Портрет Дракона

Ему уже доводилось видеть, как людей может ломать. Разрушать. Для него это было не впервые. Непокорный, уничтожающий ужас и колющая боль, вздутое переплетение вен и слабый вздох. Чонгук почти не дышал, смотрел, не отрывая взгляда, на сломленную фигуру. Это было необходимо. Его истерика переросла в безумие, медперсонал среагировал моментально. Пара кубиков успокоительного в тонком шприце, чуть не выскочившая игла и налитые горечью вены в изгибе руки. Чимин обмякает медленно, вспыхнувшая боль будто бы затихает в карих очах, направленных на Чонгука. И теперь уже в бездну смотрит он. Почему-то теперь Чонгук сидит в выделенной палате, у койки, где так безмятежно лежит Чимин. Чонгук смотрит не отрываясь. Мертвенно-бледный, измученный и уродливый в своём горе. Он слишком трепетно осматривает Чимина, будто бы впитывая в себя что-то только ему ведомое. Пальцы тянутся к задранному рукаву, поправляют и замирают на холодной ладони. Его руки всегда были тёплыми, а на этом контрасте Чонгук чувствует свой жар. Чувствует нечто особенное внутри, оно медленно разбухает и давит на стены. Пальцы стискивают чужую ладонь, а другая рука тянется к собственной щеке. Мир перед глазами плавно качает. Юноша с удивлением трогает влагу на щеке. Он очень давно не плакал. Когда это было в последний раз? Чонгук задирает голову, медленно делает выдох и смотрит в потолок. Когда это было? Он не помнит. А в груди продолжает пухнуть нечто, ладонь перебирается на грудь, будто бы прислушиваясь к собственному дыханию. Сонха был для него особенным… Чимин был его продолжением. Особенным продолжением. Забытая тоска и горечь в горле. Чонгук тяжело сглатывает, опускает голову, стул под ним тихо скрипит, он наклоняется и кладёт голову на укрытые ноги Чимина. Остаётся в таком положении надолго, затем прикрывает глаза.

***

В сумерках, в душной атмосфере салона автомобиля, нежные рецепторы Сокджина обжигает приторный аромат освежителя и табака. Сокджин, стойко выдерживая несколько минут в тишине, чувствует, как его всё ещё трясёт. — Намджун, останови, — сдавленно просит он. Альфа, бегло взглянув на него, сжимает руль и переключает передачу, прижимаясь к обочине. Когда автомобиль плавно останавливается, Сокджин выскакивает из салона. Они остановились недалеко от парка, позади шумная трасса. Омегу тошнит, прежде чем он успевает сделать вдох. Намджун, выскакивая следом, бережно сжимает руку омеги, пока того выворачивает наизнанку. Сокджина сильно трясёт, горло раздирают спазмы, а в уголках глаз копится влага. Сжимая ладонями живот, он горбится, выплёвывая остатки недавнего ужина. Намджун суетится рядом, шепчет что-то успокаивающее, помогает облокотиться на дерево и вытирает губы, с отчаянной тревогой заглядывая в глаза омеги. Сокджин пытается отдышаться, видит, как Тэхён выходит из автомобиля, и на его лице появляется тень тревоги, и это так сильно злит Сокджина. Намджун даже не успевает моргнуть, как омега срывается с места и со всей силы бьёт Тэхёна кулаком в лицо. Старший омега отшатывается назад, ещё не закрытая дверь неприятно бьёт по руке, а нос обжигает резкая боль. — Сокджин! — удивлённый вскрик Намджуна, и крепкие руки тут же отдирают омегу от Кима. Тэхён прижимает ладонь к лицу и поднимает взгляд. Разъярённый, раскрасневшийся Сокджин готов его разорвать на месте, вот-вот выскочит из собственной куртки и из рук альфы. — Сукин ты сын!!! — ревёт омега. — Какая же ты мразь! Это всё из-за тебя! Из-за тебя! — Сокджин! — Намджун выскакивает между ними, прижимает омегу к себе. — Пожалуйста, успокойся! — А ты чем лучше?! — рычит омега, вложив все силы, которые у него есть, чтобы оттолкнуть от себя альфу. Слова вызывают вспышку сожаления в глазах мужчины. — Чем ты лучше, потакая этому ублюдку?! А?! У Сокджина столько слов, столько обвинений, столько мыслей, чтобы закричать громче и выплеснуть всю ту горечь, которая червями его изъедает внутри. — Вы не смогли защитить калеку, вы не смогли защитить ребёнка! Какие вы к чёрту стражи правопорядка?! А этот, — Сокджин ядовито шипит, переводя взгляд обратно на Тэхёна, который на удивление впервые молчит, — хуже псины, которую он так отчаянно пытается выловить столько лет. Сука! — омега сжимает зубы, — До омерзения мерзкая сука, желающая власти. Всё пытается доказать хер пойми кому свою силу, волю. Да кому это на хрен нужно?! Лицемер! Как ты ещё дышишь после всего этого дерьма, что ты сделал Чимину?! За что? Какое из страшных преступлений он совершил? Какое из тех, что совершали все те ублюдки, которых ты посадил?! А?! Ответь! Тэхён молчит. Смотрит в упор на младшего омегу и медленно опускает руку с лица. Кровь сочится из носа, верхнюю губу саднит. Шум машин стихает, в ушах стоит гул, а звонкие слова бьют очень сильно. — Карьерист ты хренов, — сплёвывает Сокджин под ноги и прикрывает глаза в новом приступе подкатившей тошноты. — Намджун, не трогай меня сейчас! — дёргается назад, как только Намджун предпринимает попытку поддержать. — Да, он отсидел в колонии из-за того, что пытался защитить себя от насильника! Да, он обокрал этого выродка! Но это не та цена за его проступки! Да я скорее заслуживаю смерти за то, какое дерьмо творил раньше, но не он! Что ты молчишь?! Что молчишь?! Намджун смиренно остаётся на месте, когда омега быстро его обходит и замирает почти впритык к Тэхёну, смотря в его глаза испепеляющей ненавистью. — Скажи хоть что-нибудь! У тебя столько слов всегда находилось для меня! — Сокджин с яростью вцепляется в плечи старшего, встряхивает его. — У него тембр голоса менялся, взгляд, когда он говорил о тебе. А я чуть не сдох от ужаса, что ты с ним! Ты даже не понимаешь, на какой он шаг пошёл, чтобы так с кем-то сблизиться… Ты даже не пытался… — голос Сокджина тихо ломается. — Мне… мне очень жаль… — ком в горле вязкой жижей застревает. Самому от себя тошно после произнесенных слов. Тэхён готов получить ещё удар, потому что видит, как Сокджина передергивает от омерзения. Он отшатывается назад. — Сам доберешься домой, — омега отходит от старшего, рывком открывает дверь и садится обратно на переднее сиденье. Тэхён лишь кивает, покачнувшись, отталкивается от машины, захлопывает дверь и делает несколько шагов в сторону, улавливая взгляд Намджуна. Альфа смотрит без осуждения, лишь сурово и хладнокровно: «Я говорил тебе, остановись…». Но Тэхён не остановился. Думал, что всё контролирует. Альфа молча обходит машину, садится за руль и плавно трогается с места. Оставшись в одиночестве, так и не стерев кровь, он тянется за сигаретами. Стоит на месте и смотрит в никуда, выкуривая одну сигарету за другой. Проезжающим мимо плевать. Они исправно спешат по своим делам. Яркие огни отражаются во влажном асфальте, а взгляд остается неподвижным. Только губы жжет, и язык немеет от никотина. Тэхён делает глубокий вдох и зажмуривается, судорожно хрипит. Сжимает в кулаке горящую сигарету, сгибается пополам и кричит. Кричит до хрипа, до боли в связках. Выбрасывает потухший окурок, сжимает кулаки и опускается на корточки. Его одолевает тремор во всем теле, истерика выкатывается из него сильными толчками. Сделать полноценный вздох не получается. Тэхён мечется, поднимается обратно на ноги, сжимает волосы, корчится в горьких слезах и тихо воет. А сердце в груди больно отбивает ритм, перед глазами темнеет. Истерика. Его накрывает такая сильная истерика, что терпеть нет мочи. А разъезжающие автомобили по широкой трассе спешат по своему ритму. Пока несколько судеб встали на паузу, окружающее безжалостно спешит вперед.

