги и затем только коротко кивает. Высвобождает руки из-под чужих ладоней и осторожно подталкивает назад. — Тебе нужно одеться. Чимин лишь кивает, опускает глаза, смотрит себе под ноги и делает несколько шагов назад. Позволяет Чону найти своё пальто и кутается в него, он не помнит толком как переобулся, и как шёл по длинной тропе за ворота особняка. Путь остался размазанным в памяти, только белоснежное покрывало снега кругом и сладковатый привкус аглии. А ещё, обернувшись назад, он всё ещё видит встревоженного опекуна на пороге дома. Но Чимин не может дотянуться. Он тонет и лишь голодным вздохом хватается за последний привкус кислорода в легких, прежде чем утонуть в бездне. Оказавшись в теплом салоне автомобиля, Чимин льнёт к шее младшего омеги и шумно тянет воздух через зубы. Чонгук просит водителя ехать, а затем немного поворачивает голову в сторону, прижимаясь щекой к горячему лбу старшего. Они так и остаются в таком положении. Без разговоров и ненужных вопросов. Дыхание Пака успокаивается, он остаётся в том же положении, а Чон смотрит в окно на проносящийся пейзаж за окном. В это раннее утро нарастает снегопад, и температура особенно низкая, а небо грузной массой нависает над их головами. Но даже так, эта стихия выглядит уютной, скрываясь в теплоте и смотря на внешний шторм, отчего-то становится особенно комфортно. Студия Чона оказывается в одном из зданий в центре Сеула, в этом месте скорее центр для таких культуристов, как Чон, множество офисов на верхних этажах, когда сама студия будто бы в подвальном помещении, чуть ниже первого этажа. Помещение большое и очень светлое, поделено на два. В одной части помещения находится уголок отдыха, низкий диванчик, журнальный столик и раскрытый ноутбук с тоненькими проводками, которые тянутся до ближайшей розетки. Декоративная большая и пустая ваза, а ближе к окну небольшой проектор с развернутым экраном. Чимин с жадностью рассматривает каждую деталь, когда перебирается к другой части зала. Здесь всё говорит о невообразимом творчестве её хозяина. Чонгук уходит к самому дальнему окну, пряча их верхнюю одежду на одинокую вешалку, пока Чимин осторожно проходит следом. Светлый, бетонный пол, в этой части, усеян уже давно въевшейся краской разных мастей. Огромный мольберт стоит по центру у широко квадратного стола, где царит легкий беспорядок, рядом со столом выдвижная тумбочка с раскрытыми дверцами настежь. Первый порыв прикоснуться к обнаженным тюбикам краски, к грифелям и мелкам. Они все разложены по цветам, но легкая неряшливость заставляет вглядеться в каждую деталь. Кисти разных размеров, какие-то выглядят особенно старыми и неряшливыми, будто бы они здесь просто так, для антуража и, возможно, как память для художника. Умершие и засохшие, но особенные. Чимин аккуратно касается жесткого ворса, проводит вдоль стержня, переводит взгляд к пятнистой палитре и чуть дальше в сторону, где в деревянных ящиках покоятся ещё неизведанные картины. Омега кусает губы, делает неуверенный шаг в их сторону, желая прикоснутся, но боясь услышать протест от их хозяина, но Чонгук позади него остаётся молчаливым и это добавляет смелости. Пальцы блуждают по жестким корешкам холстов, где виднеются разные цвета, преобладание более холодных оттенков вызывает странный трепет. Пройдя пару шагов в сторону, Чимин не смеет пока что зацепиться за одну из скрытых картин, но зато натыкается на самую большую раму, укрытую тканью бледно-синего цвета. Хочется содрать её и посмотреть, что там. Омега задирает голову, осматривая укрытый холст, и отчего-то догадка сама собой заползает к нему в голову. — Это она? — почему-то друг шепчет Пак. Позади слышатся тихие шаги и Чонгук оказывается рядом с ним. — Я немного внес в неё изменения, не хотел бы, чтобы ты сейчас видел её, — отзывается младший и Чимин тут же кивает, облизывая сухие губы. — Но это та самая картина, ты прав. Рука опускается, сжимается в кулак и Чимин терпеливо идет дальше, поглаживая шершавые бока других холстов. Непередаваемый запах мастерской убаюкивает, ароматы красок, бумаги и запечатанных холстов в пленки. Пальцы цепляются за самую светлую полоску среди холода, он аккуратно поддевает картину и со всем трепетом вытаскивает её, удерживая в двух руках. Перед глазами молочно-розовый закат и бескрайнее поле с крошечной и детальной прорисовкой колосков, их будто бы ломает от невидимого ветра, а в центре, почти под горизонтом изображена лошадь. Она мчится навстречу ветру, вставая на дыбы. Детальная, будто бы живая, пышущая здоровьем и силой, белоснежная и сильная. Чимин невольно засматривается, изучая каждый миллиметр животного. Шершавая структура под пальцами растворяется, и он касается аккуратно протоптанной травы под копытами, ведет немного вверх, но останавливается, будто бы боится запачкать белоснежную шерсть животного. — Это изумительно, Чонгук. Очень красиво… — шепчет Пак, аккуратно поставив картину ближе к стене поверх других картин. — Ты так талантлив. Она будто бы живая… — Я написал её, когда ездил на ферму, мой брат любит лошадей, и мы раньше часто там были гостями, — охотно отзывается Чон, подойдя следом за старшим. — Спасибо. — А она ещё там? — Чимин оборачивается к Чону и с живым огоньком на дне карих ореолов, впивается