Портрет Дракона

Трое могут сохранить секрет, если двое из них мертвы.

[Bella Poarch — Living Hell] [Lilith — Sullivan King Remix] После изнурительного дня Чимин садится в кухне со стаканом воды, пока Юнги скрывается в ванной. На часах за полночь. Кажется, они по дому переделали всё, трижды переставляли вещи, вынесли ещё партию мусора, обсудили ещё раз день вылета, а Чимин чувствует нарастающее волнение, у них в запасе ещё один день, не стоит так распаляться. Осушив стакан с водой в несколько глотков, омега выглядывает в окно. Ничего особенного, яркие огоньки внизу и всё ещё шумные дороги. Перед репетицией Марко тут же огорчённо высказался по поводу его отъезда, мол мог бы и сам сказать о своём отъезде. Похоже что Чонгук сработал на опережение и Чимин был ему благодарен, он точно избежал лишних вопросов, потому что Марко выглядел встревоженным, но лишних вопросов не использовал. Кстати, о Чонгуке, Чимин отворачивается от окна и идет к сумке, брошенной в коридоре. Телефон молчалив. Покрутив гаджет в руках и прислушавшись к шуму воды из-за двери, омега медленно поднимает глаза. Его осеняет мысль. Внезапная и такая очевидная, отчего в груди вырастает волнение. Юнги особенный любитель отмокать в ванной часами, у него есть шанс попробовать. Чимин нервно облизывает губы и молится чтобы обнаружить ноутбук в спальне хёна, потому что он его иногда берет с собой, чтобы насладиться фильмом в одиночестве. Омега проходит в спальню и пробегает беглым взглядом по всем поверхностям. Бинго! Лежит в раскрытом виде на журнальном столике. Экран горит, значит не выключен, у Юнги ноутбук запоролен, а здесь словно всё для Чимина, грех не воспользоваться. Волнение ощущается на кончиках пальцев, когда он тянется к нему и мысленно просит прощения за свои действия. Навострив уши и максимально сосредоточившись на окружающем, омега скрывает папку с кучей фотографии и документов. Рабочий стол буквально заставлен программами, несколькими документами под названием «Черновик» и тремя папками. Бегло изучив все файлы, он даже конкретно не понимает, что ищет, слух улавливает всплеск воды в ванной ровно тот момент, когда палец несколько раз закликивает одну из папок и там он находит название файла «Мои наблюдения». Он тут же открывает документ и с ужасом понимает сколько здесь страниц. Больше тысячи. Документ немного подтормаживает из-за загрузки, но Чимин быстро ориентируется, тянется за кабелем в шкафчик, подключает собственный телефон и просто перекидывает файл. Закрывает и скрывает последовательность входа, возвращая раскрытую папку на рабочий стол, и пулей вылетает из спальни. Зря волновался, сразу углубляться в чтение он не собирался, а Юнги пробыл в ванной точно час. Чимин чувствует себя словно нашкодивший, пристыженный ребенок, пока пристально наблюдает за хёном, который разгуливает по дому в одном халате. — Ничего посмотреть перед сном не хочешь? — интересуется старший. — Нет, я в душ и спать, день был каким-то слишком длинным, — отзывается омега и Юнги, сидя на диване, бесцельно щелкает каналы. — Хён? — А? — Юнги лениво оборачивается к нему. — Он тебе не писал? — Нет, — Юнги понимает, о ком речь, и просто пожимает плечами. — Это нормально, будет свободен: позвонит или напишет. Переживаешь, что ли? — Ну, есть немного, — Чимин топчется у двери в душную ванную, а Юнги лишь кротко улыбается. — Дуй мыться и спать! Всё нормально. Оказавшись наконец-то в собственной спальне, под одеялом, Чимин уже больше двух часов листает документ. Глаза устало жмурятся, в квартире особенно тихо и спокойно. Ничего особенного. Юнги здесь записывал коротко события о рабочих буднях, моменты с интервью и даже списки вопросов, подстраивая их под каждого. Имён было так много, что у Чимина замыливается глаз. Он уже перешёл порог шестистам страниц, когда резко пролистывает сразу несколько. И ему мельком попадается до боли знакомое «Чон». Быстро пролистав обратно видит заголовок: «Семья Чон: контрабанда или наследственность». Облизав сухие губы, взгляд бегло проносится по тексту и целому перечню вопросов. Все они связаны исключительно с безопасным бизнесом, сделками и секретом успеха, банально, но, что ещё он должен был спрашивать. Судя по записям тогда Юнги сорвал большой куш, раз ему дали добро на интервью с такой шишкой. Но, есть одно большое и жирное «но». Юнги должен был взять интервью у самого Хонджина, но мужчина отказался и предоставил возможность — это сделать своему сыну. Видимо, тогда они и познакомились с Хосоком. Все ответы старшего сына были подробно расписаны, ещё и фото было закреплено со всеми исправлениями на исписанных листах. Юнги вёл собственное наблюдение за этой семейкой, успел побывать на одном из приемов, и зачем-то составил чуть ли не всё генеалогическое древо семьи. Вопросов становилось всё больше по мере прочитанного. Чимин замер на одном предложении, перечитал его несколько раз и затем резко сел в кровати. Телефон опущен на одеяло, ярко освещенный экран отблеском отдаёт в потолок, а в груди омеги раздаётся бешеный стук сердца. Чимин смотрит перед собой и глубоко дышит. Насколько сильно это может ранить чужую семью? Насколько глубоко забрался Юнги? Как ему не страшно сейчас засыпать в своей постели и так безмятежно наслаждаться сном? Чон Хосок либо безрассудно влюбленный дурак, либо спусковой курок, приставленный к виску Мина. Чимин покрывается корочкой страха за старшего. Прикрыв рот ладонью, омега вновь и вновь перечитывает строчку, отказываясь верить в истинность слов. Это определенно будет бомбой. Конечно не масштабного разрушения, но подкосит репутацию семьи. Чимин трет с усилием глаза и делает глубокий выдох через рот. Блокирует телефон и плюхается обратно на подушки, разглядывая потолок так, будто бы он сейчас выдаст всю подноготную семьи Чон. Рука нащупывает телефон, снимает блокировку, и глаза вновь пробегаются по строчкам личных исследований Мина.