***

Приехав домой, Сокджин нервно скидывает с себя обувь и верхнюю одежду, Намджун следует за ним медленной тенью. Омега шипит от боли в животе, идёт на кухню и выпивает полный стакан воды. В их маленьком раю повисает гнетущая тишина и полумрак. Говорить не хочется, да и к чему бы. Сокджин смотрит в одну точку, сжимает края стола, поджимает губы и снова хватается за низ живота. Там странно тянет, крутит в лёгком спазме, а в горле – очередной приступ тошноты. Омега быстро обходит Намджуна и запирается в ванной. Альфа стоит на месте, прикрыв глаза, вслушиваясь всем своим существом в звуки в квартире. Стоит и пошевелиться не может. Какое же бесконечное сожаление в нём разбухает. Напряжён. Слушать звуки из ванной становится невыносимо, его порывает ворваться в ванную, но толку от этого? Сокджин выходит через долгих пятнадцать, или больше, минут. В эту ночь они оба не спали. Омега закутался в одеяло и пролежал до раннего утра, а альфа, словно страж, уселся в кресло и непроницаемым взглядом буравил постель. Прислушиваясь, ориентируясь только на инстинкты. Ему было важно, чтобы омега ровно дышал, не морщился от боли. Он был готов подскочить в любую секунду. К ранним пяти утра Сокджин впервые шевелится. Намджун вздрагивает, но сидит послушно. Омега кидает на него быстрый взгляд, морщится и трёт глаза. В них будто тонна песка. Не было ни секунды, чтобы он не думал о Чимине. Что с ним будет? Как это скажется на нём? Что делать? Ещё и его опекун в таком положении. Сокджин унял тревогу лишь на мгновение, когда живот снова потянуло. Прижав горячую ладонь к животу под футболкой, Сокджин прикинул срок последней течки, вроде бы сейчас не время. А если? — Помоги подняться, — тихо просит он, откинув одеяло. Намджун оказывается тут как тут, помогает Киму подняться и с немой мольбой заглядывает любимому в лицо. — Живот тянет, вызовешь доктора? Мне правда не по себе. — Конечно, — быстро кивает альфа. Резво ощупывает карманы джинсов на наличие телефона и быстро выбегает из спальни. Сокджин облизывает пересушенные губы и перебирается обратно в туалет. Он не закрывает плотно дверь, забывается, мысли заняты другим. Найдя тест, смотрит на него какое-то время, сомневается. Боится ошибиться. Боится до одурения. Выполнив все необходимые манипуляции и сев на закрытую крышку унитаза, омега смотрит на тест и не дышит. Намджун за это время успевает выбежать из квартиры, свои телефоны, во вчерашнем хаосе, они забыли в машине. Когда альфа возвращается в квартиру и слышит первые гудки в динамике, его встречает Сокджин. Они оба замирают друг напротив друга. В дрожащей руке омеги – протянутый тест. Намджун слышит голос оператора и не может вымолвить ни слова. На тесте положительный результат. Положительный. — Я… кажется… — тихо молвят любимые губы, и Намджун опускает телефон, звонок обрывается. — У нас… п… получилось… — на издыхании. Сокджин тут же льнёт к альфе, обнимая его крепко-крепко, — получилось… Намджун обхватывает ладонями лицо омеги и смотрит в глаза. Насмотреться не может. Получилось.