в лицо мальчишки. — Да, — кивает младший и кротко улыбается. — Строптивая девочка, с характером. Она не давалась никому, подпускала к себе только хёна. Он назвал её Агния. — Агния, — вторит за младшим Пак и вновь обращает взгляд к картине. — Красивая. Волевая и сильная. — Свободная, — заканчивает следом Чонгук и Чимин улавливает тишину между ними. Свободная. Звучит сладко и сильно. — Можно? — Чимин оставляет картину на виду, и Чонгук просто кивает, позволяя старшему развернутся к столу и пройтись вдоль него. Здесь же хранились в основном картины, нарисованные карандашом или мелком. Множество попыток написать портреты и практически все рисунки если и закончены, то просто перечеркнуты жирной полосой. — Почему ты не пытаешься сохранить портретные работы? — наконец-то озвучивает долгожданный вопрос старший, беря в руки один из перечеркнутых листов. — Я с трудом запоминаю лица, а когда пишу с натуры, ничего не чувствую, — Чонгук пожимает плечами и останавливается по правую сторону от Пака, чуть позади. — Мне не нравятся портретные работы, когда я берусь за карандаш или кисть мне нужно что-то чувствовать, видеть цвета, с людьми так не происходит. Я просто смотрю на них и вижу одно и то же, восхищенный блеск в глазах, трепетный вздох и постоянное желание оказаться лучше предыдущих. Они без души, без искренности, без стеснения и кротости. Пошлые и стеклянные. Чимин опускает бумагу на стол, поверх других листов и осторожно касается края стола, не оборачиваясь к Чону, задаёт ещё один вопрос: — А что ты видел, когда писал мой портрет? — Жизнь, — голос Чона ровный, спокойный. — Силу, тайну, неловкость, страх, осторожность. Пак оборачивается к младшему и заглядывает тому в лицо, вглядываясь в эти черные, бездонные глаза в которых он всё так же не может разглядеть эмоции. — Так много? — В тебе ещё больше, но ты не даёшь рассмотреть, — уголки губ Чона складываются в ухмылку. — Ты раскрываешься только когда на сцене, в недосягаемости и под личиной другого человека. — Разве? — С вероятностью восемьдесят процентов, другие двадцать ты просто неприступен. Груб и отчужден. Это мешает узнать именно тебя. Они стоят друг напротив друга. Не предпринимая попыток даже пошевелится. Смотрят и просто разговаривают, вглядываясь в глаза, словно ища там хоть какую-то зацепку. Чимин вдруг улыбается, уводит взгляд и рассматривает позади Чона другие ряды с картинами. — Твоя студия шикарна, и мне понадобятся месяцы, чтобы рассмотреть каждую картину. Чонгук пожимает небрежно плечами и отступает в сторону: — Времени предостаточно, смотри сколько угодно. — И нет ничего такого, чтобы ты хотел скрыть? Обычно художники не любят некоторые работы демонстрировать. — Ту, что я не хочу пока что показывать, ты знаешь, остальное в твоём распоряжении, — Чонгук отходит в сторону, обойдя стол, уходит в сторону жилого уголка, скрываясь где-то за углом. Чимин провожает его взглядом и в предвкушении прикусывает нижнюю губу. Взгляд цепляется за металлическую коробку под столом. Бегло изучив этикетки, Чимин поднимает глаза на вошедшего Чонгука. У того в руках две кружки с чаем, и он их ставит на столик, ногой отодвигая от края ноутбук. — Ты и боди-артом занимаешься? Чонгук поднимает голову, бросает взгляд на коробочку и затем смотрит на старшего, уголки губ трогает еле заметная ухмылка. — А Марко вам ещё не сказал о своей новой идее? — Чимин озадаченно хмурится и отрицательно качает головой. — Он хочет использовать их в одной из своих работ. — Он так бесстыже требует твоей помощи? — Я сам вызвался, — Чонгук удобно усаживается на полу. — когда он сказал, что тебя тоже нужно будет раскрасить. Я просто не смог удержаться. — Тебе придётся трудно, я же там не один, — Чимин обходит стол, а Чон его тут же перебивает. — У меня будут для этого помощники, тобой я займусь персонально, — блеск на чёрном дне зрачков не остаётся не замеченным, Чимин на это лишь фыркает и, подойдя ближе, тоже опускается на пол рядом. — Даже не сомневался, — Чонгук на эти слова лишь улыбается шире и пододвигает кружку с зеленым чаем. — Ромашка, банально, но помогает успокоиться. Чимин уводит взгляд и прикасается к горячим бокам кружки, притаившись от неожиданного порыва младшего. Чонгук аккуратно придвигается ближе, шуршит невесомо и мягко касается горячей щеки губами. Отпечатывая на коже неторопливый поцелуй, прикрыв веки, старший неосознанно прислушивается к этому прикосновению и в груди что-то приятно трепыхается. Это впервые, когда Чонгук проявляет такой особенный контакт между ним. Невинный. Неторопливый и мягкий. — Ты не против, если я позанимаюсь немного? — спрашивает младший омега, отодвинувшись на несколько сантиметров. Чимин осторожно косится в его сторону и лишь кротко кивает, получая в ответ мягкую улыбку. Чонгук выводит ноутбук из спящего режима, на проекторе тут же высвечивается стоп-кадр какого-то видео. Скорее всего, лекция, поставленная на паузу. Он ставит минимальную громкость и с откровенным скучающим видом подпирает подбородок на ладонь, уставившись в экран. Чимин невольно засматривается на мальчишку, где-то краем уха улавливая монотонную речь лектора. Какое-то время они проводят в тишине, Чимин пьёт ромашковый чай и, кажется, но успокаивается. Ранний подъем даёт