Flashback

Когда у Чонгука впервые появились ясные воспоминания: ему исполнилось пять лет. И с тех пор его старший брат казался самым естественным в этом огромном доме лабиринте. В тот момент тринадцатилетний мальчишка стал его первым другом, помощником, советником и учителем. У Хосока очень красивая улыбка, наполненная теплом и солнечным светом. Маленький Чонгук от неё без ума. Их отец, глава семьи, тоже без ума от Хосока, Чонгук это не только замечает, но и чувствует. Ведь он будущий альфа и наследник, а Чонгук глупое и хрупкое разочарование. Так, ему говорит его папа. В отличие от сурового отца, Суро кажется ему самым небезопасным местом в этом доме. Чонгук не любил нежиться в его руках, не мог усидеть на тонких коленках, а сколько он проблем принёс омеге, когда только родился. Он кричал и извивался только в руках папы, а замолкал, оказавшись на любых других, и долго-долго глядел своими чёрными бусинками на человека, тихо что-то кряхтя. Он был болезненным мальчиком, отстранённым и очень тихим. Порой, когда кроху теряли из виду, поднималась паника на всё поместье, а Чонгук мог сидеть часами на одном месте и пальчиком выводить незамысловатые узоры на паркетном полу. И первым его всегда находил только Хосок. Малыш тянул руки, улыбался беззубым ртом и тут же хватался пальчиками за его ворот и мял, играючи. Суро лишь поджимал губы, злился, и когда забирал мальчика, встречал дикое сопротивление. Чонгука буквально выламывало и выкручивало в тонких руках, на что Хонджин требовал отпустить ребенка сейчас же. Чон Суро был холодным всегда и став постарше, Чонгук решил, что он тоже холодный по наследству, что это какая-то болезнь и это единственное, что их связывало как родственников. Его папа был странным, резким, требовательным и очень громким. Малыш боялся стать таким же и всегда поражался тому резкому отличию Хосока от папы. В нём так много было от Хонджина, и совсем немного другого. Отличительного от всех остальных в этом доме. А как только мальчик научился бегать, проносился по всему дому с громким смехом, забавлялся и доставал прислугу, баловался и отвлекал Хосока от уроков, срываясь наконец-то во двор. На самом деле его не заботила та странная вуаль таинственности и отчуждённости его родителей. Его не заботили взрослые разговоры и колючие руки папы. Ему нравилось вглядываться в красивые предметы, трогать всё, чего можно коснуться и задавать миллионы вопросов старшему брату. Когда Чонгуку стукнуло шесть лет или, может быть, чуточку больше или меньше, не помнит точно. Тогда он увидел истинное чудо в мрачных стенах особняка. Он мчался быстро, засмотрелся и с грохотом полетел на пол, чуть ли не кубарем прокатившись по всему коридору. Чудо остановилось, огляделось и с ужасом в небесно-голубых глазах подбежало к нему. Чонгук даже не заплакал, хотя локоть раздирало от боли, а паркет испачкался в крапинках крови. Он смотрел во все глаза на взрослого омегу, который так скрупулёзно суетился над ним, что-то достав из сумки, закинутой через плечо. — У меня есть маленький сын, тоже непоседа, поэтому садись-ка и мы обработаем ранку, — объясняет он наличие антисептика и ваток внутри. Они проходят в ближайшую комнату, и омега усаживает его на высокое кресло, а сам садится прямо на пол у ног, и бережно обмазывает по контуру, не касаясь самой ранки. Чонгук принюхивается: сандал поначалу кажется чем-то непривычным и очень необычным для местных омег, но что-то в этом аромате чарующее есть. Он успокаивает и греет. — Ты Чонгук, верно? — пухлые губы омеги улыбаются, обнажая ровный ряд зубов, а глаза забавно щурятся и будто искрятся. — А Вы кто? — тихо спрашивает мальчик и слегка вздрагивает, когда омега тихонько дует на ранку и становится легче. — Сонха, Пак Сонха, гость твоего отца. — А! Вы муж его друга, — кивает мальчик и вертит стопой, — уже не больно! — Точно не больно? — удивлённо спрашивает мужчина и малыш быстро кивает с улыбкой на губах. — Ангел подул тёплым ветерком и мне сразу полегчало! Сонха тихо хохочет от такого внезапного комплимента и поднимается на ноги, протягивая руки, чтобы помочь мальчику спустится на пол, но Чонгук сам спрыгивает и тут же обвивает ноги омеги в крепком объятии. Сонха опешив смотрит вниз, но всё же аккуратно укладывает тёплую ладонь на чёрную макушку. — Спасибо большое! — глухо отзывается кроха, всё ещё сдерживая объятья, думая о том, как же невыносимо тепло от этого человека. — Что ты, пожалуйста, малыш, — пригладив гладкие кудри, Сонха обнимает мальчика в ответ. Чонгук страшно не хотел распускать объятья. Он до истерики не хотел прощаться с этим взрослым, и крокодиловыми слезами разревелся, когда Сонха под руку со своим супругом скрылись за входным дверями. Он ревел белугой, так, словно от него оторвали кусок. Хонджин не понимал, почему его сына не могут успокоить, сам хотел подступиться, но Суро тогда оказался первым. Омега грубо схватил ребёнка за руку, чуть ли не выворачивая тонкие косточки, потащил за собой, оставляя персонал и семью позади. Чонгук вырывался, кричал до сорванных связок, срывал местами ковер на полу, потому что упирался ногами и не хотел идти за ним. До тех пор, пока они не оказались в детской комнате. Мальчика швырнули со всей силы на пол, и раненая коленка разнылась острой болью. Суро бил его ладонями наотмашь по всему, что приходилось и кричал так сильно, что Чонгуку пришлось просто зажать уши. Это было впервые, когда на него подняли руку. Это впервые, когда его родной человек, не жалея сил, бил его. — Хватит! Хватит! Хватит кричать и плакать! Ты невыносимое чудовище! Заткнись! Заткнись! Оглушающий крик папы резал по ушам, а потом всё стихло. Чонгук видел, как в комнату ворвался Хонджин, а следом за ним и Хосок. Альфа грубо тряханул супруга и со всей силой ударил по лицу. И Чонгук ощутил страх. Первобытный подступающий страх в глотке. Хосок загородил ему обзор, схватил на руки как пушинку, спрятал лицо на своей груди и выскочил за дверь. Он точно слышал злой рык отца и крики папы, а потом звон чего-то хрупкого. Что-то разбилось. Что-то похожее на неизведанные ещё чувства. Сердце разбивалось о грудную клетку, а всё тело трясло в лихорадке. В ту ночь ему впервые разрешили уснуть в спальне старшего брата, прямо под его боком, уткнувшись носиком в пахучую железу за ухом, и тогда он впервые спал без сновидений и красочных кошмаров. Когда Чонгуку исполнилось восемь, его мысли формировались уже более чётко и ясно, и возможно, это слишком рано. Он замечал то, до чего ранее ему не было дела. Он перестал бегать по дому и двору, перестал доставать Хосока вопросами и своим присутствием, всё чаще присматриваясь к папе. При нём он старался молчать и глаз не поднимать, но отчего-то всё равно получал чёрствость во взгляде и поджатые губы. Тогда Суро был беременным и у него, вот-вот должен был родиться ещё один братик. Чонгук решил, что будет лучшим старшим братом для него. А ещё ему хотелось потрогать большой живот, но омега отшатывался от него как от огня. Часто пил какие-то таблетки и, кроме завтрака или ужина, прятался в своей спальне. Ещё, что приметил Чонгук — это то, что его родители спали в разных комнатах. Однажды ночью, мальчик выбрался из своей спальни и стал тихонько пробираться по дому в сторону кабинета отца. Хонджин часто работал допоздна, а иногда, Чонгуку даже было позволено забраться в кресло у книжного стеллажа и тихонько наблюдать за альфой. Хонджин редко говорил с ребёнком, а если и говорил, то это были сухие поучительные факты или просьбы, не более того. Но в отличие от папы, он никогда не повышал на него голос и не поднимал руку, но и не обнимал, никогда. Чонгук стал задумываться, почему с ним так? Его неприятно обнимать? Ведь тот омега его обнял, да и Хосок позволяет себе короткие объятья. Почему его не обнимает отец и папа. Что с Чонгуком не так? Почему ему не говорят о любви к нему? Отец даёт ему всё, что он попросит, но никогда не даёт тёплых рук. Потому что у Чонгука они холодные? Мальчик останавливается у приоткрытой двери в кабинет, сжимает холодные кулачки и как можно тише заглядывает в узенькую щёлочку. В кабинете у альфы очень светло, греет камин и пахнет недавно заваренным