***

Чёрная ленточка уродует лица. Гнетущая атмосфера, тяжёлый воздух. Чимин отсутствующим взглядом смотрит в сторону, куда-то в угол помещения. Ему сейчас не больно, не грустно, ему никак. Слух притуплен. Вереница провожающих на церемонии похорон оказалась многочисленной. Здесь были те, кого Чимин и не знал вовсе. Но они все знали его папу. Никто не раздражает словами утешения, сожаления и собственной печали от утраты. Понимания в них оказалось даже больше, чем сейчас эмоций в самом мальчишке. Похоронный костюм давит. Тихие шаги со всех сторон. А за спиной твёрдая стена. Ему нет места даже для вздоха. — Чимин? — Чонгук сидит рядом, сжимает плечо. Удивительно, как этот омега оказался его единственной концентрацией в эти дни. Всегда рядом, каждую секунду. Тормошит, заставляет. Толкает к жизни. Толкает не мягкими речами, утешающим бредом. Нет. Чимин молча благодарен, что нет всего этого бесполезного. Чонгук заставляет делать элементарные вещи сильными руками, твёрдым голосом. Чимин и не говорил практически в эти дни. Когда он пришёл в себя в больнице, первым делом попросился к Юнги. Убедившись, что тот в стабильном состоянии, покорно уехал домой к Чонгуку. Три дня прошли в беспамятстве. Кажется, он мог лежать часами, смотря в одну точку, а ещё иногда вставал к окну. Бесцельно смотрел в серый пейзаж и молчал. Чонгук был где-то поблизости, он чувствовал его. Чувствовал, даже когда проваливался в беспокойные сны. Смазанные, без чётких очертаний, сны теребили и без того воспалённое сознание, и тогда на горячий лоб исправно ложилась ледяная ладонь. Чимин сжимался в эти моменты, льнул как к источнику тепла, прижимался тесно и проваливался в короткое спокойствие. Доверие расцвело где-то под солнечным сплетением. Что-то ещё, непонятное. Благодарность? Почему он тратит своё время? Зачем так преданно? Сокджин другой. Он слишком чувственный, нежный, сентиментальный, из-за него хочется захлебнуться в разбухшем желании расплакаться, но слёз всё ещё нет. Сокджин тёплый, в его объятьях было спокойно, а в объятьях Чонгука хотелось захлебнуться. Им хотелось напитаться, ему хотелось обнажить все свои раны, чтобы залечил. В самом деле, в груди разбухает, сжимается и тут же уменьшается. И так раз за разом. Слёзы не идут, печаль застряла где-то во внутренностях. — Чимин! — требует и сжимает уже ощутимее. Чимин медленно поворачивает голову, фокусирует на лице омеги, старается сразу зацепиться за глаза. В глубокую черноту. — Если хочешь, можем выйти, тебе полезно подышать свежим воздухом. Эти дни я закрывал глаза на твоё затворничество, доктор сказал, так нужно. Ровным голосом, немного даже холодно, так, как и должно быть. Чимину это помогает. Он согласно кивает, опирается на стену и поднимается на затекшие ноги. На поминальном обеде множество фигур, он даже не поднимает глаза, чтобы осмотреться. Свежий воздух помогает, Чимин с удовольствием тянет в лёгкие живительный глоток, обхватывает себя руками, кутаясь в куртку и останавливается на верхней ступеньке, когда Чонгук уже на две внизу, тот тормозит и вопросительно оборачивается к старшему. То, что он видит сейчас, выглядит как минутное просветление. Чонгук хмурится, бегло изучает лицо старшего. — Я хочу признаться, — Пак впервые за это время смотрит на него ясно. — Об этом никто не знает. И, мне кажется, в такой день я должен об этом сказать. Отпустить, что ли. Понимаешь? Чонгук разворачивается к старшему всем корпусом, медленно кивает. — Папа стал инвалидом из-за меня. Из-за моей уверенности, что так будет правильно. Чонгук мечется взглядом по лицу Пака и не совсем понимает. — Мы тогда с ним вышли прогуляться. Наверное, впервые за две недели, так как он прятал новые синяки. А я свои выставлял на показ, вечно дрался, а папа журил и говорил, что не подобает омеге так выглядеть, — Чимин украдкой улыбается, взгляда не сводит, — и мне захотелось все это закончить. Здесь и сейчас. Я устал, он устал. Я желал смерти ему и себе. Ведь так мы избавимся от Сонтэ. Умрем в один день. С этой мыслью я жил. Но у меня не получилось. Чимин отводит взгляд с темных очей, опускает руки и глубоко вздыхает. — Покончить с жизнью с таким упорством мог только я. Не думал о последствиях. Я просто побежал на красный свет, утянув папу за собой. Видел, что едет большой фургон, достаточно быстро ехал. Всё произошло в секунду, — он вытягивает руки вперед и смотрит на трясущиеся пальцы, — я отделался ушибами, а папа получил травму на всю жизнь. Инстинкты родителя сыграли свою роль. Он успел меня оттолкнуть. Я запер его в больнице, и больше Сонтэ не было. Мне удавалось его прятать. Как-то он быстро забыл о своей испорченной игрушке. Чимин поднимает глаза обратно на Чонгука, тот смотрит и не моргает, только из-за прохлады в глазах копится влага. — И я был рад. Я чувствовал вину, и в то же время, был самым счастливым. Я мечтал не об этом, но достиг того самого спокойствия для папы. Но я так и не смог поговорить с ним, я не представляю, что он чувствовал. Я и капли той боли не понимаю. И, несмотря ни на что, папа был полон любви ко мне, он дал мне так много, сколько смог, а я ответил этим… На последнем слове щеки обожгло. Лицо Чонгука расплывалось перед ним, слезы лились и лились кривыми дорожками. Горели. Как же они горели. — Твоей вины здесь нет, — звучит голос Чона, словно нож режет по живому. Ломает кости, как же ломает кости. — Сколько тебе было? Сколько должно пройти, чтобы осознать, что в том возрасте ты не мог знать, «как правильно»? — младший поднимается на одну ступеньку, тянет руки к лицу Пака и обхватывает его щеки, заставляет не отводить взгляд. — Даже самые взрослые ошибаются, не могут найти выхода, совершают ошибки, убивают намеренно. А что мог ты, будучи маленьким и беззащитным? — Я не знаю… — на выдохе. — Никто не знает, Чимин. Никто. Ты нанес вред родителю, видя в этом выход, — Пак судорожно вздыхает, вздрагивает, цепляется за кисти Чона и выдыхает, но тот продолжает, — есть последствия, приносящие разрушение всему, никто не знает, как правильно. Я уверен, твой папа выслушал бы тебя, понял бы. Сонха был прекрасен как человек, и он твой папа. Твоя кровь, твоё сердце, а ты — его часть. И ему наверняка было так же жаль оставлять тебя в тех условиях, в которых вы жили. Его точные слова обмывают раны. Щиплет все тело под кожей. Чимин закрывает глаза, медленно кивает и слабо укладывает голову на плечо омеги. Чонгук зарывается пальцами в его волосы, а другой рукой обнимает за спину. — Спасибо за эту откровенность, Чимин, — омега прижимается щекой к горячему виску. — Спасибо и тебе… — шепчет Пак, крепко-крепко зажмурившись, вдыхая глубоко запах парня. Ему в последнее время чаще спокойно, нежели тревожно. Все обязательства и страхи спрятались где-то очень глубоко. Ему непонятно, как разобраться со всем и что делать дальше. — Чимин-а? — практически стертый из памяти голос звучит прямо за Чонгуком. Чимин медленно поднимает голову, ногти скребут ткань пальто на чужих плечах, а порыв ветра неприятно режет влажную кожу щек, напоминая. Чонгук медленно отстраняется, оборачивается, перехватывая напряжённые руки Пака. Между ними повисает тяжелая атмосфера. Двое пожилых, альфа и омега, и Чонгук без труда понимает, кто эти люди. Альфа одет по обычаю, иностранный омега под стать супругу. Хранят обычаи. — Здравствуй, — голос омеги звучит неуверенно, он делает неловкий шаг вперед, пока альфа стоит рядом. На лице Кана сухое безразличие, а в светло-карих глазах отблеск. Что он испытывает на самом деле, губы сжаты? Омега скользит голубыми, почти стеклянными от возраста, глазами по внуку. И только сейчас Чимин замечает Канджуна позади них, значит, он сообщил, конечно же, как иначе. О чём им говорить? Чимин сам делает шаг назад, на ступеньку вверх, выпуская руки Чонгука из своей хватки. Ему совершенно не хочется ничего слышать или говорить. Ему хочется сбежать. Впервые ему хочется просто сбежать и спрятаться. Его надежда, его родные, близкие и единственные люди в своё время отказались от него. Что ему делать? Как вести себя? Сердце разрывается в груди. Хочется кричать. Как же хочется кричать. — Чимин-а, — Канджун обходит Канов, его руки дрожат, а глаза опухшие, — пожалуйста, ты потерял родителя, а они своего ребенка, не уходи, выслушай их… в такой день, Чимин-а, прошу тебя. Они ведь ждали вас с папой, ждали, а тут такое… прошу тебя… Валенти кусает губы, сейчас расплачется, его глаза уже на мокром месте, а внутри молчаливая просьба. Ему так хочется подойти и крепко прижать внука к груди. В последний раз он видел его несколько лет назад, за толстым стеклом, даже прикоснуться нельзя. В последний раз он просил их о помощи, а все, что удалось омеге сделать, это найти хорошего адвоката, потому что Уджин категорически отказался принимать их сына в дом. А теперь они потеряли ребенка и почти теряют внука. Руки трясутся от страха, и голос тоже. — Прости, прости, милый… — омега делает ещё несколько шагов к ступенькам, — не отталкивай нас, умоляю, Чимин-а. — А дедушка не запретит? — Чимин выплевывает слова, кривясь в ухмылке, и переводит взгляд на Уджина. Мужчину задевают эти слова, видна складка на лбу, он недоволен такой дерзостью и задет за живое. Да ему самому стоило бы молчать, а не раскидываться обвинениями при постороннем. — Я никогда не был против тебя, — впервые за всё время заговорил он. — Кто я такой, чтобы запретить вам прийти на похороны, — Чимин облизывает сухие губы, — оставим разговоры на потом. Проходите. На этом Пак разворачивается и как можно скорее возвращается в комнату поминания. Люди тихо общаются, едят, и кто-то даже с тревогой оглядывается на новых прибывших гостей. Дедушки проходят в зал, Уджин держит за руку супруга, оба замирают, смотрят на фото улыбчивого Сонха. Чимин останавливается позади них, он даже рад, что Чонгук не пошел за ними, остался с остальными за поминальным обедом. Эта скорбь только для них. Молчаливая и ломающая. Валенти всхлипывает, прячет лицо в ладони с платком, дрожит, а Уджин лишь сильнее сжимает его ладонь. Не плачет. Лишь смотрит, не отрывая взгляда, на фото сына. Что там у него на сердце? Чимин буравит взглядом затылок альфы, не чувствует его запаха совсем. Ему больно? Так же больно, как им? Каково смотреть на своего ребенка, отказавшись и поверив в ту грязь, которой его покрыл Сонтэ? Всё вокруг кажется таким серым, тяжелым грузом сидит на их плечах. А сколько слов не было произнесено? Сколько вины тухнет внутри них, связанных одной родственной связью? Столько всего сжимает внутренности. Чимин проглатывает вязкую слюну, делает шаг первым. Аккуратно, будто боясь спугнуть, касается свободной руки Валенти, бережно обхватывает, серо-голубые глаза, наполненные морем, смотрят в ответ. Губы дрожат, щеки алеют, глаза краснеют. Сколько там утопленной вины. Как же много. Чимин смотрит, не моргая, изучает лицо дедушки. — Он всегда… — у Чимина надламывается голос, — говорил о вас только лучшее. Улыбался и говорил, что вы его самая настоящая любовь. В его сердце были вы, я и Ёнсок. Всегда. Он говорил о вас так, будто вы всегда рядом. Будто бы ничего не было. Он так сильно любил вас. Уджин опускает голову, закрывает глаза. Валенти плачет, выпускает руку супруга и обнимает Чимина как самое драгоценное сокровище во всем мире. Бережно, с той самой бесконечной любовью в ласковых руках. А парень и сдаётся в этот миг. Тонет в этом тепле, слушает тихое рыдание и обнимает в ответ. Для их объединения нужен был портрет с черной ленточкой? Почему? Чонгук наблюдает со стороны, не отрывая взгляда. Впитывает в себя каждый миг. Но даже в этот день Чимин, вымотанный, вернулся вместе с ним домой. К еде так и не притронулся, лег в постель и попросил лишь об одном: «Полежи со мной…». Чонгук не отказал, лег рядом, поверх одеяла, сжал горячую ладонь и уперся своим лбом в его. В последнее время старший только так и засыпает. А впереди, кажется, всё еще сложнее.