о себе знать липкой сонливостью, но происходящее на экране оказывается для него более интересным, нежели для самого Чона. — Напомни, почему тебе не удалось поступить? — видео продолжает свой ход, а Чонгук отвлекается на старшего, заглядывая тому в сонное лицо. Чимин переводит на него взгляд, и какое-то время молчит. Чонгук не сдаётся, всё ещё смотрит и не торопит с ответом. — Мне не хватило одного бала на бюджет, а оплату бы я не потянул, — омега пожимает плечами. — Думаю, в будущем будет ещё один шанс. — А твои дедушки? — Чимин косит взгляд в сторону младшего, что-то такое неприятное расползлось под желудком. — Ты не поддерживаешь с ними общение? — Ты знаешь их? — Пак безумно рад, что его лицо остаётся невозмутимым в этот момент. — Достаточно чтобы понять их положение, — Чонгук кивает и останавливает видео. — Ты не поделишься тем, почему один оплачиваешь лечение папы и всё ещё не на втором курсе обучения в лучшем университете? — Так получилось, — небрежное движение плечами и взгляд уходит на поверхность нетронутого чая. — Так получилось? — вторит Чон, не отрывая взгляда с профиля старшего омеги. — Ты хочешь что-то конкретное услышать? — напряженность в голосе настораживает, Чонгук хмурится на такой тон и поджимает губы. — Хотелось бы понять, это гордость или глупая попытка доказать кому-то что-то? Вопрос неприятно проходится по ушам, уголки губ Чимина нервно подрагивают в подобии ухмылки, он поднимает глаза и поворачивается к младшему. Внимательно, медленно проходится взглядом по его лицу и останавливается на глазах. — Глупая гордость, — медленно, проговаривая четко каждый слог, с уже яркой ухмылкой на губах. Болезненная и едкая. — Кажется, это именно так и называют окружающие. — Ты за что-то злишься на них, — Чонгук бросает взгляд на губы старшего. — Почему? — Так получилось, что мой характер похож на дедовский, папа мне об этом говорил. Им не стоило бросать своего ребенка в худший момент его жизни. Он боялся за свою репутацию и не мог вынести того позора, а я не совсем умею прощать людей. Знаешь, с этим у меня проблемы. Серьезные проблемы. — А ты пытался… — Они не хотели услышать. Значит, я не буду слушать, — Чимин бесцеремонно перебивает Чона, отворачивается и подносит кружку к губам. — Я бы хотел не говорить на эту тему, Чонгук. — Или ты просто не хочешь принимать помощь? — Я не хочу принимать помощь и уж тем более от тебя, — получилось слишком резко. Чимин облизывает губы и поднимает глаза обратно на омегу. — Прости, но я не хочу быть должным тебе. Я слишком хорошо понимаю, чем это может выйти после. Наши пути рано или поздно разойдутся. И ты, и я — это понимаем прекрасно. Я уже не заберусь на одну из этих вершин и мне не быть золотым мальчиком. Наша связь не одобрена природой. Поэтому прости, но вечность мы друг другу не пообещаем. Только здесь и сейчас. Никакого будущего. Голос Пака звучит холоднее льда под ногами. Чонгук смотрит, не смея даже моргнуть. От омеги веет силой, уверенностью в своих словах и, возможно, стоило бы прислушаться к этому и прекратить всё именно сейчас, пока не стало неотвратимо поздно. Но Чонгук не хочет. Он осознаёт свою одержимость, своё странное желание и непонятные эмоции в эту минуту. Разве он может привязать к себе Чимина, когда правда так обнажилась? — Даже попытки нет на будущее? — отзывается наконец-то младший, твёрдым, но тихим голосом. — Даже. Не имей привычки обещать что-то. Я буду тебе уже за это благодарен, — Чимин делает ещё два больших глотка чая, а затем улыбается уже легче, глядя на мальчишку. — Кто знает, что будет дальше, Чонгук. Ты, или я, встретим своих истинных, вдруг фортуна сыграет нам на руку. — Ты скорее изничтожишь своего истинного, — почему-то именно такое определение слетает с губ Чона, и Чимин вдруг фыркает и громко хохочет. Он запрокидывает голову назад и смеется, очень долго, Чонгуку остаётся лишь смотреть и замечать странную горечь внутри. Что-то здесь не так. Это больше походит на истерический оскал. — Может быть, может быть, — такой ответ повисает в воздухе тяжелым и непонятным грузом. Их прерывает телефонный звонок. Омега быстро извиняется, поднимается и идет к своей верхней одежде. Чонгук лишь кивает, возвращает взгляд к экрану и не медля, наконец-то воспроизводит видео. Чимин говорит тихо, стоя у окна, смотрит вверх, изредка кивая. Когда тот завершает разговор, Чонгук покрывается мурашками, потому что звучит долгожданное предложение: — У меня есть дела в клинике, и ты хотел увидеть моего папу. Поедем вместе? — С удовольствием, — тут же отзывается Чон, поворачивая голову к старшему. Чимин на это изгибает бровь и губы вновь трогает ухмылка. — Ты точно неровно дышишь к моему папе, — подмечает Пак. — Не ревнуй, — откровенная провокация. Омеги смотрят друг на друга, и какое-то мгновение молчат. Кажется, что тишина острой концентрацией сжимается между ними. И Чонгук сам же нарушает эту тишину ответной ухмылкой, колким взглядом пройдясь по старшему. — Ты можешь принять душ и освежиться, я смогу тебе дать что-то из своего. — Было бы замечательно, — Чимин наконец-то отрывает взгляд от младшего, в который раз ощущая нездоровое волнение, нарастающее между ними. Это похоже на набирающую скорость машину. Осторожно, избегая препятствия, с