пряным чаем. У рабочего стола пусто, чуть склонившись в сторону, он находит родителя. Но внутри вдруг что-то екает. Падает. Срывается. И с грохотом проваливается в бездну. Он видит отца сидящим на диване, обнимающим другого омегу, повара из кухни, а ещё сидящего неподалёку в кресле Хосока. То, как Хонджин бережно обнимает омегу за плечи и как тот в ответ тепло улыбается и ластится кончиком носа к его щеке, режет по венам тупой болью. У Хосока на губах еле заметная улыбка и теплота во взгляде, глядя на взрослых. Светлое пятно кабинета размывается, а за спиной тьма особняка и знобящийся холод в ногах и руках. Чонгук хочет отступить, но замирает и не дышит. — Теперь твоя очередь поздравлять папу, сынок, — тёплым тембром отзывается альфа, поворачивая голову к Хосоку. — У нас целый день впереди, подарок просто ещё не доставили, я подарю его чуть позже. — Успеется, пейте чай и давайте расходиться, — такой привычный и ласковый голос омеги бьёт по нервам. Он ведь так часто давал Чонгуку всякие вкусности из закромов и баловал ночными вредными вкусностями, когда Чонгук натыкался на него поздними ночами в кухне. Ложь. Слепая обида и едкая горечь оседает на корне языка, когда тошнота подступает к горлу. Чонгук тихо отходит назад, разворачивается и старается как можно тише уйти и скрыться в своей спальне. Его душит накатывающая истерика, но он поклялся, что больше не будет плакать. Задыхаясь, хапая ртом воздуха, заметавшись по комнате и просто стараясь задышать ровнее, Чонгук старался не дать волю чувствам. Он отгонял от себя слёзы и не понимал, что ему теперь делать? Там за дверью был тот самый уют, а за его пределами вечный холод. Чонгук мёрз. Он натянул на ноги шерстяные носки, поверх пижамы закутался в свитер и спрятался под тяжёлым одеялом. Он дышал уже ровнее. Смотрел в одну точку под подоконником и не чувствовал теперь ничего. Он заставлял себя не чувствовать. Сцепив зубы и тихо, монотонно мыча он старался не плакать. В мыслях закрался образ папы, а знает он об этой чужой идиллии? Знает же, наверняка? Он там один в своей спальне, с тяжёлой беременностью. В его комнате нет тепла и яркого света. Чонгук долго воротится, сквозь толстое одеяло и подушки слышит, как в его спальню приоткрывается дверь. Скорее всего это Хосок, как обычно, заглядывает, чтобы убедиться, что мальчик спит и его не тревожат кошмары. Альфа проходит в комнату, тихонько садится на край постели и больше ничего не делает. Чонгук замирает и чувствует подступающий жар к щекам. Как же так вышло? Почему? Почему его Хосок чужой ему наполовину? О чём он думает, когда так долго сидит рядом? Почему он заслуживает тепло, а Чонгук нет? Ему мало его рук, он хочет своих законных родителей, но те всё ещё смотрят не в его сторону. С того дня Чонгук просил больше занятий с учителями, запирался с ними в большом зале на третьем этаже и просто учился. Он хотел знать как можно больше и попробовать всё, что могло бы его увлечь. Учителя всегда хвалили его, но Суро будто игнорировал их, а Хонджин лишь скупо улыбался. А любовник отца, имя которого, Чонгук упорно старался забыть, заботливо проносил ему любимые сладости, но с тех пор они оказывались в мусорном ведре. Дни летели друг за другом, а Чонгук замечал то, что раньше было скрыто для его глаз. К папе всё ещё не подступиться. В день, когда должен был родиться его братик, в доме притаилась особенная тишина и режущий слух главы дома слова: «это будет омега. Слабенький очень и весь болезненный.» Чонгук стоял рядом с Хосоком и наблюдал за мрачным отцом, который даже не соизволил пройти и поприветствовать новорождённого. — Отец был таким же, когда родился я? — внезапно спрашивает мальчик, Хосок опускает глаза и долго смотрит на него. — Нет. Чонгук ничего больше не говорит, видит, что тот лжёт и это неприятно. Мальчик вбегает сам в спальню папы, видит, как Суро лежит на постели, схватившись за голову. Он бледен как простыни под ним, бормочет что-то под нос и нервозно отшвыривает одеяло. Чонгук в этот момент видит размазанные капли крови, смятые тряпки и нескольких взрослых докторов. Хосок пытается остановить его и вывести обратно, но он вырывается и с ужасом отмечает в этом хаосе, как его папа грубо отталкивает от себя протянутой свёрток с кричащим младенцем, акушер в ужасе отшатывается и прижимает к груди младенца. — Пойдём, Чонгук! — просит старший, подхватив мальчика на руки, когда Суро бросает взгляд в их сторону с каким-то прожигающим гневом во взгляде. — Чудовище! Вы оба! — кричит и дёргается в руках, снующих туда-сюда медиков. Прежде чем дверь закрывается, он видит, как к руке его папы подносят шприц, как крепко вздулись вены на шее омеги от визга. Дверь закрывается, и детский взгляд цепляется за одно единственное лицо среди всей скопившейся прислуги: омега повар, с вычеркнутым именем в памяти, стоит в глубине помещения с опущенным взглядом и обнимает себя за плечи. Что он чувствует сейчас? Всё ещё пребывая на вторых местах. Нравится ли ему это прилюдное унижение чужого омеги, настоящего хозяина этого дома? Хосок вьётся вокруг мальчика, осторожничает и чрезмерно нежен, для ещё неокрепшего организма омеги, мальчик чувствует особенный трепет, но он всё ещё остаётся молчаливым и не задаёт никаких вопросов. Позволяет старшему брату обнять себя и прошептать какие-то ласковые глупости на ухо. А Чонгук смотрит в одну точку и совсем не хочет своей участи для его родившегося братика. Он не хочет, чтобы Суро был к нему жесток, как и к нему. Не хочет, чтобы малыш слышал тех страшных слов и надрывался в плаче. В ту ночь Чонгук не смог уснуть. Даже вкусно пахнущий и успокаивающий старший брат не помог. Тихонько выскользнув из кольца рук Хосока, мальчик опускается босыми ногами на ледяной пол. Он выходит из комнаты и тихонько поднимается по ступенькам на третий этаж в другое крыло дома. Пробирается в крошечную комнатку, где у крошечной колыбельки, сидя в кресле, спит временная нянька. Омега укрыт тонким пледом, рука покоится на бортике колыбельки, где спит младенец. Чонгук подходит совсем близко, смотрит внимательно на малыша, любуется его светлыми варежками на крошечных ладошках, сам тянется к нему. Как можно бережнее подхватывает какой-то слишком лёгкий свёрток и прижимает к груди братика. Бросив беглый взгляд на спящего омегу, Чонгук выходит из комнаты. Малыш в руках зашевелился, но не открыл глаз, только сморщился личиком, причмокнул и продолжил спать дальше. Мальчик любуется этим чудом и останавливается прямо посреди коридора, чтобы посмотреть поближе и подольше. Он не слышит тихих шагов за спиной и потому сильно вздрагивает, когда слышит голос за спиной: — Что ты делаешь? Чонгук быстро поднимает голову и, не веря своим глазам, смотрит на Суро. Омега выглядит явно здоровее, он одет в тонкий халат, причёсан и пахнет фруктовым шампунем. — Я хотел посидеть с малышом, — тихо отвечает Чонгук, а Суро вдруг осматривается, подходит ближе и укладывает ледяные руки на тонкие плечики сына. — Хорошо, пойдём, тебе пора спать, я уложу вас, — Чонгук удивлённо раскрывает глаза, но поддаётся на крепкий напор родителя. Папа бывал спокойным, но это происходило настолько редко, что мальчик и вовсе забывал об этом. Они дошли до спальни Чонгука. Суро с трудом, но забрал малыша из его рук, чтобы тот смог спокойно лечь и сам присел рядом. Мальчик, не моргая, следит за каждым движением родителя, не видит в полумраке, как омега смотрит на малыша, тянет руки и просит уложить его рядом с собой. Суро послушно выполняет просьбу, и склонившись немного над детьми, наконец-то переводит тёмный взгляд на старшего сына. — Тебе нравится твой братик? — голос у омеги тихий, убаюкивающий и Чонгук с готовностью быстро кивает и улыбается. — Даже если он такой хиленький и больной? — Я ведь тоже часто болел, — подсказывает мальчик, на что Суро ухмыляется уголком губы. — Он слабее тебя. — Я буду заботиться о нём! — Всю жизнь? — Суро переводит взгляд на спящий сверток, пока Чонгук кивает в согласии. — По крайней мере, он не кричит, когда на моих руках, в отличие от тебя. Мальчик не находит что ответить, застигнутый врасплох этими словами. Ему показалось, что настроение омеги резко