***

«Люди Чона его перехватили». Тэхён совсем не в себе в эти дни: недосып и дикая ломота во всем теле от усталости — и моральной, и физической. Умывшись ледяной водой и проведя эти дни в стенах офиса, все, что он может сделать, — это уложить волосы и сменить одежду. Синяки под глазами болезненно подчеркивают его усталость, раздражительность и слабость. Использовав хотя бы легкий тон, омега застегивает пиджак, не сводя взгляда со своего отражения. Если бы зеркала трескались лишь от одного взгляда, то от него бы уже давно ничего не осталось. Сделав дыхательную гимнастику, Ким отправляется на самую идиотскую сделку. И черт его разберет, что из этого выйдет. Бросив взгляд на оживленное помещение офиса, бегло изучив через стекло профиль начальника отдела, омега прикусывает губу. Сильно. Его дело ускользает из рук, слишком много препятствий, и сдаваться он так просто не собирается. Хотя бы данное им обещание должно быть исполнено, пока не стало слишком поздно. В этих быстрых размышлениях Тэхён замечает в поле зрения Намджуна. Альфа уже собирается идти к нему, но он легко разворачивается и покидает помещение. Они так и не поговорили после того инцидента. Ким приезжает к больнице, где лежит Мин Юнги. Он уже знает: единственное, чего ему бы не хотелось — это встретить Чимина. По крайней мере, не сейчас, еще не время. Тот, кто ему нужен, будет точно на месте. Альфа-охранник исправно стоит у палаты, широко расставив ноги, сведя руки в районе паха. Точно статуя. Взгляд тут же впивается в лицо Кима. — День добрый, я Ким Тэхён и хотел бы поговорить с господином Чоном, — омега выдавливает подобие легкой улыбки, почти доброжелательно, а сердце точно под глоткой разрывается. — Если возможно. Охранник отрывает пристальный взгляд и заглядывает на наручные часы, затем коротко и тихо стучит в дверь. Чон открывает дверь сам. Сначала бегло обводит взглядом охранника и быстро переключает внимание на Тэхёна. Любопытство — вот что в его карих глазах видит Ким. Хосок не дает что-то ответить охраннику, оглядывается через плечо на Юнги, хватает пиджак с вешалки и выходит в коридор. Тэхён и рта не успевает раскрыть или поклониться в приветствии. Чон просто проходит мимо него, жестом указав идти следом. Он слушается, немного задерживает дыхание, потому что от Чона пахнет феромонами. Видимо, по привычке выпустил, чтобы успокоить партнера, не беря в счет, что бетам это не помогает вовсе. Удивительные отношения между этими двумя. У Тэхёна рецепторы обостряются, ему приходится приложить все усилия на выдержку и не принюхиваться к аромату горького шоколада. Он тенью следует за Чоном по длинному, почти бесконечному коридору, туда-сюда проходит медперсонал, пациенты. Они словно в море из людей, безликих. На омегу накатывает жар, откуда только такое дикое волнение? Хосок останавливается у тупика, небольшой закуток в коридоре выводит к широкому окну, откуда открывается вид на больничный двор. Небо заволокло редкими перьями облаков, ярко-синие просветы давали надежду на вот-вот нахлынувшие лучи солнца. И весь холод внешнего воздуха тут же смывался теплыми оттенками. Альфа разворачивается к нему, убирает пиджак в изгиб локтя, пряча ладонь в карман брюк. Вся его поза расслаблена, эмоции на лице отсутствуют, только глаза: цепкие, с карим ореолом, смотрят прямо. Тэхён смотрит в ответ, издевательский светлый ореол обрастает вокруг этой властной фигуры. Это их вторая встреча в такой близи. Его желанная цель испорченной картинкой маячит перед ним, а ухватиться никак нельзя. Может быть, Тэхён и не такой уж профессионал в своём деле? Или этот человек гораздо страшнее, чем кажется? Горький, но желанный. Тэхён моргает, вздрагивает и опускает взгляд. Какое-то мгновенное помутнение рассудка, не иначе. Чёртов альфа. Он быстро поднимает взгляд, и на тонких губах ухмылка. — Чем же обязан тебе, Тэхён? — тихий, шелестящий голос. — Я по делу Пак Сонха, тот случай в больнице, — Тэхён ногтем впивается в кожу указательного пальца, — так как мы вели это дело, я обязан предоставить преступника. — Хосок изгибает бровь, чуть склоняет голову набок, всё с той же усмешкой разглядывая омегу. — По камерам видно, его увели ваши люди. Его необходимо предать суду. — Так уж и мои? — обнажает еле выделяющиеся клыки в откровенной улыбке, а глаза резкие, в таком отсвете тёмные. Горечь шоколада сочится, один тяжелый шаг ближе, Тэхён стойко выдерживает, задирает голову, не теряя лица перед альфой, и это еще сильнее раззадоривает Чона. — С каких пор разведывательная служба интересуется рядовыми преступлениями? — слова звучат как пощечина. Горячие пальцы больной хваткой сцепляются на тонкой кисти Тэхёна. Хосок грубо дергает его на себя, и он чуть ли не сталкивается всем телом с ним от потери твердой почвы под ногами. Глаза в глаза, в оглушающей тесноте. — Скажи, Ким Тэхён, что ты будешь делать с этим уродом? Быть не может! Чон не должен был о нём ничего знать. Никто не знает, сколько всего Тэхён успел сделать, сколько раз был на грани, но его информация всегда оставалась засекреченной. Так не должно быть! Рывок не помогает вырваться, но, кажется, сейчас сам себя зарыл в гроб. Хосок скалится, выпускает доминирующий аромат и давит со всех сторон. Тэхён сдавленно мычит, поджимает губы, но взгляда не отводит, и это лишь сильнее распаляет мужчину. Прикосновение точно током жалит кожу, проникает под нее, дыбится и продирается к груди. Жалит, напоминая, кто перед ним. Голову кружит от удара, затылок встречается с твёрдой поверхностью, на самом деле удар и не сильный, но достаточно, чтобы потерять ориентацию в пространстве. Почему никто не реагирует? Почему вдруг никого вокруг не оказывается? Почему их никто не замечает?! Раненой птахой всё существо омеги распадается и покорно замирает. Тэхён оказывается прижатым к стене, а на дне карих глаз просачиваются янтарные прожилки. Подминая под себя, покоряя себе свою истинность. Тэхён о таком слышал, порой видел доминантов, но никогда не встречал подобную власть над истинным омегой. И почему именно это дерьмо должно было случиться с ним?! Почему именно этот человек оказывается его палачом? Ким дергается в чужих руках, пытается выдернуть, скорее, вывернуть руку из чужой хватки, а ядовитый шепот обдает жаром в самое ухо: «Что ты будешь делать, Ким Тэхён?». С губ омеги срывается рваный выдох, щеку щекочут темные пряди, а ненавистный рот у виска. Чон предостерегающе смотрит в сторону, никто не станет даже смотреть в их сторону. Никто и никогда не вмешивается в чужие проблемы. Всем безразлично, своя рубашка ближе к телу. Даже надежда в белом халате, именуемая доктором, предостерегающе останавливается с не озвученным возмущением на губах, когда встречается с янтарной яростью на дне глаз альфы. Шаги удаляются, а Тэхён будто тонет. Он задирает голову вверх, схватив ртом воздух, дышит