каждым поворотом набирая обороты. Рано или поздно они должны будут разбиться или остановиться. Чонгук показывает душевую комнату, объясняет её наличие и небольшую тумбочку с вещами. Мальчишка пропадает здесь по определенным дням, когда уходит с головой в проекты или готовится к экзаменам. Чимин скрывается за дверью, щелкает замком и, упираясь спиной в дверь, натыкается на своё отражение в зеркале. Карие глаза скрывает спавшая челка, грудь вздымается медленно, провокационный разрез обнажает костлявые ключицы. Чимин больше похож на тень себя. Уставшие круги под глазами проступают даже сквозь нанесённый тональный крем и пудру, уродливый, почти сошедший, бледный синяк рисуется лишь под скулой. А выбеленные пряди волос тонут в густой черноте. Он глядит на носки, высматривая гладкую полосу между плитками серого кафеля и впервые ощущает в голове пустоту. Единственное, самое сокровенное скрутилось где-то чуть ближе книзу живота. Лучше не кривить душой и мыслями: Чонгук пробуждает в нём что-то. И не назвать это плохим, но и хорошим тоже. Точно бездна. Неизвестно. Странно. До мурашек. Чимин поднимает голову и смотрит на своё отражение, нервно облизывая губы. Он мог бы подумать о вечности с Чонгуком. Ужасно пугает. Омега уводит взгляд, делает шаг и тянется к рубашке, стаскивая её через голову, затем цепляет пуговицу на поясе, вжикает молнией, избавляется от белья и остаётся полностью обнаженным. Пальцы сами собой тянутся к полоске на шее, поддевают и слегка оттягивают, сдавливая кожу с одной стороны. Ему понравилась эта деталь на его теле. Чимин выкручивает кран и одним уверенным шагом встаёт под ледяные струи воды, ещё не урегулированного потока. Она нагревается постепенно, ударяясь о нежную кожу, пробуждает тысячи мурашек, окутывая и постепенно согревая. Когда душ принят, разморенное тело краснеет местами, а с вешалки украден единственный халат — Чимин находит Чонгука всё там же за столом, склонившимся над раскрытой тетрадью. На экране стоп-кадр и множество дат с расшифровками, и он их так старательно выводит. — Чонгук, — от молчания голос слегка подводит и хрипит. Омега поднимает голову и замирает с поднесенной рукой на незавершенном слове. Мальчишка смотрит ему в ноги, медленно поднимая взгляд. Кадык дергается, проталкивая вставшую колом слюну. Чимин это видит, делает ещё один шаг и останавливается на краю небольшого ковра. В карих глазах темнеет, из-под опущенных ресниц взгляд кажется темным, как и чужая бездна. — Что ты делаешь? — ровным тоном отзывается Чон, останавливая взгляд на особенно покрасневших щеках. Похоже, что Пак стоял всё это время под откровенным кипятком. — Тебе вроде вчера понравилась эту штука, — пальцы касаются кожи над впадинкой, ровно под тонкой полоской чокера. — Не она, а ты с ней, — соглашается и уголок губы дергается в попытке удержать ухмылку. Чонгук кладет ручку в изгиб тетради и медленно поворачивается от стола, но не поднимается с пола. Словно ждёт команды сорваться, сжирая взглядом. — Медленно, — Чонгук, не контролируя себя, дергается с места, вставая на колени, в попытке уже приблизиться к старшему, тут же резко замирает, а Чимин делает шаг ближе. Ощущая оживившиеся нечто внутри себя, с удовлетворением отмечая негласное послушание Чона. — Не делай того, что мне не понравится, — указывает и позволяет протянуть руку к поясу халата. — Да, хён, — на выдохе и узел на халате послушно распускается. Чонгук опускает взгляд к доступной полоске тела между полами халата, ощущая перекатившееся возбуждение внизу живота. Моментальная и дикая реакция, неконтролируемая и не поддающаяся ему, когда в его поле зрения именно этот человек. Мягкая и теплая кожа без вкуса, когда влажный язык проходится от солнечного сплетения вниз к пупку. Мышцы живота приятно сокращаются, и Чимин прикрывает глаза, чувствуя, как отзывчиво дергается уже вставший член, который ещё чуть-чуть и достанет до подбородка младшего. Ладони Чонгука проскальзывают под халат, обхватывая самую узкую часть талии старшего, чтобы аккуратно притянуть к себе ближе и облизать уже от пупка к лобку. Сверху звучит удовлетворенный вздох, а рецепторы с упоением вдыхают пробивающийся аромат сандала. Сминая кожу на талии, Чон оставляет вязкий поцелуй у основания члена и затем скользит вдоль него языком и Чимин тихо мычит, откидывая голову назад, когда горячий рот обхватывает покрасневшую и поблескивающую от выделений головку. Чонгук усаживается полностью на колени, с ровной осанкой, не выпуская изо рта чужой член, не используя рук, двигает головой медленно, вбирая в себя почти на всю длину, не забывая кончиком языка поддевать уретру, которая сочится выделениями. Чимин дышит через рот, опускает голову, проваливается мозгами в эту прожорливую тьму и протяжно стонет. Чон удовлетворенно мычит и прикрывает глаза, разрывая зрительный контакт, посасывая член омеги так самозабвенно, пальцы одной руки тянутся к ребрам, отодвигая халат и обнажая одну сторону груди. Прикосновение к твёрдой бусинке соска вызывает приятный импульс в теле старшего. Чонгук рискует аккуратно, пробует и слегка сжимает его, оттягивая совсем чуть-чуть и Чимин реагирует правильно, ему нравится, а это уже хороший знак. В штанах младшего уже тесно и ужасно мокро, но прерваться