поменялось, а ониксовый взгляд прожигает насквозь. У Чонгука такие же глаза бездны. Такие же тонкие губы и тонкое тело. Такая же температура тела и особенно тонкая кожа. У его папы холодная красота, тонкая и немного резкая. Но он красивый даже с отпечатком блестящего безумия. Мальчик почти не дышит, когда родитель тянет к нему ладонь, неосознанно сжимается, ожидая удара, а бездна топит в себе словно трясина. Ледяная ладонь давит на губы мальчика, а безумная искра в черноте зрачков обретает жизнь. Чонгук хватается за кисть папы двумя руками и в ужасе раскрывает глаза. — Тише, тише, — шепчет взрослый и переводит взгляд на младенца. — Наши разговоры могут разбудить его, ты же не хочешь этого? Леденящий жилы голос папы продирает насквозь и Чонгук чувствует дикий страх, который сковывает его от головы до пят. — Ты же знаешь, от слабых природа избавляется, — молвит на грани шёпота и тянется за крошечной подушкой. — Слабые корчатся в муках, страдают адскими мучениями, пока доживают своё время. А твой братик, один из таких. Знаешь, сколько ещё было младенцев до тебя, Чонгуки? Собственное имя на губах папы звучит слишком дико и Чонгук дёргается на постели, громко замычав, но сил во взрослом так немерено. Конечности путаются в коконе из одеяла, а вес взрослого отрезает попытки выпутаться. Рот немеет под прожигающим холодом и давлением ладони. Он буквально задыхается от накатившей истерики и страха, пока Суро что-то делает с подушкой слева от него. Сдавленный скулёж прорывается из лёгких, а бездна вновь концентрируется на нём, шепчет и заставляет слушать беспрекословно: — Хонджин не любит слабых, запомни это, он станет тебя ценить, только когда ты покажешь свою силу, — слабое шевеление рядом опаляет ярким ужасом, кряхтение и приглушённый плач младенца жалит слух. — только тебе её не достичь. Потому что ты всего лишь омега. Настаёт тишина. Чонгука страшно трясёт, а из глаз дорожками вытекают слёзы, он ведь поклялся больше не плакать. Суро склоняется к его лицу совсем близко, с каким-то отрешённым взором любуется чёрным океаном под пушистыми, влажными ресницами ребёнка и широко скалится в улыбке. — С тобой стоило поступить так же. Омега убирает ладонь и поднимается на ноги, возвышаясь тёмной фигурой над постелью. Забирает свёрток на руки и молча покидает комнату. Расширенные, тёмные зрачки от страха впиваются в высокий потолок, грудь с трудом вздымается, давая кислороду пробиться глубже в лёгкие. Чонгук будто в вакууме. В ловушке. В тисках. Пошевелиться не получается, в теле будто миллионы забитых гвоздей на живую, а ониксовые омуты, когда-то наполненные жизнью медленно закрываются. Под веками горит, а груди непробиваемая тяжесть. Тишина в ушах пульсирует. Омега, что оставался присматривать за безымянным младенцем был уволен. Безымянным, потому что никто из взрослых глав семьи не удосужился дать имя мальчику при рождении. Чонгуку кажется, что такой сценарий уже повторяется. Он стоит за спиной Хосока с полным отсутствием эмоции, когда в доме снова неспокойно. Хонджин отсутствует, только верный помощник по дому их семьи, Лиман, командует порядком. — Ну что с тобой, Чонгук? — мягко интересуется Хосок, идя рядом с младшим братом по двору их дома. — Ты плохо себя чувствуешь? Чонгук не отвечает. Он любил ранним утром просто гулять по саду во дворе дома, но сейчас всё как-то не так. Сжирающее потрясение всё ещё отдаёт в его памяти той самой бездной в глазах папы. А крошечная спальня, убранная кроватка, в которой, когда-то и сам Чонгук копошился, будучи младенцем, снова остаётся пустой. Мальчик останавливается и поднимает глаза на окна, ведущие в спальню Суро. Омега в это время сидит как раз там, снова читает и игнорирует внешний мир. Ледяной и опьяняющий строгой осанкой бриллиант их семьи — так он выглядит для всех за воротами этого дома. Хосок проследил за его взглядом и лишь поджал губы, всё ещё думая, что Чонгук переживает своё одиночество без теплоты родителя. Прогулки с братом стали сходить на нет, да и Хосок, чем старше становился, тем чаще пропадал с Хонджином. Чонгук тоже рос, оставаясь в стенах особняка, посвящая себя вечным занятиям. Ему всё никак не удавалось выбрать подходящее увлечение. Игра на музыкальных инструментах получалась, но была без души и совершенно неинтересно. Танцы оставались дольше, как способ двигаться, но тоже сошли на нет. Скрупулёзное изучение иностранных языков казался более привлекательным, но всё ещё ненадолго, скорее просто для собственного развития. А вот первые попытки в рисовании выдались более продуктивно. Чонгук забывал обо всём, пока слушал преподавателя, послушно повторяя за взрослым все заданные рисунки. И первый ступор встал в тот момент, когда учитель попросил нарисовать что-то своё. До этого мальчик думал, что он умеет только срисовывать, а выдать что-то собственное казалось невыполнимой задачей. Образы в голове совсем не хотели обрести чёткие грани, и он почти отчаялся. Отложил карандаш в который раз и быстро спрятался под одеялом. Бесхозный альбом и карандаши оставались лежать на краю постели. Учитель сказал попытаться изобразить членов семьи, так как он их видит. Но Чонгуку это доставило странный дискомфорт. К утру на небольшом листочке вырванного из альбома был изображен абстрактный рисунок. Чонгуку он не нравился. В нём было много мрачного грифельного карандаша. Когда учитель взял его в руки, то долго рассматривал и задумчиво хмурил брови. — Господин Чон, Вы расскажите мне об этом рисунке? Чонгук сидит на высоком стуле у стола и медленно качает ногой, забирает рисунок и, склонив голову немного набок, обводит пальцем главный, размытый, словно в тени образ: — Я постарался нарисовать папу, так как я не умею ещё изображать лица, я постарался прорисовать его профиль. Он второй по старшинству после отца, его любит внешний мир, и он пример для подражания многим омегам. Он красивый, тонкий профиль показывает его изящество и хрупкость. — А что это? — мужчина осторожно указывает кончиком карандаша на овальный предмет внутри силуэта. — Это эмбрионы. Где-то там я и мой брат. Чонгук поднимает голову и смотрит на учителя с абсолютным спокойствием на лице. Рисунок в его руках пачкает кончики пальцев. Фон листа буквально замазан черным, мягким грифелем, а вот объёмный не детальный профиль сделан белым карандашом. Он словно смотрит немного в сторону, внутри небольшой овал, похожий на яйцо. А внутри овала изогнутые формы эмбрионов с переплетёнными пуповинами, похожими больше на змей. — Господин, это на самом деле очень необычный рисунок, продуманный и сильный. Не каждый его поймет, но он очень тонкий и в своей манере красивый. Чонгук лишь кивает, опускает лист на стол и тяжело вздыхает, повернув голову к окну, откуда тянется яркий солнечный свет. — Спасибо, учитель. Чонгук сложил лист в несколько раз и забросил в самый нижний ящик в своей спальне. Ему было не по себе, когда он пытался написать то, что чувствовал, как видел тот или иной предмет. Его учитель с восхищением смотрел, порой даже терялся в своих словах, просто прибывая в шоке от увиденных картин, но старался поддерживать своего ученика. Чонгук нашёл свой интерес в том, чтобы рисовать окружающий его мир. Пейзажи за окном или будь они на страницах книг или фотографиях, всё, что он менял в них это цветовую гамму, меньше пестрых и ярких оттенков, больше чего-то спокойного, пастельного и мягкого. Подрастающий Чонгук всё больше времени проводил в своей комнате, просто рисуя. Ему захотелось прервать домашнее обучение и поступить учиться после семнадцати лет в нормальное заведение. Первый дискомфорт в присутствии сверстников он почувствовал сразу же, когда они с Хосоком решили посетить будущий университет. Даже не выслушав всех условий обучения, Чонгук потребовал дистанционного обучения и ему, нет, его семье, конечно же, пошли на уступки, даже позволили индивидуально сдавать требуемые экзамены. Нет, Чонгук не был нелюдимым, он познакомился с некоторыми будущими одногруппниками, но ему было просто дискомфортно среди них. Он улыбался украдкой, слушал и участвовал в диалогах, а покидал тяжелые стены с каким-то облегчением. Они все смотрели на него странно. Его не называли