рвано, дрожит от переполняющей его чужой власти. Чон искусно владеет своими способностями. Откуда только столько сил? Тэхён всегда выдерживал. Неужели это истинность так влияет? — От…пусти, — хрипло рычит Ким. Кисть горит пламенем, ток продирает до самых костей. В животе концентрат болезненного спазма, ему хочется сложиться пополам и закричать во всё горло от боли. Хосок опускает глаза на побледневшее лицо омеги, медленно разглядывает правильные черты лица, отмечает проступающие оттенки косметики. Ощущает острую усталость, пульсирующую по венам, и необузданную силу омеги в его руках. Сопротивляется. Огонь бурлит и по его венам от прикосновения к истинному, власть и желание окатывают его ушатом с ног до головы, а ещё ярость. Ярость на этого омегу за скрытность и ложь. Ведь именно из-за него уже который год длится охота на его семью. От омеги веет опасностью, исчерпанной, но силой. И как только природа их задумала? Пиджак падает на пол, и горячая ладонь сжимает тонкую челюсть омеги. Разворачивает к себе, заставляя смотреть прямо в глаза. В его глазах плещется боль. Невыносимая. — Я хочу услышать ответ на свой вопрос, — ровным голосом произносит Чон. — Правду. Тэхён фокусируется на чужих глазах, размыкает сухие губы и почти выдыхает: — Пак Сонтэ, я хочу посадить его. — Зачем? — властный тон обрастает сталью. — Ради Чимина… Хосок озадаченно хмурится, он не так задаёт вопросы? Или это и правда истина? Что от него скрыл Чонгук? Сонтэ ему никогда не нравился, но он может оказаться проблемой, если попадёт на скамью суда. — С чего ты взял, что этот урод связан с Сонтэ? — пальцы сильнее сжимают мягкую кожу, и внутри что-то утробно урчит. Хосок поджимает губы, не поддаётся. Шлейф дыни наконец-то пробивается наружу, поддаётся, значит, омега в его руках почти сдался. Это уже хорошо. — Он больной ублюдок, — дрожащие губы. — Насильник и убийца. Он годами издевался над своим супругом и его сыном. Его больная одержимость не знает границ, я уверен, что это он послал убийцу, только чтобы не выпустить Сонха за границу. Хосок от услышанного закипает. То есть, Юнги просто оказался не в том месте и не в то время? Как же это бесит. Горячая кожа под пальцами обжигает, проломленная защита омеги тухнет с каждой секундой. Сучий Пак Сонтэ. Чон выпускает Тэхёна так же резко, как и схватил. Тот успевает лишь ухватиться рукой за стену, чуть ли не сползает на пол. Его колотит озноб, голову разрывает от боли. Ким теряет связь с реальностью, ещё чуть-чуть, и он упадёт, но Чон подхватывает его одной рукой за талию, прижимает к своему боку, и вроде что-то говорит? Или это он уже не с ним? Теперь он точно не удел. Чон, вызвав охранника по телефону, передаёт ему почти бессознательного Тэхёна. — В машину его, — отдаёт приказ, и это последнее, что слышит омега. В себя Тэхён приходит болезненным рывком. Будто бы убегая от кошмара. Его качает, руки пытаются ухватиться за поверхность, и под ладонями чувствуется шершавая обивка. Взгляд медленно фокусируется. Он полулежит на чёрном диване в каком-то помещении. Оглядывается и видит, что в ногах сидит Чон. В расслабленной позе, закинув одну руку вдоль спинки, и смотрит на него в упор. Омега оглядывается и только сейчас замечает просторное помещение, в котором они находятся, больше похожее на контейнер, заброшенный гараж или, того хуже, подвал. Здесь прохладно и пахнет сыростью. — Не стоит волноваться, убивать тебя никто не планирует, — голос альфы звучит в этом помещении слишком громко, Тэхён тут же бросает в него колючий взгляд, чем вызывает усмешку на тонких губах. — Ты же сам ко мне пришёл, и я решил, что отдам тебе его. Хосок щелкает пальцами, и из темноты помещения становится видно шевеление. Тэхён быстро принимает сидячее положение, с удивлением отметив, что его разбитое состояние не такое ужасное, каким было раньше. Привкус горького шоколада висит в воздухе. Неужели он использовал феромоны, чтобы привести его в порядок? Тэхён уже знаком с этим свойством – однажды его так пытался успокоить Намджун, но это не произвело должного эффекта. Тэхён медленно отодвигается в противоположную сторону, вглядывается в полумрак и только сейчас видит, как к ним ведут мужчину. Полностью обнаженного. Наручники крепко сдерживают руки и щиколотки, он двигается рвано, порой волочится следом за сильными руками альф, которые тащат его в центр. Мужчину бросают на пол перед ними. Тот дрожит, в его рот натолкали несколько грязных тряпок, а сверху зафиксировали несколькими слоями скотча, глаза завязаны. Сальные, всклоченные волосы торчат во все стороны, а в ушах видны толстые вкладыши, перекрывающие слух. Пленник блестит от пота, грязный, всё его тело опоясано синяками, рваными, но не глубокими. Он скулит, мычит от страха и боли. Скрючившись на холодном полу, трясется как осиновый лист. — У него ломка, — Хосок небрежно машет своим людям уйти. — Он наркоман и двух слов не связал за эти дни. Я планировал держать его еще очень долго. В конце концов, он чуть не убил человека, который очень важен и нанес непоправимый вред отцу Чимина, за которым трясется мой брат. Так что тут проблема, — Тэхён быстро кидает взгляд на альфу, — месть, и я ее хочу. Разве у тебя получится его разговорить? — Получится, — тут же отзывается омега. — Хм, — Чон фыркает, поднимается на ноги. — Тогда забирай, я дам тебе фору в одну неделю. Если ты не управишься, то ни его, ни Пака Сонтэ ты больше не увидишь. Я разберусь с ними самостоятельно. Уверен, тебе этого не хочется, верно? — Верно, — медленно цедит Ким, почти не размыкая губ. Хосок оборачивается к нему, очень долго смотрит, изучает, скользит взглядом по всей фигуре, прежде чем заговорить снова: — Я ведь тоже очень давно искал тебя, Тэхён. Всё гадал, кто же это такой настырный сел мне на хвост. А оно вот как оказалось. Даже не знаю, мой брат так надо мной насмехается или это судьба такая? — На слове «судьба» Чон хмурится. Тэхён не совсем понимает, причем здесь Чон младший, но быстро поднимается на ноги и не теряется, когда альфа подходит к нему. Не дает прикоснуться, как в прошлый раз, но смотрит прямо в глаза. — И да, ты с этим уже ничего не сделаешь, ты уже в моей власти, так что следи за тем, что ты говоришь и кому, омега. Янтарный отблеск остается лишь напоминанием, что омега пойман в ловушку. С губ Тэхёна чуть ли не срывается покорное «да…», он вовремя сжимает губы, сжимаясь от напряжения, чем вызывает еще больше любопытство у альфы. — С тобой будет сложно, определенно, — кивает Чон. Забирает пиджак, выпрямляет его и надевает. — Можешь забирать это. Он кивает на мужчину на полу и просто уходит, оставляя их одних. Уже через несколько минут, осмелившись включить ближайший выключатель, Тэхён замечает, что это подвальное помещение заброшенного магазинчика где-то на окраине Сеула. Ни людей Чона вокруг, ни самого альфы.

