Портрет Дракона

И город, мокрый, кажется чужим,

В объятьях сумерек, в молчании своем

Просто будь со мной

Строительные леса заставлены по бокам двухэтажного здания театра, рабочие снуют туда-сюда. Тёплый по-зимнему воздух, дневное солнце в зените и лёгкий ветерок забирается под коротенькую куртку. Чимин стоит у театра и на какое-то время там подвисает. В последние дни он часто застревает в прострации. Недавний визит к доктору Муну закончился ничем. Бета старался как никогда разговорить, узнать и понять. Один сплошной монолог, Чимин просто сидел в излюбленном кресле и смотрел на картинку, висящую всё на той же стене. Ему не то чтобы не хотелось говорить, ему нечем было поделиться или выстрадать. Это не приносило ему облегчения и дискомфорта тоже. Ему пока что было никак. Омега поднимает глаза на крышу здания, блуждает там взглядом. Фасад, выкрашенный в приглушённый оттенок охры, местами был тронут трещинами, словно морщинами, свидетельствовавшими о прожитых годах, а внутри, узкий коридор вёл к гримёркам – небольшим комнатам, наполненным родным запахом пудры, старых костюмов и надежд. Как бы ему хотелось войти в театр, увидеть простые взгляды без болезненного соболезнования. Интересно, Марко, наверное, провёл с ними небольшой ликбез, что так делать не нужно? Точно провёл. Альфа, хоть и с эксцентричным характером, переживал по-своему, всё же многолетняя дружба с папой сказывалась. Он хочет обратно на сцену. Она ведь, несмотря на свои скромные размеры и потрепанный вид, дышала особенной магией. Потёртый бархатный занавес, потемневший от времени, ещё, пока не сменённый, скрывал за собой мир воображения, готовый распахнуться перед зрителями. Деревянный пол сцены, скрипевший под ногами актеров, навсегда помнит шаги артистов и шёпот любовных сцен. Именно здесь, в этом маленьком театре, рождалось настоящее искусство, способное тронуть сердца и оставить незабываемые впечатления. Чимин оглядывается по сторонам, моргает и медленно ступает по лестнице наверх. Ему хочется вернуться к репетициям, к громким возгласам Марко, замечаниям и улыбке. Ему хочется там на время репетиции забыться. За сегодняшнее утро Пак успел многое, даже побывал в больнице у Юнги. Бета пока не приходил в себя, и это беспокоило; врачи как один твердят, чтобы не переживали. Операция была сложной и долгой, Мин выкарабкается, необходимо время. Хосок тоже там был, он каждый день посещает Юнги, Чимин чувствовал его запах, вся палата была пропитана им, Юнги пах им. Как же отчаянно он надеялся своим присутствием исцелить то, что не исцеляется. Юнги не омега, на нем это все равно не сработает. Сидя там и сжимая ладонь старшего, Чимин мог лишь в сердце восхититься этой преданностью. Почему такие, как Чоны, оказываются настолько противоречивыми? А Чонгук же в последние пару дней странный, выглядит болезненно и избегает Чимина. Пак проходит в вестибюль и заворачивает за угол, кивнув сторожу, на ходу стягивая куртку и шапку. А ещё от Чона стало пахнуть табаком, странным, с какой-то кислинкой, и лекарствами. Чимина это тревожит, но младший не шёл на контакт, почти всё время проводил в кабинете брата или спал. Преддверия течки он не чувствовал, но судя по аромату от Чонгука вообще нельзя было что-либо разобрать. Он пах то лаймом, то аглией. Чимин не понимал, а Чонгук и не говорил. Иногда ложился рядом и проваливался почти сразу в сон. — Здравствуй, Чимин, — голос Марко вырывает его из мыслей, и он тут же останавливается. Альфа выглядит бодрым, а лёгкая морщинка на лбу уже предвещает вопросы. — Здравствуйте, — кивает он. — Я готов работать, правда. Премьера себя не заставит ждать, обещаю не подвести и наверстать упущенное. — Хорошо, — альфа улыбается и кивает несколько раз. — Иди, ребята готовятся уже. Чимин делает поклон и уходит в сторону гримёрок. А сейчас нужно подумать о работе.