нет сил, он продолжает отсасывать, иногда ускоряясь, а иногда тягуче дразнит, вылизывая под головкой, и аккуратно покусывая сам ствол. Пак реагирует слишком хорошо и Чона откровенно потряхивает от нетерпения. Губы отрываются от члена, и Чонгук снова приподнимается, облизывая низ живота, Чимин обхватывает его за предплечья и тянет на себя, помогая подняться и вот они лицом к лицу. Пак льнёт первый к поцелую, а младший судорожно выдыхает в его губы, укладывая ладонь ему на шею, шкрябает мягко короткими ногтями по коже, хватаясь за чокер, и медленно сдавливает, не смея закрыть глаз. Чимин замирает, открывает глаза и смотрит в ответ. Оба тяжело дышат, но протеста не звучит, лишь морщинка на лбу старшего настораживает. Чонгук ослабляет хватку, увиливает от поцелуя и тут же прижимается губами к шее, целуя и прикусывая горячую кожу, Пак подставляется и отклоняет голову в сторону, прижимаясь всем телом к младшему. Руки тянутся к чужому поясу брюк, там влажно и так тянет приятно Аглией. Забравшись руками под белье и резко стянув их ниже бедер, он с удовольствием отмечает твёрдость и размер, у Чона член чуть длиннее и совсем слегка вздернут. Аккуратный и пахнущий так аппетитно, что зубы сводит. Они наконец-то целуются, влажно и шумно. Чимин напирает, почти толкает омегу назад, подводя к дивану и тот послушно плюхается на него. Опустившись теперь на колени перед Чоном, он резко стаскивает с него брюки с бельем, затем носки и резко разводит ноги в стороны, разглядывая каждый миллиметр отточенного тела омеги перед собой. Чонгук смотрит внимательно за каждым движением старшего совершенно не стесняясь. Пак в это время подхватывает края его свитера и помогает стянуть через голову. Избавившись от халата, при ярком освещении, они плотоядно облизываются, разглядывая друг друга. Когда полные, налитые красным оттенком губы смыкаются на члене, Чонгук шипит сквозь сжатые зубы и тут же зарывается пальцами в выкрашенные пряди, надавливает и Чимин послушно вбирает в рот влажный член, тут же проглатывая слюну и вкус омеги. Чёрный взгляд блуждает по напряженной шее, на которую всё ещё давит чокер, и желание кончить становится лишь отчетливее. Пульсирующая венка набухает и всё ещё вызывает кровожадное желание вцепиться в неё и испить полностью, без остатка. Отпечатать там след своих зубов, отметить, и пусть не так, как это делают альфы. Просто сам факт его следов на этом теле кажется опьяняющей идеей фикс. Отсасывать Чимин определенно умеет, Чонгуку срывает крышу, и он громко стонет, поддаваясь бедрами навстречу не встречая сопротивления — значит можно. И он пользуется этой возможностью, заставляя старшего давиться и издавать хлюпающие звуки со спертым дыханием. В заднице свербит от желания ощутить хоть что-то твердое, под ним так влажно, что можно выжимать, но хочется больше всего ощутить Пака на своём члене. Эти мысли туманят мозг, и Чон не сразу понимает, что Чимин отстранился и задал ему какой-то вопрос. Приходится сфокусироваться на чужом лице, которое пошло облизывается и улыбается. — Что? — хрипло отзывается младший. — Я спросил: как часто ты тут таким занимался? — старший упирается в бедра и целует твердый плоский живот. У Чона член страшно гудит от желания, а тому вздумалось задавать такие вопросы. — Никогда. Это священная территория, — он тянет Пака на себя, и тот послушно усаживается на бедра, член трется о ягодицы и с губ срывается шипение. — И я ужасно хочу тебя трахнуть, хён, прямо на этом ковре. От взгляда не спрятать странное напряжение Чимина, Чонгук терпеливо обнимает его за талию и прижимает к себе. — Я первый? — увиливает и ластится поцелуем, отпечатывая горячими губами на щеках, подбородке и в уголке губ. — Первый, клянусь, — с придыханием отзывается, укладывает ладони на ягодицы и медленно раздвигает их, чтобы двинуть бедрами и влажным членом пройтись по промежности, ощущая, как сжимается колечко мышц. Пак коченеет в его руках, но старательно пытается это скрыть. — Всё хорошо, хён, — дрожащим голосом отзывается и прижимается губами к влажному виску, — всё хорошо. Средним пальцем он дотягивается до мышц, и Чимин немного расслабляется, поворачивает голову и шепчет в самые губы: — Я растянут… Чонгук готов взлететь в космос и обратно, оставив любой здравый рассудок где-нибудь не здесь. Чимин двигается немного назад, и Чон с упоительным удовольствием толкает головку в разработанный вход ануса. Старший выпрямляется, помогает и насаживается медленно сам. В нём горячо, тесно. Любуясь лицом Пака и его красными щеками, и давящим чокером на шее, Чонгук наконец-то проталкивается глубже, пока не чувствует, как ягодицы прикасаются к его коже. Удержать взгляд на омеге не получается, он в какой раз прерывает контакт и смотрит на то, как он пропадает глубоко внутри, как липко между их кожей, как подрагивает всё ещё твердый член старшего. А Чимин, наоборот, смотрит исключительно на лицо Чона, словно боясь потерять приятную картинку перед собой и напоминание, кто перед ним сейчас. Руки цепко удерживают чужое тело, позволяя контролировать движение сверху и член теперь гладко и без напряжения двигается внутри, Чонгук резко привстаёт, обхватывая Пака под спиной, и наклоняет назад. Тот крепко цепляется за его шею, из груди