по имени, только «Чон» не иначе. Этот секрет обращения к нему стал понятен уже давно, а груз и ответственность взрослых почему-то всегда ложится на плечи их детей. Чонгука это не трогало. За время взросления его папа был беремен ещё трижды, но все разы случались выкидыши. К шестнадцати годам, когда жизнь уже примерно расписана на несколько лет вперед, Чонгук понял, что с ним что-то не так. Он очень поздно созрел и раскрылся как омега, хворал и почти отказался от еды. Единственными его посетителями были его учитель по рисованию и Хосок. Старший брат старался заглядывать каждый раз, когда был дома. И в один из таких вечеров Чонгук наконец-то заговорил о самом важном: — У наших родителей брак по расчету, неужели даже спустя года они не смогли полюбить друг друга? Хосок лежал рядом на подушках и пальцами игрался в темных прядях младшего. Когда вопрос был озвучен, альфа замер и посмотрел ему в глаза. — Браки по расчету редко бывают удачными, Чонгук. К сожалению, это истина. — Ты и я будем также несчастны? — Чонгук чувствует жар под веками и тяжесть в теле, но всё же разворачивается на бок, лицом к брату. Хосок о чём-то думает, исследует взглядом порозовевшее лицо омеги и осторожно проводит пальцами по лбу, убирая длинную челку назад. — Возможно, малыш, возможно. Чонгук прикрывает глаза и льнёт к груди альфы, зарывается носом между складок рубашки и крепко обнимает того за талию. От такой близости он чувствует удовлетворение, и температура медленно спадает. Хосок прислушивается, осторожно принюхивается и вдруг выдаёт в самое ухо: — Ты пахнешь, у тебя наконец-то пробивается твой аромат! Чонгук хмурится, покрывается мурашками, но кроме запаха брата он ничего не чувствует. — И что это? Я не чувствую. — Аглия. Омега вдруг фыркает. — Такой же уродец, как и я. Замечательно. — Эй, — Хосок приподнимает лицо брата и заставляет посмотреть на себя. — Это очень приятный запах и, между прочим, фрукт полезный. — Буду знать, что я фрукт полезный. Хосок на такую колкость улыбается и целует влажный лоб. Первая течка у Чонгука проходит в абсолютной слабости, в тянущем желании, но таком фантомном, что за него трудно уцепиться. Даже под двумя слоями одеяла у него всё ещё ледяные руки и ноги, да и вовсе кажется, что он замерзает. В полном одиночестве и безразличии окружающих к себе, омега в слабых муках стонет и мечется по постели. К нему никого не пускают, только две омеги сменяются, чтобы поменять постельное и помочь принять душ. Тумбочка ломится от еды, а приятные ароматы наоборот раздражают рецепторы. Их повар заносит ему исправно завтрак, обед и ужин. Чонгук взрывается уже на третьи сутки персонального ада. Посуда летит на пол, пачкая ковер и пол, в уже неугодных продуктах. — Я просил воды! Простой воды! — Чонгук кричит, подскакивая на постели, выбивая из рук ненавистного омеги поднос. — Но Вам нужно поесть, господин Чон, — пытается подступиться, прямо как в далеком детстве, когда Чонгук ещё не знал их страшного секрета. — Сам это жри! — рычит он в ответ. Старший омега тут же опускается на пол в попытке убрать хотя бы посуду, стараясь игнорировать крики мальчишки, когда двери в спальню раскрываются и на пороге появляется сам Чон Хонджин. Чонгуку вдруг хочется рассмеяться в голос. Закричать ещё громче и собственными руками, на глазах отца, растерзать его любовника. Как его что-то внутри одергивает. Осознание рухнуло на него слишком резко. Он сейчас в точности, как и его папа… Хонджин проходит в спальню, просит тихо омегу всё оставить и выйти, тот слушается беспрекословно и оставляет их наедине. Чонгук коршуном следит за каждым действием этих двоих, отмечая тон разговора, и начинает дрожать от негодования. — Ты наконец-то созрел, — резко начинает альфа, подходя к постели и сдергивая одеяло в сторону. Чонгук, вспотевший, в легкой пижаме тут же перебирается к подушкам, ощущая неестественный холод в комнате. Хонджин острым взглядом пробегается по телу сына, втягивает носом воздух и наконец-то смотрит тому в глаза. Какое-то дежавю перед ним мелькает. Черные как смоль глаза смотрят в упор с нескрываемым напряжением. — Я уже думал, что этого никогда не произойдет, — грубо и низко проговаривает мужчина. Его голос всегда был таким, внушающим и властным. — Тебе стоит попробовать альфу как можно скорее, доктор сказал, что твоя задержка в развитии может вообще сбить твой гормональный фон. Чонгук покрывается липким страхом. — Я не хочу. — Не переживай, против твоей воли ничего не случится, в конце концов, ты мой сын, и я не позволю с тобой обойтись грязно. — Я не хочу! — Чонгук кричит, ногтями цепляется за коленки и сжимается весь. — Я не буду желать альфу! Ты меня не заставишь! Я не стану как вы с папой! Хонджин сначала хмурится, опускает край одеяла и переходит чуть ли не на шёпот: — Что это значит? Чонгук не может раскрыть рта. Напуганный и злой, а смелости будто бы и не бывало. Отец впервые так долго смотрит на него. Это похоже на затишье перед бурей. — Что это значит, Чонгук, говори, — требует, нет, в привычной манере приказывает, и Чонгука колотит. Он отворачивает голову, сгребает одну из подушек и упирается спиной в подголовник кровати. — Я не хочу. Я не буду. Нет. — Я не спрашивал твоего мнения. Это для твоего здоровья, — Тёмные очи цепляются за створки дверей с выходом на небольшой балкончик. Пока отец тёмной фигурой нависает с другой стороны. — Альфа немного старше тебя. Завтра я приглашу его, и ты должен будешь встретиться с ним… — Я не хочу, — монотонно отвечает мальчишка, но альфа продолжает как ни в чём не бывало. — Твоё здоровье сейчас превыше всего, развитие матки и природы омеги в нестабильном состоянии, мы бы с папой не хотели твоего бесплодия, тебе стоит это понять. — Мне шестнадцать, отец! — с каким-то отчаяньем и черным морем на дне глаз. — Вот именно, тебе шестнадцать, а твоя течка только сейчас началась и то проблемно. — Я не хочу, пожалуйста… — Чонгук пересаживается на колени и разворачивается к отцу, с отчаяньем и криком молит остановиться. И вновь, что-то неприятное царапает душу, слова папы в тот вечер: «Хонджин не любит слабых», и сейчас Чонгук выглядит жалко. Так жалко, что становится липко. — Ты не понимаешь ещё слишком многого, Чонгук. Я разочарован, надеялся, что ты не будешь похожим на Суро, — Хонджин окидывает сына беглым взглядом, сухо констатирует факт и покидает спальню, плотно прикрыв за собой дверь. Чонгук остаётся один. Утыкается лицом в матрас и накрывает голову руками, сидит в таком положении несколько минут, прежде чем перевалиться на бок и сжаться в позу эмбриона. Взгляд опущен на скомканное одеяло, ладони тянутся к низу живота, где еле ощутимо пульсирует и горит. Ему очень хочется увидеться с Хосоком, поговорить с ним, просто так, ни о чём, чтобы успокоиться. Подышать им и найти успокоение, но тот не приходит, ему нельзя сюда. Уже глубокой ночью, омега вздрагивает и медленно просыпается, слыша крики. Кто-то ругается. Чонгук дезориентирован, мир перед глазами плывет, а живот сжимает судорога, глухо промычав он чувствует, что под ним влажно. Брезгуя самим собой, омега буквально сваливается из постели, утянув за собой одеяло и наполовину, содранную простынь. Опираясь на любую доступную поверхность по пути, Чонгук старается дойти до двери и часто дышит, тяжесть внизу живота будто сгущается, болит и пухнет. Отвратительные ощущения. Дернув за дверную ручку, он набирает в рот свежего воздуха из проветриваемого коридора и выходит наружу. Свет горит ярко, отчего мальчишка щурится и пытается понять откуда шум. Он видит папу, слышит его крик и только сейчас понимает, что тот кого-то избивает. Дергает на себя за волосы, чтобы поднять, и швыряет в сторону. Тело заваливается в сторону, цепляет небольшую колону с вазой. Звучит страшный грохот и звон разбившегося фарфора. Омега валится на пол без сознания и в его покалеченном личике Чонгук узнаёт любовника отца. Лиман оказывается рядом с Суро, просит остановиться и хватает хозяина дома со спины, сжимая в крепких объятьях, чтобы удержать на месте, тот кричит, ругается и пытается вырваться. Мальчишка слышит ещё шаги, оборачивается и видит, как Хонджин с охраной бежит к ним с другого