***

У Тэхёна в руках постановление на арест, в глазах Пака настоящая буря. Он смотрит на документ, как на проклятый предмет. Тэхён ради этого даже выспался и переоделся в форму. Честно говоря, у него даже настроение подходящее. Наручники с приятным щелчком замыкаются на запястьях при всех. Они нашли Пака в головном здании одной из корпораций, где собрались все чеболи. Интересно, а Пак тут какими судьбами? Пытается привлечь спонсора побогаче? Там в центре зала выступает длинный стол, окруженный кожаными креслами, подчеркивающий статус своего владельца. На столе — тщательно подобранные документы, графики и инновационные разработки, готовые к обсуждению. Каждый элемент обстановки продуман до мелочей: от индивидуальных подставок для ноутбуков до изящных ваз с живыми цветами, добавляющих свежести в этот строгий деловой интерьер. Но Тэхён плюёт на конфиденциальность, обходя всполошившегося секретаря, он вместе со своими людьми входит в разгар собрания, под общим взглядом других альф он твёрдым голосом чеканит привычную речь: — Господин Пак, вы задержаны по подозрению в совершении преступления. В соответствии с законами Республики Корея, вы имеете право на информацию о своих правах и на защиту, — именно в этот момент его помощник заходит за спину альфы. — Напоминаю вам, что вы можете обратиться за юридической помощью. Если у вас нет возможности нанять адвоката, мы предоставим вам защиту для обеспечения ваших прав. Вам всё понятно? Пак за это время несколько раз тревожно оборачивается куда-то в сторону, Тэхён заметил, что в одном из кресел сидел Хосок, тот в свою очередь смотрел пристально на Кима. — Понятно, — цедит Пак, и Тэхён возвращает к нему своё внимание. — Прекрасно, — еле слышно отзывается Тэхён и, развернувшись чётким шагом, выходит из зала. — Уводите. — Что ты о себе думаешь…  — пытается зашипеть мужчина. — Осторожнее, господин, могу добавить к вашему списку также оскорбление сотрудника органов, — парирует омега, сухим тоном. Они выводят арестанта под общими взглядами, все шепчутся, переглядываются, Тэхён ощущает садистское удовольствие. Ладони зудят приятной болью, хочется сжать альфу, до судорог. В этот раз избежать тюрьмы ему не удастся. Бёнын позволил ему это сквозь закрытые пальцы, его отчёт позволил ему хотя бы это дело завершить. — Мы будем следовать стандартным процедурам, и они могут включать в себя обыски и изъятие ваших личных вещей, а также допрос свидетелей по вашему делу, — уведомляет Тэхён, когда они подходят к машине и останавливаются у открытых дверей. Пак тут же разворачивается к нему, цедя каждую букву сквозь зубы. — Ты там ничего не найдёшь. — Тщательно обысканы, каждый сантиметр, — под стать ему зеркалит Тэхён, а взгляд карих глаз темнеет, аромат сгущается, отталкивает и бурлит. Сонтэ странно дергает уголком губ, чувствуя напирающую силу с клокочущей внутри яростью. — Будет допрошен каждый, господин, не волнуйтесь. Свою работу мы знаем. — Долго будешь допрашивать, — ерничает альфа, когда его по знаку Кима усаживают в автомобиль и закрывают дверь. Омега делает легкий жест ладонью, прося опустить стекло. Сонтэ колеблется какое-то мгновение, но нажимает механизм, и когда стекло опущено, Тэхён делает всего лишь короткий шаг ближе, обжигая темным взглядом, напитанным властью. — У меня есть время, и не надейся на благословение, не надейся, что ты выйдешь, нет, — Тэхён словно Чеширский кот расплывается в улыбке. — Я нашел уже достаточно, тебе просто не стоило переходить черту. Омега ударяет ладонью по двери, и двигатель заурчал. Пак багровеет от злобы, а машина трогается с места. Он провожает взглядом автомобиль, пытаясь успокоить бурю внутри себя, омега внутри него извивается из угла в угол, кровь будто бы бурлит по венам. Подобную эйфорию он чувствует только в работе. На этой приятной ноте он возвращается в свой офис уже через час, пообедав и дав себе небольшую передышку. Но каково его