выбивает весь воздух, а спину холодит мягкий ворс ковра. Они оказываются на полу, и Чон окончательно срывается. Обхватив запястья, старшего омеги, он задирает его руки над головами, сгибает с лёгкостью податливое тело под собой, прижимается к губам, целуясь и ускоряя темп. Пака потряхивает от накатившего удовольствия, с горла срывает стон за стоном, который захлебывается между их поцелуями. Свободная рука вольно разгуливает по телу, сжимает кожу до новых покрасневших следов, перебираясь к бедру, где явно могут остаться легкие синяки, но Чимина это не пугает. Удовольствие кутает и концентрируется острым пиком внутри, член трется о влажную кожу живота, отчего подкидывает из сознания напрочь. Оба отключаются от внешнего мира, превращаясь в животных, где осталось только желание. Старший мечется, стонет в голос и до боли сжимает чужие пальцы, через пелену слыша Чонгука и его рычание с болезненным укусом. По телу проходится боль вместе с диким удовольствием. Ворс ковра застревает где-то между их пальцев, трет изнеженную кожу, очень хочется сменить позу, почувствовать что-то другое, отдаться запретной бездне без страха. Чимин мычит, лихорадочно и сухими губами: — Х-хочу п-под-другому… Чонгук облизывается, резко замирает и дрожит несколько секунд, пытаясь прийти в себя и не кончить, потому что пик слишком близко, а старший, похоже, вошёл во вкус. Он послушно выходит из влажной дырочки, мутным взглядом и на дрожащих руках, слегка отстраняется, позволяя Паку перевернуться перед ним. О Боги. Омега наполовину ложится на живот, выпирая задницей вверх и как можно шире разводит колени, вытягивает руки над головой и сжимает кулаки, откровенно дрожа. Чонгук с трудом проглатывает слова так и не произнеся ничего. По рецепторам ударяет что-то другое. Постороннее. Незнакомое, но мягкое и сладкое. Он не может понять, что это. Слишком не раскрыто и почти неуловимо, и этот запах источает сейчас Чимин. Вцепившись пальцами в бока омеги, младший плавно входит снова. Отзывчивость под ним дурманит с новой силой, он сгибается ниже, делая плавные, но глубокие толчки, сжимает напряженные плечи старшего, желая буквально слиться с ним в одно целое. — Как ты пахнешь во время течки? — вопрос Чимин слышит, но отвечает запоздало, выгибаясь до хруста. — Лес…лесными ягодами, — бормочет в ответ и жмется щекой к ковру, ощущая горячее дыхание над ухом. Чонгук зарывается носом во влажную макушку Пака, дышит и не может надышаться, выделяя нечто новое, он давит на чужие плечи и тянет к себе назад. Чимину тяжело, но он поднимается следом, позволяя обхватить свои запястья и завести их за спину. В таком положении член оказывается особенно глубоко, и он закатывает глаза, откидывая голову назад на плечо Чона, ощущая себя сейчас совершенно иначе. Ежевика. Терпкая, пряная и сладко-кислая. Чонгук с трудом, но разбирает слабую нотку, сжимая руки старшего крепче, он укладывает другую руку на низ живота, заставляя того двигаться ему навстречу. Почему вдруг аромат стал другим, неужели Пак, как и он, скрывает настоящий аромат и осознаёт ли он вообще это? Ему хочется знать всё. Чимин разморен, развязан окончательно. Постанывая и уже самостоятельно набирая амплитуду движений, отвлекает Чона от внезапных мыслей. Они двигаются синхронно и так идеально, что Чонгук в кровь прокусывает губу, сдерживая в себе всё напряжение от желания кончить, а Чимин будто чувствует, хватается за его руку на своём животе и медленно поднимает к своей шее. Чон облизывается, понимает намек, и аккуратно пережимает чокер, пока Чимин протяжно промычав, вжимается в него всем телом. Двигаясь уже совсем рвано, быстро и почти на весу, они оба доходят до долгожданного пика. У Чимина под веками взрывается вселенная, доступа к кислороду катастрофически не хватает и это запретное ощущение слишком ново для него. Их обоих выворачивает будто бы наизнанку. Чонгук терпеливо выжидает, когда старшего сжимает спазм, выгибает в спине, и стоны резко затихают, он быстро выходит из него и кончает слишком обильно на влажную поясницу, пока Чимин пытается хапнуть ртом воздух, и выжидает несколько секунд, прежде чем старший медленно обмякнет в его руках и завалится на него. Чон подпирает спиной диван, прерывисто дыша, откидывает голову назад. Оба липкие, мокрые они остаются всё так же на ковре, приходя в себя слишком медленно. Запах ежевики испаряется и младший как слепой котенок вдруг тычется обратно в макушку, но там привычный сандал, горьковатый, но такой до боли знакомый. Чимин немного вошкается в этот момент, и поворачивает голову к нему. Заглядывает в мутные темные глаза и тянется к губам. — Нам нужно в душ, — почти неслышно отзывается Пак, на что Чонгук лишь кивает. Он определенно сходит с ума. Они целуются лениво, из последних сил, оба прикрывают глаза, переплетая пальцы друг друга. Чимин утыкается лбом под челюсть Чона и приоткрывает глаза, смотря куда-то на край ковра. Он справляется исправно. Тянет там, где требуется и отталкивает там, где чувствует. Вопрос времени: когда его манипуляцию раскусят, и он расшибется в кровь вместе с этим мальчиком. Он знает, цена будет невосполнимой. Потому что он заигрывается и его слишком затягивает азарт, желание мести и чужой крови. Прости. Чимин немного приподнимается, ощущая неприятную липкость спиной и вновь льнёт к слабым губам мальчишки, тот отвечает, медленно, но охотно, поглаживая кончиками пальцев влажную кожу на чужой шее. Мести он желает больше всего на свете. И эта бездна подарит его ненасытному чреву желаемое. Он уничтожит их всех, усыпив главного дракона. Чимин соврал, когда сказал, что не ждет помощи от Чонгука. Чимин так много раз лгал. Даже собственному отражению. Без угрызения совести. Пак улыбается в поцелуй, сопит в теплую кожу на щеках и ловит темный взгляд мальчишки на себе. Красивый и опасный. Острый как лезвие. Опьяняющий не хуже высокого градуса.