крыла. Охранники тормозят, понимают, что опасность не так велика, как они уже успели себе представить, пока добирались сюда, а вот Чон без каких-либо стеснений падает на колени рядом с поваром и бережно переворачивает на спину, чтобы понять, что тот дышит. — Ты позоришь нашу семью! Твоя шлюха перешла все грани! — Суро дергается в руках Лимана. — Отпусти меня немедленно! — Отпусти его, — низким и спокойным голосом приказывает альфа и Лиман тут же отступает. Суро тяжело дышит, скалится и дрожит от злости, сжимая кулаки. — Вызовите доктора и обследуйте его состояние. Чонгук чувствует непреодолимый ужас, когда видит, что отец подходит к омеге, хватает его за тонкие кисти и буквально волочит за собой в его спальню. Непонятно откуда взявшиеся силы накрывают хрупкое тело подростка, и он мчится к комнате папы, мимо ошалелой охраны и Лимана. — Господин, вам туда нельзя! — кричит один из альф, но прыткости Чонгуку не занимать, в конце концов, бегать он любил. В конце концов, это его папа. Холодный, резкий и ненормальный. Жестокий и нелюбимый, но это его папа. С отчаянием, каким только может быть в хрупком теле подростка, он залетает в комнату и со всей силой налетает на мужчину, отталкивая того в сторону, потому что он нависает в эту секунду над супругом. Суро с бешеным блеском в глазах и алеющим ударом на щеке смотрит на хрупкий комок рядом с рассвирепевшим Хонджином, его будто бы отрезвляет эта ситуация. — Не трогай его! Не трогай! Ты предатель! Предатель! Ненавижу! — Чонгук так давно хотел сказать вслух эти слова. Он бьёт ладонями огромную фигуру отца, толкает как может, пока тот окончательно не выходит из себя и резко не толкает мальчишку в сторону. Он летит на твердый пол, ударяется локтями, но не сдаётся, вновь подскакивает к альфе. — Успокойся! — шипит мужчина, чувствуя, что на грани и вот-вот сделает что-то непоправимое с этим хрупким телом. Суро подрывается с места, когда видит бесконтрольную вспышку гнева в глазах супруга, он перехватывает Чонгука в секунде от критического удара, прижимает мальчика к себе и отходит к стене. Чонгук скулит, хватается за рубашку папы на животе и крепко сжимает зубы. Хонджин в ярости переворачивает первое, что ему попадется под руку. Крушит мебель и проклинает их обоих. — Вы мой персональный ад! Сколько можно! Сколько можно меня сводить с ума! — кричит альфа и в несколько шагов преодолевает расстояние к двум зажатым омегам у стены. — Сколько ещё это будет продолжаться?! — А что ты сделал для нашей семьи, Хонджин? — холодно отзывается Суро сквозь зубы. — Я даю вам всё, неблагодарные вы твари, а что получаю в ответ?! — крик режет по ушам, старший омега сжимает крепче тонкую спину сына и нервно смеётся. Это нервирует ещё больше, и альфа резко пережимает горло супругу, Суро лишь крепче вжимает в себя взбрыкнувшего Чонгука, который попытался оттолкнуть отца. — У тебя плохое представление, что должен давать супруг и отец своей семье. То что нужно ты дал своей шлюхе и его ублюдку, но не нам с Чонгуком, твоим истинным первенцем. Каким бы он ни был. Хонджин отшатывается. Рычит в каком-то отчаянье, смотрит в холодную бездну, ничего не отвечает, потому что ответить и нечего. Он выходит из комнаты, оставив после себя абсолютное ничего. А услышать бы хотелось хоть что-то. О прощений никто не говорит. Об осознаний никто не просит. Тишина оказывается громче любых слов. Суро опускает голову и смотрит на прижавшееся к нему тело ребенка. Тот молчит, только легко дрожит и дышит через раз. Между ними всё ещё нет необходимого тепла, тупой инстинкт сработал вперед чувств. Суро понимал, он должен был уберечь сына в любом случае. Они стоят так какое-то время, пока Чонгук медленно не отстраняется первым. Трет опухшие глаза и бледное лицо, отходит немного назад чувствуя, как разом наваливается на него боль. Старший омега не делает ничего, не обнимает снова, не просит остаться, он молчит и смотрит в ответ. Темные и непроглядные глаза всматриваются друг в друга, словно зеркало. Чонгук теряет связь с реальностью, силы окончательно покидают его тело, но он может поклясться, что папа поймал его в этот раз. И, кажется, что тогда впервые мальчишка ощутил тепло его ладоней. Чонгук промучился в агонии около десяти дней. Никакого обещанного альфы не было, всё что он получал это действительно много воды и нескончаемые метаморфозы в теле. Его метало по всей постели, болела и взбухла грудь, выделений становилось больше, а низ живота будто налился свинцом. Желание и возбуждение прорывались всё чаще и чаще и вот в такие моменты Чонгук по-настоящему сходил с ума. Доктор объяснял ему, как он может облегчить желание, в тех редких моментах, когда сознание было в покое, но Чонгук ничего из этого не делал. Он только один раз прикоснулся к себе и понял, что это было зря. Желание распалялось лавой по венам, ему казалось, что над ним проводят какие-то изощренные пытки. Глухо выстанывая и чуть ли не крича, он грыз края подушки и весь сжимался. Пару раз он улавливал аромат Хосока, похоже тот все же заходил к нему пока мальчишка измученным проваливался в сон, и от этого становилось ещё хуже. Он не испытывал стыда за своё желание, в конце концов природа всегда сильнее. Да и терпеть больше нет сил, сколько ещё таких дней должно пройти? Двери в спальню омеги открываются, когда стрелки часов переваливают за три часа ночи. Альфа аккуратно просовывает голову, видит сгорбленный комок под одеялом. Убедившись, что Чонгук не шевелится, он тихонько проходит внутрь. Аккуратно опустившись на самый краешек постели он старается не дышать так глубоко и с каким-то пониманием оглядывает тихую фигуру. Тянет руку чтобы по обычаю ласково провести по волосам, но в ужасе понимает, что постель пуста. Закрученное в несколько раз тонкое одеяло скомкано лежит вместо мальчишки на подушке, укрытым другим одеялом. — Привет, хён, — голос мальчишки звучит откуда-то со стороны. Альфа дергается и резко оборачивается на голос. Чонгук стоит у дверей в ванную, опираясь на стену и пряча руки за спиной. По его тяжелому дыханию сразу понятно, состояние не улучшилось. В этом полумраке он похож на призрака, отросшие темные пряди вьются потому что влажные, а темный взгляд будто бы расплывается по всему глазу. Он точно похож на маленького демона. — Почему ты не в постели, зачем это? — Хосок поднимается на ноги и кивает на фальшивую баррикаду. Он заметно нервничает и точно хочет покинуть комнату как можно скорее. Но Чонгук оказывается быстрее, ловко отступает в сторону двери и защёлкивает замок, а затем тянется к выключателю, чтобы осветить комнату. Хосок напрягается и вовсе не дышит, прикрыв глаза от яркого света. — Я хотел увидеть тебя, хён, поговорить с тобой, — омега поднимает руки и укладывает ладони на грудь брата, ощущая его тепло даже через ткань рубашки. — Как там наш поварёнок? Альфа перехватывает тонкие запястья и отводит руки в стороны. Он не знает, как начать говорить и как ответить на поставленный вопрос. Вглядываясь в разморенное, розоватое личико брата его неплохо так подкидывает и от этого так страшно. Тёмные ореолы блестят, а тонкие алые губы улыбаются слаще любой сладости. — Ну же, это уже не такой большой секрет. Как он? — Жить будет, — слишком сухо и даже резко. — Чонгук перестань! Омега крепко выдерживает напор, не выпускает брата из виду, тут же прильнув обратно к двери с глухим стуком. Хосок не ожидал такого и потому они сталкиваются друг с другом, Чонгуку приходится немного задрать голову, чтобы заглянуть в виноватые карие омуты. — Что перестать? Тебе же понравился мой аромат, — шепчет искуситель и поддевает пальцами затянутый галстук, наматывая его на кулак. Хосок уже сильнее сжимает его руку ещё немного, и он точно переступит через себя и отшвырнет от себя мальчишку. — Это не правильно, не заставляй меня делать тебе больно, — шипит альфа и поджимает губы. — Немедленно возвращайся в свою постель! — Это неправильно наполовину, так же на половину, как и ты для меня хён, — улыбка становится шире, приятный спазм и огонь растекается по венам лишь от одного прикосновения альфы, а его горький шоколад растекается на языке. — Хочешь приручить меня болью, так как это делает наш отец