удивление, когда он заходит в кабинет и видит там Сокджина. Младший омега сидит за столом к нему спиной, услышав шаги, он тут же откладывает телефон на стол и оборачивается к Киму. Тэхён замирает прямо на пороге, изгибает бровь. Он никак не ожидал увидеть его здесь, и Намджуна нет поблизости. Сокджин внимательным взглядом изучает фигуру, оценивает форму и внешний вид, на его памяти он давно не видел Кима таким свежим и напитанным силой. — Чем обязан? — первым нарушает немую сцену Тэхён, прикрыв дверь и сняв пиджак, садится за стол, напротив неожиданного гостя. — Намджун рассказал об открытом заседании, — на этих словах Тэхён не сдерживается и кривит мимику, уводит взгляд к стеллажам, где только недавно он скрупулёзно наводил порядок, — ты можешь использовать и меня как свидетеля, я был какое-то время в их доме, когда Чимин был ребёнком. Тэхён впивается взглядом в красный корешок папки, где напечатан «Архив 2020.01.01», хмурится и поджимает губы. Он покривит душой, если скажет, что ему не интересно о том, что Сокджин, оказывается, знает Чимина с детства. Да и доказательств уже достаточно, но… Есть одно большое и жирное «но», которое теперь он обязан соблюсти. — Хочешь родить за решёткой? — сухо отзывается старший, и переводит внимание на Сокджина. — Что? — Перекрёстный допрос там никто не отменял, думаешь, этот жук не воспользуется шансом и не расскажет о том, чем ты ещё занимался, пока служил ему? Готов обнажиться перед Чимином и Намджуном? Повисает тяжёлая тишина, Сокджин выдаёт себя неровным выдохом, горящим взглядом. Тэхён попал наощупь, это были лишь его догадки, никаких доказательств или подтверждающих показаний от свидетелей. У него вообще очень обострённое чувство на такие вещи, но и сделать он ничего не мог на тот момент, пока не имел явных доказательств на руках. — Осторожнее, Сокджин, — медленно проговаривает омега, — будь очень осторожен с тем, что ты мне сейчас собираешься сказать в своём положении. Я закрывать глаза не буду, несмотря ни на что, но делаю тебе поблажку ради Намджуна и его будущего как отца. Это в первый и последний раз, договорились? Холодный, какой же он холодный. Об него можно порезаться, а Сокджин пока только обжигается. С чего он взял, что у него получится сблизиться, хотя бы попытаться. С чего он решил, что у него получится помочь Чимину хотя бы так. И даже здесь Тэхён оказывается прав. — Не переживай, доказательств против этого ублюдка более чем достаточно, твои показания не требуются, — на удивление, Тэхён смягчает угол удара. — Ты же это хотел услышать? Думаешь, у него получится в этот раз избежать наказания? — Думал, — еле шевеля губами отзывается младший. — Не думай, я потратил много времени и хорошо подготовился. Всё пройдёт хорошо. Эти, своего рода, утешающие слова звучат странно из уст Тэхёна. Он впервые так говорит с ним, впервые не сочится ядом, только предостерегает. — Суд будет тяжёлым и растянется на несколько заседаний, — Ким поднимается с места и открывает окно, вдыхает свежий воздух, спрятав руки в карманы, оставаясь спиной к омеге. — Будешь ли ты готов услышать правду от своего друга? Не знаю. Но я бы не советовал приходить в твоём положении. — Он тебе рассказал? — неуверенно интересуется. — Немного, на самом деле очень немного, но достаточно, чтобы я понял, какое я дерьмо, — Тэхён поворачивается к собеседнику. — Мне было впервые тяжело. Хотя в моей работе чего только не было: тебя взять, например, или парнишек, которых мы находили в тех борделях. Сокджин выдерживает тяжелый взгляд напротив, затем медленно опускает голову и кивает. — Хорошо. — Сокджин, — зовёт он, когда младший уже почти у двери. Сегодня многое происходит впервые, тот оборачивается, а взгляд блестит. Тэхён впервые говорит с ним так, — Правда, не приходи на суд, не нужно. Оставь всё как есть, Пак Сонтэ сядет и надолго. Кошмар для Чимина будет прекращен, конечно папу ему это не вернет, но всё же.