***

— Ты должен быть на больничном, — вместо приветствия бросает Намджун, когда входит в свой небольшой кабинет. Тэхён отклоняет голову назад и отсутствующим взглядом провожает альфу до окна, когда сам раскинулся на его рабочем месте, вытянув ноги прямо на стол. — Сейчас пойду, — кивает омега, сложив скрещенные пальцы на животе. У него преддверие течки и ужасно тянет низ живота редкими спазмами, а ещё ужасно крутит ноги. Он явился в офис с раннего утра, чтобы навести порядок и убрать всё лишнее в своём, уже бывшем кабинете, и предоставить справку о нескольких днях больничного. И, конечно же, дождаться Намджуна с собрания, где, как и обещал начальник, состоялся весь их коварный и неизвестный план, в котором, конечно же, Тэхён не имеет права участвовать. И сказать, что его это взбесило — ничего не сказать. — Как собрание? — старается сдержать интонацию как можно безразличнее. Намджун бросает на него взгляд, хмурится и тянется к небольшому холодильнику под столом у окна. Достаёт оттуда пакет и кладет рядом с вытянутыми ногами Кима. Тот смотрит на пакет и затем переводит вопросительный взгляд обратно на альфу. — Там всё, что ты так любишь во время течки, забирай и проваливай отдыхать, — небрежно командует и складывает руки на груди, взирая на омегу сверху вниз. — Ты такой милый, станешь ещё милее, когда ответишь на вопрос, — мурлычет Тэхён и выдавливает из себя мягкую улыбку, но Намджуна это только сильнее напрягает. Им ещё не доводилось быть по разным сторонам и хранить секреты друг от друга. — Ты же знаешь, я ничего не расскажу, — альфа пожимает плечами, а Ким лишь фыркает в ответ. — Да не надо мне ваших подробностей, я спросил «как» прошло собрание, а не «что» вы там так горячо обсуждали. Игра стоит свеч? Намджун вздыхает, уводит взгляд: — Безумная херня какая-то, — альфа облокачивается бедром на стол, всё ещё что-то разглядывая за окном. — Как только они услышали, что Чон точно в стране и просто прячется, им будто пелена глаза застелила. План Барбаросса официально дырявый. Они рискуют облажаться. И, честно говоря, это заставляет меня нервничать. — Почему? — Тэхён не сводит взгляда с его лица, стараясь сдержать все свои эмоции в узде. — Я понимаю, что мы пытаемся поймать одного из главных наркодилеров, но мы пользуемся связями тех же, кто и пользуется его услугами. Гиены просто выжидают, а наш босс и ты, в том числе, считаете это правым делом. Тэхён нервно упирается языком в щеку и отводит взгляд в стену. — Чон — опухоль и это факт. Помимо его благосклонных проектов и центров, скольких людей погубили его опыты и совершенствование наркоты, так, между делом, твой ненаглядный из той же оперы, — бросает замечание омега, и Намджун осуждающе зыркает на него в ответ, цыкает, чуть ли не шипит и отходит от стола. — Знаешь, я всё время пытаюсь найти тебе оправдание, — Тэхён молчит, а Ким продолжает спокойно говорить. — И всегда нахожу. А потом, принимаю тебя таким какой ты есть. Забочусь о тебе и нашей дружбе, терплю выпады в сторону своего истинного, и ты, мог бы быть чуточку снисходительнее. Ко мне, в первую очередь. Потому что ошибаются все. И ты в том числе. Я всё не могу понять на кого ты так зол. Омега опускает ноги со стола и поднимается с кресла, когда Намджун возвращается к нему и резко разворачивает, заставляя посмотреть на себя, прямо в глаза, крепко держа его за запястье. — Так на кого, Тэхён? — требует и не позволяет высвободить руку. — Что ты несешь? — Ким предпринимает ещё одну попытку выдернуть руку из цепких пальцев, но становится больно. Кожу неприятно щиплет. — Я видел твоё состояние тогда в машине, ты только однажды так сбежал, когда чувствовал свою вину, когда тебя озарило предательство. И честно сказать, я не думал, что увижу это в тебе снова, — Намджун перехватывает плечи омеги, сжимает их и немного, склоняет голову в сторону, потому что Тэхён уводит взгляд. Избегает, прячется, нервничает и чертовски сильно злится. — А сейчас ты говоришь мне все эти вещи с такой грубостью. — Я не, — омега нервно проглатывает ком, и наконец-то поднимает глаза, — не грубил тебе. Озвучил лишь правду. — Кому нужна правда? — вопрос звенит в ушах. — Кому ты смог доказать эту самую правду, когда оказался связан по рукам и ногам? Кому нужна твоя правда, когда ты осознал цену своего повышения? Кому правда пригодилась? Для твоего успокоения? А теперь ты расшибся об неё. Что дальше, Тэхён? Омега молчит, смотрит будто в чужие глаза и теряется в пространстве, сдерживая всё своё самообладание. И так всегда. Нужно сдержать себя, выстроить множество рамок, правил, не дрогнуть. — Не ответишь? Боишься сорваться? — уголки