***

Когда Чимин открывает глаза, за окном уже смеркается. Чонгука рядом нет, и он медленно поднимается с постели. На часах уже семь вечера. Взгляд блуждает по комнате, и, на удивление, этих двух часов ему хватило, чтобы немного отдохнуть. Умывшись и зачем-то несколько раз проведя ладонями по футболке, пытается ее разгладить. Блуждая взглядом по комнате, Чимину хочется выйти наружу. У него есть еще одно дело, и, может быть, сейчас самое время? В доме, как всегда, особенно тихо. Кто бы мог подумать, что эти стены станут его убежищем? Внизу он видит Чонгука, тот оборачивается, отводя взгляд от старшего брата, который выглядит мрачнее тучи. Чимин неуверенно замирает на верхних ступеньках. Хосок замечает и его. — Ты как? — сухо отзывается Чонгук и странно поджимает губы. Нависающий над ним брат не вызывает спокойствия, лишь тревогу. Оба Чона будто струны, вытянуты в молчаливом напряжении, в которое случайно вмешался Чимин, и необходимо срочно отсюда ретироваться. — Всё нормально, — отзывается Пак, — я хочу выйти, прогуляться. Чонгуку это не нравится, а вот Хосок поднимает руку и сжимает его плечо. — Пусть прогуляется, а нам нужно поговорить, — альфа выпускает брата и уходит в сторону своего кабинета. Чимин быстро спускается под пристальным взглядом Чонгука и тянется за курткой. — Машину возьмешь? — интересуется младший омега. — Не нужно, может быть, загляну к дедушкам. Нам в любом случае нужно будет поговорить, — Чимин обувается и затем поднимает взгляд на мальчишку. — Что-то случилось? Чонгук пожимает плечами. — Кто знает, брат в последнее время не в духе, сам знаешь из-за кого. Не думай об этом. Чимин понятливо кивает, но тем не менее бросает взгляд на закрытую дверь в другом конце квартиры. Чонгук провожает Пака и не спеша направляется вслед за братом. Прикрывает за собой дверь, а Хосок уже стоит в центре кабинета, перед столом, спрятав руки в карманы брюк. Смотрит на омегу долгим, пытливым взглядом, а тот расслаблен. Смотрит без тени настороженности. — Я знал, что ты коварный, но что настолько, — у Хосока заиграли желваки. Чонгук вдруг теряет всю свою непосредственность, невинность. Он напрягается всем телом, но не в тревоге, а из-за сгущающейся ауры альфы. Ему такое уже привычно. Ведь Хосок в любом случае сын своего отца. А все подобные альфы будто бы как на подбор. — Ты знал, что Ким Тэхён мой истинный… — Хосок даже не формирует это как вопрос. Он уже с первых слов понимал, что ответа и не потребуется. — Разве не замечательный омега? — будто нараспев тянет Чонгук. — Я так долго его для тебя искал. — Ты не искал. Ты его специально подтолкнул ко мне, как давно ты знаешь, кто он такой? — Аглия вдруг сгущается, на дне черной бездны играют черти. — Давно, — Чонгук вздыхает и разводит руки, — это, конечно, редкость, но как удобно, что он из органов, и ты, похоже, виделся с н… Чонгук не договаривает, в него летит подставка для канцелярии. Хватило лишь мгновения, чтобы резко дернуть головой в сторону, а щеку обдало горячим и болезненным прикосновением. Хосок не выдерживает более ни слова младшего брата, в два шага преодолевает расстояние между ними, хватает омегу за предплечья и вздергивает его со всей силой, что есть в руках. — Я просил не вмешиваться в мою жизнь! — крик альфы оглушает пространство. Ядовитый янтарь вспыхивает моментально, а черная бездна смотрит будто сквозь него с необыкновенным безразличием. — Делай что угодно! Власть у тебя, но не трогай меня и Юнги! Ты хоть понимаешь, на что толкнул меня?! Чем ты лучше Суро?! — Какой благородный, я и забыл о твоей этой стороне, — ровный тон Чонгука резко контрастирует с этим оглушающим рыком, а горечь шоколада оседает на губах. Упоминание папы для Чонгука хуже ядовитого жала. — Ты же так трясешься над наследием папеньки, кому ты оставишь это всё? Приемному ублюдку? Хочешь обменяться упреками? — Хосок отшатывается от него, сжимает челюсть и чуть ли не огнем выдыхает, сердце тяжелым грузом ухает в груди, руки потряхивает. Это второй раз, когда он посмел так сорваться на брате, но Чонгук продолжает, поправляя ворот футболки. — Давай обменяемся. Я пытаюсь вытащить наш бизнес из всего этого дерьма, а ты всё отбеливаешь свою репутацию. Мы пожинаем всё это дерьмо из-за отца. А Ким Тэхён — отличный вариант для связи с органами, и ты это прекрасно понимаешь. Юнги — журналист, неужели ты думаешь, что он будет вечно рядом и ублажать тебя лучшими статьями? — Чонгук наступает на брата, тычет ему в грудь пальцем. — Слухи – это одно, подозрения – это одно, а факты могут больно ударить по нашей семье. Я бесплоден, пустышка для нас, ведь так отец говорил, а ты, напомню, вообще рожден от слуги. Природа наделила вас, альф, властью, и в твоих руках продолжить то, что мы начали. В конце концов, твой Юнги не сахарный, прекрасно понимает, что против природы не попрешь. Импотентом вздумал стать? Давай разъебем всё к чертям. Всё, что мы старались сделать, чтобы отвести от себя подозрения с наркотой и поставкой шлюх Пака. — Он может попытаться оборвать нашу связь, — Хосок жмурится, трет ладонью лоб. — Не оборвет, — Чонгук обходит альфу и садится в кресло, прикасаясь наконец к царапине. Она совсем тоненькая, розовая полоска тянется от середины щеки почти до самого уха. — У тебя сильный ген, как и у отца. — Ты каждый раз напоминаешь мне о том, что Юнги — журналист, но что ему может быть известно? Ты ведь догадываешься? Почему не говоришь об этом? — Альфа перехватывает ладонь брата, заставляя посмотреть на себя. — Ваша неприязнь друг к другу взялась не с потолка. Чонгук смотрит исподлобья, поджимает губы. Да, он явно догадывается, но этот секрет должен уйти вместе с ними в могилу. Да и храбрости Мину не хватит озвучить эти вещи. Чонгук соврёт, если скажет, что не думал об этом все эти три года. Некоторые закономерности происходят не просто так. Ему жизненно необходимо развести брата и Мина. Он вообще терпеть не может какие-либо препятствия, а сдерживается лишь из-за Хосока. В какой-то миг Чонгук даже надеялся, что Юнги не выкарабкается. Все события так тесно переплетаются, что он устал уже об этом думать. — Я просто осторожен, — омега высвобождает руку из захвата. — И он тоже, так бывает, люди не нравятся друг другу. Хосок пристально изучает мимику младшего, но не находит там ничего, кроме мертвецкого спокойствия. — Ты вечно что-то скрываешь от меня, прямо у меня под носом. Одни сплошные секреты. Я никак не пойму, что у тебя на уме… и как во всем этом оказался замешан Чимин? Чонгук опускает взгляд и отводит его к панорамному окну, рассматривая пёстрый обзор на город. — Он и правда случайность, — голос Чонгука вдруг смягчается, Хосок улавливает это в долю секунды, нависает над омегой тяжелой тенью и пытается понять, связать. — Печальная, одинокая случайность, брошенная на произвол судьбы. Всё имеет свои последствия, а он обзавелся лишь неудачным отчимом в лице Сонтэ, от которого нам стоило избавиться еще несколько лет назад. И нет, — Чонгук возвращает взор на Хосока, — я не считаю нас похожими и не ищу в нём родственной души. В своей семье он был любим всегда. Мы противоположности, — губы расползаются в ухмылке. — Ему тоже не место рядом с тобой, — бросает альфа небрежно и касается подбородка брата, разворачивает к себе и разглядывает отметину своей ярости. — А разве есть кому место рядом со мной? — аура омеги затухает, Хосок чувствует пустоту в руках. Чонгук поднимается на ноги и выходит из кабинета, оставив дверь нараспашку. Только разбросанная канцелярия на пороге и остаток удушливой ауры. Чонгук возвращается в свою комнату, падает на матрас и впивается отсутствующим взглядом в потолок полога. Сандал практически выветрился, а пальцы касаются светлых тканей постельного белья у бедра. В этой мрачной тишине Чонгук лишь прикрывает глаза рукой.