с моим папой? Хосок и вовсе отшатывается на несколько шагов назад. — Не надо, Чонгук, пожалуйста, вернись в постель, ты сам себя не контролируешь. — Что? Боишься что я под бредом? Или боишься соблазниться на сводного брата? — омега уверенно наступает. — Так никто не узнает. Отец сказал, что мой возраст позволяет, ведь он хотел меня подложить под какого-то альфу, — промелькнувшее удивление в глазах старшего, Чонгука почему-то забавляет, — ты не знал? Так почему же с тобой нельзя? Хосок вновь увиливает, запинается об ковер и летит на пуфик у подножья кровати, Чонгук лишь тихо смеётся, давит на плечи и медленно садится на одно его колено. Ластится как мартовский кот, шумно выдыхает у уха и вязко целует в щеку, обхватывая крепкую шею обеими руками. — Мне ужасно больно, хён, пожалуйста… — молит и урчит у самых губ, замирая от них в нескольких жалких сантиметрах. У Хосока всё внутри переворачивается в этот момент. Он даже прикоснуться к омеге не может, а желание альфы рычит и буквально давится голодной слюной, но не имеет права, он не должен. Чонгук прижимается бедром к паху альфы и льнет к губам, неумело, но так жадно, что внизу живота скручивает от накатившего жара. Альфа вздрагивает, словно приходит в себя, резко подхватывает мальчишку на руки и в один шаг доносит до постели, швыряя его поверх одеяла. — Нет! — рычит, а карий зрачок переливается огнём альфы. — Ты всё ещё мой брат! Я первым взял тебя на руки из них двоих! Я дал тебе имя и был с тобой каждую секунду пока ты рос. Ты мой, мой брат! Чонгук дышит через рот, смотрит снизу на Хосока. — Я бы никогда не посмел тронуть тебя. Я убью любого за тебя, но не посмел бы нырнуть в эту грязь! Я знаю, что ты чувствуешь себя преданным, ненужным, но для меня ты всё. И я не хочу отвечать за грехи родителей! Я люблю тебя. И пусть ты не привык слышать эти слова. Но отпечатай это в своей голове! Чонгук упирается на руки позади себя и приподнимается, долго смотрит в глаза старшего. Ничего не отвечает, а Хосок отступает, прикусывает нижнюю губу и наконец-то выходит из спальни. Больше он не заходил в эту комнату. Чонгук не видел брата и не чувствовал его запаха. Преодолев ещё четыре дня в муках, течка пошла на спад и Чонгук наконец-то смог просто выспаться, прокручивая перед сном тот ночной инцидент и слова Хосока. По крайней мере он теперь знает, кому обязан жизнью. Если бы не Хосок, возможно, его бы уже давно не было в живых. Дни, недели и месяцы протекали в привычной рутине. Чонгук не хотел видеть лишний раз отца, поэтому избегал его всякий раз, когда знал, что глава семьи дома. Суро мрачной тенью ходил по дому и редко выезжал за его границы, в магазины или к родственникам. Хосок во всю готовился стать полноценным приемником, вот рядом с ним Чонгук старался бывать при любой возможности. Они не говорили и не обсуждали произошедшее, словно и не было ничего. Помимо домашнего обучения и увлечения рисованием, омега с любопытством изучал всё то, чем занимался Хосок. И именно альфа, через год, на семнадцатое день рождения, перед поступлением в университет, преподнёс мальчишке подарок в виде мастерской и предложением открыть свою галерею. Чонгук выезжал туда в свободное время от учебы и пропадал там днями, обустраивая и покупая новое оборудование. Хосок замечал особенно остро отстранённость младшего брата от общества, его странную молчаливость и долгие бездонные взгляды в пустоту. Он и был первым человеком который обнаружил, что мальчишка стал курить, и курить не просто сигареты, а качественную, дорогую, но легкую траву. Из них двоих скандал устроил именно альфа, Чонгук на предостережения никак не отреагировал, сказал лишь одну фразу: «У отца пали не водится». От этих слов на душе заскребли кошки. Чонгук был послушным, но до того момента, когда ему это надо. В отличие от Суро он оказался не капризным и не скандальным, но только что теперь хуже из двух зол? И конечно же курить он не бросил, стал делать это немного реже. Чонгук же учился исправно, не сказать, что с бесконечным интересом. Он в принципе не умел держать интерес долго к чему-либо. Всё что для него оставалось неизменным — это писать картины, и с каждым разом становилось только лучше. А его первые рисунки всё ещё хранились в нижнем шкафчике у кровати в особняке. Первый секс случился спонтанно. Кажется, он тогда впервые решился выбраться в клуб с парочкой студентов с его курса. В душной комнате одиночного номера, прямо у столика в коридоре. Алкоголь взял своё, а выкуренная сигарета на пару прибавила уверенности и жажды. Вроде как это был альфа со второго курса или третьего, Чонгук не запомнил, но ему определенно понравилось. Для Чонгука семнадцатилетние стало переломным моментом. Хонджин пытался вбить ему в голову, что пора приглядываться к будущему избраннику, стало появляться много «нельзя» и хуже всего то, что мужчина уже не стеснялся демонстрировать свою особенную и трепетную любовь к поваренку. Чонгук просто наблюдал, ходил вокруг да около и лишь присматривался. Он так же стал замечать, как менялся Хосок. Альфа выглядел изможденным, нервным и ему определенно что-то не нравилось. Частые собрания в кабинете отца и каждый раз оттуда выходили явно недовольные результатом альфы и беты. Только вот Хонджин кичился тем, что его дело идёт в гору, а поваренок ждёт ребенка. Здесь делить территорию Чонгук отказывался. В один из летних дней, они выехали с гостями за город, провести время на природе и отпраздновать очередную удачную сделку. Чонгук запомнил многие лица ещё с детства, только приближенные и доверенные лица, не считая одно единственное новенькое личико. К ним всегда приходили журналисты, и омега помнил каждого, а вот этого, новенького, он видит впервые. Не смел подходить ближе того радиуса чтобы просто прислушаться и присмотреться. Заметный интерес к этому бете проявил именно Хосок. Его брат, вымученный многими трудовыми буднями впервые так лукаво улыбался и почтительно рассказывал о любой мелочи и даже флиртовал, а бета ему явно подыгрывал. Тошно. Чонгук сидел на лавочке у раскрытых дверей в дом, любуясь удивительными метаморфозами брата, когда заметил боковым зрением силуэт уходящий в сторону не густого леса. Поварёнок решил прогуляться в свободную минутку? Или ему ревностно смотреть на то как Суро превосходно отыгрывает любящего мужа? Чонгук тут же поднимается на ноги и идёт следом за ним. Омега замечает его присутствие, только когда они отходят от общего шума голосов. Он оборачивается и удивленно изгибает брови, тут же поворачивается и делает положенный поклон: — Господин Чон, Вы что-то хотели? — Прогуляемся? — Чонгук склоняет голову к плечу и улыбается уголком губ. Омега мешкает с ответом, как-то суетливо осматривается по сторонам, но всё же кротко кивает. Чонгук проходит немного вперед, и старший омега идет следом. Они проходят вдоль деревьев и выходят на небольшую полянку усеянной ровной травой. Перед Чонгуком несколько покосившихся деревянных изгородей, он с интересом подходит ближе и выглядывает вниз, любуясь довольно устрашающим видом, но красивым. Изломанные ветви, торчащие камни с пробившимся цветами наружу и узенькая траншея в самой глубине. Старший омега настороженно подходит ближе и в панике за неосторожность Чона хватает его осторожно за плечо. — Пожалуйста, осторожнее, — просит своим мягким голосом, и мальчишка поворачивает к нему голову, стараясь игнорировать неприятное для него прикосновение. Жгучая ревность. Он всматривается в веснушчатое лицо, с микро морщинками, оглядывает аккуратный нос и мягкие, немного полноватые губы с четким контуром, прямые мягкие волосы в отливе шоколадного оттенка и останавливает внимание на темно-карих глазах. На самом деле, если оценить трезво, омега то не из красавчиков. Обычный, невзрачный, тихий, но имеет мягкость в чертах лица, самую малость полноват, даже не так, он просто в теле и немногим альфам такое даже нравится. Неужели его отец влюблено вот в это? Хосок определенно пошёл в отца, а вот характером и цветом глаз, похоже что в папочку. — Я уже не маленький мальчик, вижу, что опасно, — Чонгук высвобождает руку и поворачивается всем корпусом к омеге. — Но осторожность не помешает, — мужчина