губ альфы трогает неуверенная улыбка. — Ты так всегда. Слушаешь меня, но почти никогда не слышишь. Да, я не идеален, и я влюблен по уши в наркомана, потому что бывших не бывает. Это моё бремя, и я беру за это ответственность. Мне не сравнится с тобой, таким правильным, даже идеальным. Да, — Намджун кивает, — я бы мог мечтать о тебе как об идеальном партнере и так было всегда, но правда в том, что я не идеален и мой выбор неправильный, для каких-то общих норм. Они все могут осуждать меня, косится в мою сторону и говорить о том, что я просрал своё наследие, потому что шлюха не принесет правильного потомства. — Тэхёна от последних слов неприятно дергает, стыд копошится под сердцем и неприятно сдавливает. Правда всегда колет глаза, но, ведь, лучше держать эти глаза закрытыми. — А в чём твоя правильность и твои жесткие правила? Чем ты лучше? — Тэхён продолжает молчать. Жар копится будто бы в центре лба, а во всем теле колотится липкий холод. — К чему ты пришёл? Как же правило: найти своего истинного, родить кучу детей и стать гордостью нации? Или остаться таким сильным и независимым с мнимым мнением, что ты идешь против правил. Ты даже не попытался сохранить тот кусочек, который тебе остался от того мальчика. Так чем ты оказался лучше всех? Омеге невыносимо смотреть в карие омуты, он прикрывает глаза, и воображение по сучьей натуре подбрасывает недавние воспоминания. Размазанные, но леденящие нутро. Заливистый смех, смазанную улыбку театрального мальчика с глубоким взглядом и обжигающее прикосновение среди необъятного зала. Только он и его худший кошмар под личиной проклятой истинности. Кто бы мог подумать, что такое произойдет именно с ним? Правильным, строгим, сухим, вечно голодным и недовольным собой. — На себя… — еле слышно и почти на выдохе молвят губы и Тэхён сдаётся, как провинившийся школьник опускает голову, и вся сталь напряжения в мышцах медленно покидает его. — Я злюсь на себя. — Зачем? — подталкивает говорить осторожно и всё таким же ровным, тихим голосом. — Я по-другому не умею. — Умеешь, — Намджун осторожно подталкивает омегу в свои объятья, укладывая одну ладонь на затылок, а другую между острых лопаток. — Ты умеешь быть другим, и мне очень жаль, что ты забыл об этом. Мне жаль, что время и люди сделали тебя таким. Я люблю тебя, Тэхён, люблю настолько сильно, насколько это возможно для нас и, может быть, я имею право сказать тебе, что у тебя есть шанс исправиться. Тэхён качает головой в отрицании, уткнувшись лбом в плечо альфы, на что тот тихо смеется. — У тебя немало власти в руках, на самом деле, а ещё у тебя расчетливый ум в сумме с острым языком. Подумай, что ты можешь сделать, потому что ты тоже заслуживаешь прощения, — омега медленно отстраняется, заглядывает в глаза альфы и мечется от одного глаза к другому, на что Намджун касается его скулы с особым трепетом, обводя контур. — Пак Сонтэ занимает в этой операции немаловажную роль, — у Тэхёна тело покрывается неприятными мурашками, но он терпеливо ждёт, — каждый третий четверг Чон Чонгук посещает свою мастерскую, и они собираются перехватить его в этот момент. Их цель — разозлить его брата и отца, потому что мальчишка слишком оберегаем и скрытен от глаз. Почему я сказал, что в их плане сильная брешь: они забыли о нашем связном, Сонтэ очень постарался убедить их, что с подростками ничего не произойдет. С Чоном — да, он ценный, а вот за Чимина я не ручаюсь. Они не станут рисковать операцией ради связного, им кажется, что они достаточно получили информации, когда узнали, что глава семьи в стране. Ты же понимаешь, о чём я говорю? Ты обещал ему защиту. Тэхён нервно облизывает сухие губы, глаза в панике мечутся по груди альфы, по частям комнаты, но он согласно кивает, лихорадочно анализируя ситуацию на ходу. — Почему я так уверенно говорю о Чимине, ты и сам знаешь, они практически всегда и везде вместе. Ты понимаешь по срокам, когда это произойдёт? — Перед Рождеством, — Тэхён фокусирует взгляд на лице Кима. Намджун лишь кивает. — Ты же рискуешь, если они узнают о нашем разговоре. — Я знаю, что ты поступишь хитрее, — альфа улыбается уже открыто. — У тебя есть время. Исправь хотя бы малую часть. И ты удивишься результату. Мы оба знаем, как ценны знания и умения Чимина, используй это во благо ему. Он достаточно перенес. Они играют без правил, Тэхён, не уподобляйся им, сделай всё, что в твоих силах. О неудачах мы поговорим уже потом, а они всё равно неизбежны. Тэхён мечется в своих мыслях, кивает несколько раз и снова опускает голову, утонув в каком-то вакууме. Намджун терпеливо стоит рядом и молчит. Ему так редко удаётся достучаться до омеги и эти минуты сейчас ужасно ценны. Он уверен, что смог достучаться правильными словами, а Тэхён в молчаливой благодарности берется за ладони альфы, сжимает их. Отстраняется и собирается уже уйти, но Ким оказывается быстрее. Передаёт чуть не позабытый пакет и отходит на пару шагов. У омеги ужасно разболелась голова, а в груди копошится тихая, но нарастающая уверенность. Он выходит из кабинета друга и не глядя по сторонам, покидает офис, стараясь скрыться у другого выхода, чтобы не наткнуться на непрошенные лица и разговоры. Пищи для размышления предостаточно. И как не ошибиться в этом водовороте?