***

Кругом так тихо. Будто бы весь мир вымер. Заказав такси, Чимин прислушивается к себе, впервые за все эти дни пытается. Скорбь мешает, будто из него вырвали кусок, но другая его часть ещё функционирует. Помнит. Волнуется. А ещё образ Юнги в больничной палате. Всё это остаётся в памяти напоминанием. Такси привозит его к зданию, где он уже успел побывать однажды. Уверенным шагом он проходит внутрь, охранник тут же встречает его на самом пороге. — Мне нужен Ким Тэхён, третье бюро уголовных расследований, — уверенно чеканит омега, охранник забирает удостоверение, скользит взглядом и затем долгим взглядом смотрит на паренька. В холле пусто, большинство сотрудников уже разошлись, на этажах этой махины осталась лишь ночная смена. — Двадцать первый этаж, там укажут его кабинет, — протягивает обратно удостоверение и указывает на коридор с лифтами. Где-то в желудке заворошилось волнение, не отрывая взгляда от сменяющихся чисел на табло, Чимин нервно притоптывает левой ногой, заправляет волосы назад и тяжело вздыхает. Набирается уверенности, теперь ему терять нечего. Этаж встречает его рассеянным полумраком. Помещение огромное, множество столов в центре, экраны мониторов и телевизоров мерцают картинками, схемами и видеонаблюдением. В небольшом коридорчике первый кабинет, нет, скорее будто коморка. Чимин останавливается, замечает внутри парня, тот тут же оборачивается. — Пак Чимин? — уточняет, омега кивает. Парень тут же подскакивает с места. — Мне нужен Ким Тэхён, — Чимин спешит ответить первым, а у парня явно назревали вопросы. — А, — он подходит ближе, указывает пальцем на дальний кабинет, — босс у себя. — Спасибо, — Чимин под пристальными взглядами идёт по направлению к кабинету, сотрудники оглядываются, и среди них он замечает Намджуна, бросив на него короткий взгляд, в глазах альфы немой вопрос. Но Чимину не до этого, он без стука проворачивает ручку и проходит в ярко освещённый кабинет, прикрыв за собой дверь. В нос тут же ударяет запах табачного дыма. В глаза бросается усеянный стол папками и бумагами, полуприкрытый ноутбук. Неожиданный беспорядок. Фигура у открытого нараспашку окна шевелится. Чимин с особым вниманием впитывает в себя почти чужеродный облик старшего. Измождённый. Сероватый оттенок лица, тёмные круги под глазами, даже очки не маскируют. Тэхён оборачивается к нему, оставляя одну руку за окном, между пальцев тлеет сигарета. Уставший взгляд не сразу узнаёт гостя, осознание приходит постепенно. Чимин не торопит, медленно подходит к столу, отодвигает кресло и садится, всё ещё смотря на Кима. Между ними повисает тишина. Грузная. Неуютная. Чимину почему-то становится забавно. Или это его нервы надламываются, но почему-то очень хочется улыбнуться. Он сдерживается, кусает губу. Тэхён видит всё это прекрасно, и оттого всё ещё хуже. Горечь в груди растекается подобно лаве. Ким теряет окурок из ослабевших пальцев, вздрагивает и бросает взгляд наружу. Подавляет в себе желание смачно ругнуться, лёгкий тремор во всем теле, но он всё же закрывает окно. Проходит к столу и садится на своё место, напротив Пака. — Не спросишь, зачем пришел? — Чимин нарушает звенящую тишину первым. — Догадываюсь, — голос старшего хриплый, будто бы он болен. — Разве? — омега снимает с себя куртку, укладывает на колени. — Отказаться от сотрудничества, — Тэхён снимает очки, сжимает переносицу и закрывает глаза. — И я прекрасно понима… — Где убийца моего папы? Вопрос ножом режет Кима. Губы поджимаются, нет сил открыть глаза и посмотреть на мальчика. — Он у нас, — на выдохе. Тэхёну будто больно говорить, будто прямо сейчас умрет. Каким же уродским способом ему пришлось вырвать этого мужика из чужих рук. Чимин хмурится, немного обеспокоен, вглядываться в Кима все тяжелее, что-то явно произошло, и он замечает это только сейчас. — Что с тобой? — Все нормально, Чимин, все нормально, — Ким открывает покрасневшие глаза, поднимает взгляд на лицо мальчишки. — Я собираю доказательства на Сонтэ, дай мне неделю. Повестка в суд придет во вторник, слушание будет открытым. Чимин ошарашен этой новостью. Старший хочет что-то еще сказать, губы замирают на непроизнесенном первом звуке, а взгляд виновато уводит в стол. — Ты готов присутствовать? Готов говорить? — важный вопрос, и Тэхён, если честно, не уверен, что Чимин потянет. Такие вещи не произносят вслух, шепотом и то, если хватит сил. — Он, — Пак нервно облизывает губы, сжимает собственные пальцы, — он будет наказан? — Да, Чимин, — уставший взгляд, покрасневшие капилляры, усеянные паутинкой, смотрят прямо в душу. — Нужно, чтобы ты смог говорить. С нашей стороны будет три свидетеля, и один из них так же будет осужден, но, несмотря на это, он готов озвучить правду. Чимин задумчиво хмурится, пытается понять, о ком речь. Значит, убийца связан с Сонтэ, отчего-то ладони холодеют, он мог догадаться. Ведь Сонтэ всегда был одержим его папой, но чтобы такой исход? Чимин никак не ожидал всё это услышать… Но речь пока не о нём. — О ком ты? — Ким Гонсу. О твоём истинном, — Чимин замирает, поджимает губы. — Несколько лет назад мой наставник в участке расследовал это дело, меня оперативно отстранили и перевели в другой отдел, мол, под ногами крутился. Я всё понять не мог, почему подросток мог так изувечить взрослого мужика. Копнул, а там оказалось всё неоднозначно. Прости, но теперь я знаю, что случилось в тот день, который ты указывал в дневнике, но так и не смог написать об этом. Его показания были переписаны, это меня и навело на определенные мысли. Я хочу распутать весь клубок и посадить Сонтэ надолго, но без тебя я не смогу это сделать. На протяжении всего монолога Пак отстраненно смотрел в сторону, куда-то в дальний угол стола, как неожиданно произнес: «Я смогу говорить». Вот так просто. Это его цена за нанесенный ущерб этому мальчишке? Равносильна ли она будет жизни его родителя? Ведь Тэхён прекрасно понимает, что дело всей его жизни для него закроется. Нет. Это даже не цена, это абсолютное ничто. — А как же твоё дело насчёт Чонов? — как всегда, колет с особенной болью. Тэхён вдруг хмыкает, а затем расплывается в нездоровой улыбке, воспалённой и какой-то обречённой. Чимина это удивляет и настораживает, с Кимом что-то явно не так. — Это дело будет закрыто для меня, как только я займусь Сонтэ. Полномочия переходят к Намджуну, он был второй на повышение. — Почему? Старший омега прячет лицо в ладонях, трёт сухие глаза. — Как ты правильно обвинил нашу систему: она — полное дерьмо. Пак связан с нами, связан с Чонами, он — одна из важных фигур, и, если я затрону его, то вылечу отсюда. — Ты пойдёшь на это? — Я уже начал, — Чимин замечает лёгкий тремор в руках Кима, то, как он тянется за пачкой сигарет, как щёлкает несколько раз зажигалкой и просто закуривает. — Что происходит? Ты странно себя ведёшь, я не понимаю, это очередная уловка? — младший хмурится, видно, как он подозрителен, как напрягается всем нутром. Тэхён затягивается глубоко, облокачивается на спинку кресла, расслабляется всем корпусом и медленно выдыхает дым вверх, смотря прямо в карие омуты. — Так бывает, когда считаешь себя всесильным, напористым, властным, — сухие губы снова смыкаются на фильтре, — слишком веришь в себя, и, казалось бы, весь мир у ног. Но даже у таких людей есть ахиллесова пята. — Тэхён склоняет голову к плечу, замолкает и пристально смотрит в ответ, пока сигарета в дрожащих пальцах тлеет. — Меня и в самом деле ничто не задевало, а видел и слышал я всякое, думал, и в этот раз не заденет. Оказалось, ты — моя ахиллесова пята. Между ними повисает тишина, словно огромный старый слон в посудной лавке. Чимин не может ничего ответить. Как это бывает, когда сердце уже и так всё изнылось, запуталось за эти дни, нет, года. Всему же есть предел? Ему вдруг хочется вырваться отсюда, убежать от себя и осознать, как же сильно он застрял где-то между землёй и бездной. Твёрдая почва под ногами медленно рассыпается. Тэхён молча тушит сигарету, поднимается со своего места, обходит стол. А промозглая бездна прямо за спиной смотрит на него с любовью, окутывая своим холодом, цепким, колючим, нужным. Чимин чувствует, как к нему от самых щиколоток ползёт озноб. С каждым шагом Тэхёна становится холоднее. Он и подумать не мог, что так бывает. Что это за чувство? Тёплая, приземлённая, его твёрдая почва. Тёплая ладонь касается его щеки, просит, подталкивает повернуться, задрать голову и взглянуть вверх, глаза в глаза. Там лишь не озвученная вина. Тэхён весь ею пропитан. Губы Чимина размыкаются и тут же замирают, так и не вымолвив слов. Бездна вот-вот схлопнется. Как же он туда вернётся? Ладонь сухая, пальцы всё ещё дрожат. — Мне так жаль, — шепчет Ким, оглаживая большим пальцем обветренную кожу на щеках младшего. — Долго доходило. Мне жаль, что я оказался среди них и причинил тебе боль. Знаешь, — вторая ладонь касается его лица, — Намджун меня отговаривал. А он оказался, как всегда, прав. Я не знаю, что с этим теперь делать. Мне бесконечно жаль, что я оказался как они. Губы у старшего и правда сухие. Он касается лба мальчишки и задерживается там на какое-то мгновение. А ведь он когда-то думал об этом их «счастливо и вечно». Как всегда, испортил все. Чимин прикрывает глаза от прикосновения, не чувствуя под собой земли. Мир плавно качнулся. Что это все такое? Пальцы хватаются за кисти Кима, он с усилием поднимается на ватных ногах, заставляя того тут же отстраниться. — Я… — Чимин нервно облизывает губы, — я… ненавижу эти чувства. Тэхен горько улыбается, кивает. Понимает, потому что сковырнул и без того воспаленную рану израненного сознания. Понимает, потому что теперь между ними есть третий человек, и теперь немаловажный в их жизни. Было бы глупо надеяться, что они с Чонгуком не сблизятся. Для Тэхена такие вещи раньше тоже были непонятны. Он всегда четко различал грани дозволенного, делил работу и чувства. Всегда и беспрекословно. Его черствость задевала и обижала многих. Взгляд мечется по лицу, Чимин больше слов не находит. Качает головой в отрицании, готов вот-вот выйти, но Тэхен оказывается быстрее, сильнее. Сдерживает, хватая его за предплечье, заставляет остановиться. Чимин сопротивляется, выдирает руки каждый раз. Его самого ломает, будто наркомана. Они ведь могут больше не увидеться. Тэхен сам с трудом пережил сегодняшний день, ему кажется, если он отпустит, то все пропадет. Оно и так безвозвратно пропало. Разбилось. В отчаянии и жадности он не может отпустить Чимина. Снова эгоистично. Раздирающе. Хотя бы сейчас. Одно лишь мгновение после чужих рук. Один раз вдохнуть аромат сандала. Чимин брыкается, чувствует от старшего шлейф чужого. Еле уловимый запах, на отголосках знакомый. Шокирующий. В их немой борьбе куртка падает между их ног, стул заваливается на бок и с грохотом падает на пол. Как еще в этот кабинет не сбежались сотрудники? Грохот был на весь этаж. — Только минуту, — бормочет Ким и зарывается лицом в висок младшего. Дышит, будто в последний раз, будто впитывая в себя. Запоминая и отгоняя чужое. Рецепторы Чимина обжигает все еще что-то отдаленно знакомое, горькое послевкусие, а все существо Тэхена сжимается внутри. Он сдаётся, позволяет себя обнять и слышит еле различимое, невнятное: «Прости меня, если сможешь… но если нет, я пойму…». Ким будто рассыпается в его руках. Слабый, безвольный, дрожит. Чимин настораживается, не понимает, что происходит. Вина его гложет, но что-то еще оседает внутри старшего. — Что с тобой? — на выдохе шепчет Чимин и осторожно обнимает чужие плечи. Тэхён качает головой и молчит. Обнимает крепко, понимая прекрасно, как может быть Чимину это всё неприятно, какой это эгоизм с его стороны, но младший больше не вырывается. Несмотря на жгучую тяжесть собственного горя, остаётся в это мгновение рядом. Как сказал Чонгук сегодня днём: «Твоя кровь, твоё сердце, а ты его часть…». Папа всегда был открыт для него, несмотря на всю ту тьму, что бурлила вокруг них, он всегда умел нежно прижать к себе, успокоить, как бы ни было больно. Поэтому Чимин себя почти не отделяет от Сонха, поэтому потерял свой родной запах и приобрел папин - сандал. Как напоминание, как музу, как второе сердце.