убирает руки и аккуратно складывает их под солнечным сплетением, где виднеется слегка округлившийся живот. — Какого тебе на вторых ролях? — дерзит, не контролируя подступающее отвращение. От старшего омеги пахнет цветами и яблоком, запахи переплетаются и вызывают тошноту. Взгляд Чонгука мрачнеет, отяжеляется и омега неловко топчется на месте, отвернувшись в сторону, чтобы посмотреть на открывшийся пейзаж. Где высоко в небе ярко-голубой, с мягкими пуховыми облаками, где солнце приятно греет кожу. А вдоль земли простирается пышная растительность и за этой границей тянется длинная трасса с живым движением автомобилей. — Господин Чон, я не гонюсь за местом первенства, — тихо молвит мужчина, — я просто нахожусь рядом с любимым человеком. Мы познакомились задолго до брака ваших родителей, и меня не волновало положение в обществе. — Он поднимает глаза на младшего омегу и видит в той бездне отражение Суро. Самую малость становится страшно, но высказаться так хочется. — Я не хочу у Вас ничего отбирать. И тем более не хотел как-то навредить вашей семье. Я не хотел приходить в этот дом, но Хонджин узнал о ребенке. А Вы как никто другой знаете, что ему не получится противостоять. Какое. Романтичное. Дерьмо. Чонгук фыркает, расплывается в улыбке и смотрит туда же куда и старший. — Нет, ему можно противостоять. Чонгук обходит старшего и тот оборачивается к нему, всё ещё обнимая живот. — Этот ребенок не будет мешать Вам, господин, я обещаю. Чонгук очень долго смотрит в карие глаза, чувствует свежий ветерок и с интересом смотрит как он обдувает мягкое лицо, ероша, пряди волос омеги. — Похоже, отец очень сильно любит тебя, — омега размыкает губы, порываясь что-то ответить, но ничего не произносит, а Чонгук продолжает. — Он не любил нас с папой, но всецело любил тебя. Интересно, его сердце сильно разобьется? На светлом личике старшего пролегает суровая морщинка, он озадаченно хмурится, хочет как-то оправдаться или задать вопрос. Но не успевает. Чонгук легко выпрямляет руки и с какой-то легкостью касается узких плеч старшего омеги. Толкает без сожаления, почти не ощутив сопротивления. Старший в ужасе раскрывает глаза, одной ногой, из-за неожиданности, отступает назад, не чувствует опоры и заваливается назад, выставив руки вперед в попытке ухватиться хоть за что-то. Ветхая изгородь трескается и под тяжестью чужих рук срывается вниз вместе с телом. Даже тонкий вскрик тонет в порыве ветерка, а непроглядная бездна беспристрастно затягивает. Чонгук слышит глухой удар, треск веток и снова глухой удар и хруст косточек. Он делает аккуратный шаг ближе к обрыву и видит изумительную картинку. Беременный омега лежит в овраге в изломанной позе с отпечатком отчаянного ужаса в, теперь уже, потухших глазах. Чонгук больше не собирается делить место. Ведь Хонджину можно противостоять и принести на блюде море диких страданий. Чонгук хочет их увидеть. Где-то там на подкорке хранится грамм сожаления к его старшему брату, но тот справится, он ведь так сильно любит своего маленького братика. Где-то рядом, позади, послышался шорох. Чонгук резко оборачивается, но никого не видно. Медленно обведя взглядом все деревья в радиусе и в сторону дома, омега наклоняется, набирает в ладонь сухой земли, пачкает себе светлые джинсы и рубашку. Расстёгивает манжеты и не поморщившись царапает себе кожу в нескольких местах на руках, на ладонях. Пачкает лицо и аккуратно опускается на край обрыва, вырывая из земли остаток сломанной изгороди. — Помогите! — кричит он как можно громче изломанным голосом. — Помогите! Крик разносится по округе и первыми конечно же реагируют охранники. Так праздник гордости и тщеславия обретает траурный оттенок. Густой, душный и страшный. Чуть ли не все сбегаются к наследнику, Чонгук правдоподобно дрожит, давится истерикой и что-то лепечет о своей глупости, пока Хонджин сидит перед ним на коленях с нескрываемой тревогой в глазах и пытается понять, что произошло и почему его сын в таком виде. Где-то совсем рядом Хосок с бледным как полотно лицом и вскрик нескольких омег, кто стоял ближе к обрыву. Звуки притупляются и Чонгук видит покачнувшуюся, грузную фигуру отца. С отблеском фальшивых слез, мальчишка бегло оглядывает присутствующих, цепко вцепившись в одного из охранников и чётко видит на себе полный ужаса взгляд. Мин Юнги, именно так и звали новенького журналиста, так понравившегося его брату. Бета смотрел ни куда-то в сторону, он смотрел четко на Чонгука с ужасом в глазах. Мальчик опускает взгляд, разрывая короткий зрительный контакт и утыкается в широкую грудь охранника, что так крепко и бережно держал его в руках. Раны на руках впервые дали о себе знать легкой болью, а испачканные ладони в крови от царапин были похожи на мазки краски, которыми он так любил заниматься. А солнце всё ещё ярко в небе и приятно греет нежную кожу вечно ледяных рук.

Конец Flashback

***

Сонха в эту ночь не может уснуть. Он допоздна читал и каждый раз оглядывался на круглый циферблат. Маленькая стрелка вот-вот перешагнула за цифру пять. Совсем рано и это будет совсем неправильно, но омега тянется под подушку, доставая оттуда простенький кнопочный телефон, который ему оставил Чимин в последнюю встречу с единственным вбитым своим номером. Он ещё несколько минут раздумывает и всё же нажимает вызов. Не успел и гудок пройти как трубку тут же поднимают. — Папа? Что-то случилось?! — хриплый голос сына заставляет ещё больше нервничать. — Прости-прости, что так звоню, я… мне просто не спалось, я не смог удержаться и набрал тебя, — Сонха прикусывает ноготь на большом пальце, виновато зажмурившись. — Прости, что разбудил! Но я хотел услышать тебя. На том конце шуршит одеяло и тихий смешок омеги. — Всё хорошо, мне приятно, что ты позвонил, — и Сонха улыбается, когда слышит облегченный вздох. — А помнишь, я тебе так названивал, когда не мог уснуть, и ты приходил ко мне в комнату, потому что я по началу боялся ходить по новому дому в темноте. — Конечно помню, — кивает и улыбается своим воспоминаниям. — У тебя голос совсем несонный, ты не ложился ещё? — А, — Чимин мешкает с ответом и быстро отнекивается, — я просто сериал смотрел и за временем не следил. Как ты там? Волнуешься наверное? — Совсем немного, знаешь, мы так давно их не видели и спустя столько лет встретиться. Я не знаю, как-то это странно. — Да, это точно странно, но стоит попробовать, в конце концов, они наши единственные родственники. — Чимина, — тянет Сонха и укладывается на подушку, прижимая телефон крепче к уху. — Да, пап? — Мне просто хотелось услышать тебя, и я счастлив и благодарен тебе за всё, что ты делаешь… — Пап, тебе не должно быть стыдно. Всё что было, пусть оно там и останется. Мы с тобой хотели жить в отдельном домике или квартирке, помнишь? — Угу, — сдавив подступающий комок, Сонха закрывает глаза. — Устроить там настоящую маленькую студию, чтобы ты писал стихи, а я приходил и рассказывал тебе о будущих пьесах. Всё получится пап, я постараюсь, мы постараемся. Ведь так? — Так, сынок, именно так, — Сонха улыбается сквозь слезы. — Я люблю тебя больше жизни, пап, а теперь ложись и поспи. Ещё один день, и мы заберем тебя оттуда. — Хорошо, Чимина, люблю тебя ещё больше жизни до бесконечности. Ты тоже ложись. Они оба улыбаются в эту минуту, прекращая вызов. Сонха прижимает телефон к груди как нечто ценное, вытирая другой рукой влажные щеки. Ему не верится, что ещё немного, и они окажутся рядом. Сожалеть о потраченных годах в тишине и пожирающей вине больше сил нет. Хочется наверстать всё упущенное. В коридоре больницы уже слышатся первые шаги персонала, у них по плану обход. Сонха тянется к небольшому светильнику на тумбе, выключает свет и всё ещё прижимая телефон к груди, он прикрывает глаза, постепенно успокаиваясь. Чувствует, как медленной поступью к нему подбирается дрёма. Двери в палату открываются и омега через силу приоткрывает глаза, чтобы успеть спрятать телефон под покрывало. Совершенно незнакомое лицо маячит сбоку, и он пытается присмотреться, кто-то ещё вошёл в палату. Сонха фокусирует внимание. Замирает и хочет верить, что это просто дурацкий кошмар. Сейчас, он как никогда, желает оказаться на ногах.