***

В этот вечер погода на удивление не такая суровая. Она не обжигает кожу холодом, лишь мягко обволакивает. Чимин бездумно бродил по улице, кажется, около часа, точно. Забрел в отдаленную часть уже знакомых улиц, здесь когда-то был их дом. Вот тут, прямо за этой кирпичной кладкой. Он сворачивает за угол и останавливается на небольшом пригорке. Знакомые стены покоятся в холодном полумраке, зияющие, остекленные окна хранят в себе непроглядную тьму безлюдных теперь комнат. Он выглядит заброшенным среди других. Так и не продан, ненужный никому. Чимин медленным взглядом осматривает забор, видит во дворе безжизненную, небольшую теплицу, которую они вместе с папой делали. Она совсем небольшая. Рама облупилась, желтой краски осталось совсем мало, вон там на краю и посреди крышки. Замочек совсем проржавел, а посаженные цветки давно ссохлись, сгорбились к земле. Бездыханные. Чимин как сейчас помнит: они с папой вместе красили рамы. Маленький малыш - совсем неумеха, но под чутким руководством твердой руки старшего омеги аккуратно проводил ворсом по планке. Светлые волосы Сонха отливали теплом, а голубые очи с любовью и неисчерпаемой искрой любовались ребенком. «Аккуратно, Чимин-а…» Голос его звучит отдаленно, почти позабыто. Малышу не до покраски, он балуется, пытается дотянуться до цветков и скорее их посадить. «Не спеши, ведь им важен твой уход…» «Смотри…» «Вот так, умничка, Чимин-а…» «Мой любимый…» Малыш тянется к шее папы и нежно зарывается носом в его шею, туда, где притягательная железа с любимым ароматом. Сонха щекотно. Чимин закрывает глаза, с тяжестью в груди, но делает вдох. Потом ещё один. До тех пор, пока не чувствует легкое головокружение. Слабость в ногах. Он опускается и ложится прямо на землю. Открывает глаза и видит, как небо густо усеяно белоснежными снежинками. Крошечными, невесомыми. Будто бы звезды. Слезы градом текут по вискам. А грудь давит. Так сильно давит, что мочи нет терпеть. Он плачет в голос, закрывает ладонями лицо. Навзрыд. Ему так надо. «Рваную шкуру пространства тесня, в агонии рождается сущность другая. Когда дракон кусает свой собственный хвост. А терзания дарят ему возбуждение. Круг боли замкнётся. Опять и опять.» Улица пуста, как и этот дом, где окна напоминают непроглядные дыры, хранящие в себе всё самое лучшее и худшее. Он сюда не смел приходить. Не хватало сил. — Я справлюсь, пап, — спину только сейчас обжигает холод асфальта, а со рта срывается пар. — Немного так полежу, ладно?