***

Чимин чувствует себя неловко, странно и в смятении, когда дедушки просят его прийти в ресторан, в один из тех, который принадлежит Уджину. Они сидят втроем за небольшим столиком у панорамного окна, откуда виден весь обзор на элитный проспект. В зале светло, пышущее лоском помещение, с иголочки одетые официанты и улыбчивый метрдотель у входа, ястребом следящий за порядком и работой подчиненных. Круглый стол, за которым они сидят, Валенти, что с тихим обожанием глядит на внука, сжимая его ладонь своим теплом, и Уджин, поджимающий губы. — Значит, ты сможешь переехать к нам, если мы оба будем присутствовать на суде? — интересуется альфа, внимательно следя за Чимином. В его голосе проскальзывает надежда, но убеждение, что его сын сошел на кривую дорожку, никуда не ушло. Оно всё еще там. И Чимин решается попросить их прийти, чтобы они услышали его хотя бы так. — Да, — кивает младший, — мне это необходимо. Я хочу вашей поддержки сейчас. — Мы будем там, Чимин-а, — мягко отзывается Валенти и тут же смотрит на супруга, тот скупо кивает. — Ради тебя, что угодно, жаль, что поздно, но я рад, что ты теперь здесь и говоришь с нами. — Ради папы, дедушка, ради папы, — тут же отзывается Чимин, заглядывая прямо в карие глаза альфы. — Я хочу, чтобы вы всё услышали. Валенти тянется к Чимину, обнимает его, прижимая к себе крепко, пока Чимин не сводит взгляда с дедушки. Они оба чувствуют приближение чего-то нехорошего. Оба понимают, что ошибка была неотвратима и последствия их сожрут. С гибелью Сонха уже всё пошло не так, здоровье Уджина подкосилось, как бы альфа себя стойко ни показывал, возраст брал своё. Он ощущал, как провал обжигает его изнутри, но гордыня, словно непробиваемый панцирь, и упрямое нежелание читать между строк свели на нет все попытки исправить содеянное. Он был закован в цепи собственного характера, сломать который казалось невозможным. Но услышать правду, какой бы горькой она ни была, ему хватило бы сил. Его раздутое самомнение, ложная честь оказались выше судьбы его ребенка. Его прекрасного, ангельски невинного Сонха. Неужели он собственными руками обрек дитя на погибель? Мужчина судорожно вдохнул, костяшки пальцев побелели от напряжения. Свинцовая тяжесть легла на сердце, в предчувствии неминуемой расплаты. Ему было страшно, леденящий ужас сковал его душу, подобно Валенти. Но омега мог излить свою боль в потоке слез, в безмолвной мольбе, шепча слова отчаяния в ночной тиши, зарывшись лицом в подушку. Уджин всё слышал и видел. Слишком поздно. Неотвратимо. Казалось, сердце вот-вот остановится, застынет в предсмертной агонии. Страшно взглянуть правде в глаза, а у этой правды – пронзительный, обжигающий медовый взгляд. Трель посуды, тихие голоса посетителей смешиваются в одну какофонию звуков, и полная концентрация на глазах Чимина, тонущего в объятиях Валенти. Взгляд обиженного, загнанного и раненного душой Чимина. Ведь именно так он смотрит на него.

***

— Нет, — Чонгук качает головой, поднимается с дивана, смотрит на раскрытый ноутбук как на нечто омерзительное, бормочет еле слышно. Рядом стоящий альфа, охранники, лишь украдкой поглядывают на него, не шевелятся. Словно статуи, усеянные в квартире Юнги и Чимина. — НЕТ! Крик, наполненный яростью. Омега хватает ноутбук, зарядный шнур выдергивается и падает на стол, а сам ноутбук летит в стену, ударяясь боком, разлетается на несколько частей. Чонгук мечется как яростный зверь. — Обыскать квартиру! Каждый миллиметр! — приказывает он стальным голосом, взгляд ночи горит, тело одолевает дрожь. Охранники тут же в рассыпную усеиваются по всей квартире. — Флешки, диски, не важно, всё проверить! А ты, — рычит, указывая на сидящего рядом альфу, который помогал взламывать ноутбук, — наведайся в его офис и проверь там всё, уничтожь всё, что найдешь! — Так вот в чём корень его ненависти, — утробно рычит Чон, расплываясь в ненормальной улыбке. «Я видел, как мальчишка столкнул того омегу с обрыва. С каким леденящим душу хладнокровием он это сделал, разыграв собственное падение! В его взгляде, обращенном к свидетелям, читался неприкрытый садизм. Пока отец убивался в горе, этот дьяволенок сидел рядом и лицемерно плакал. Истинное чудовище, не иначе. А его брат… имеет ли значение, что они не родные? Как можно было с такой жестокой невозмутимостью оборвать жизнь беременного омеги?» Чонгук был готов увидеть что угодно. Доказательства их подпольной деятельности, какие-либо наблюдения за отцом или Хосоком, да, в конце концов, за ним, но никак не это. — Господин, — верный Лиман дергается в сторону омеги, когда Чонгук переворачивает журнальный столик, перехватывает его за предплечья, сдерживая на месте, — Господин, успокойтесь! Лиман старается удержать от дальнейшего разрушения чужой квартиры, ведь приводить потом всё в порядок им же. Чонгук поджимает губы, выдергивает руки и отворачивается. — Он не должен прийти в себя, — обращается омега в никуда. Лиман хмурится, верный подданный, не боясь этого гнева, встаёт перед омегой, заставляя того посмотреть на себя. — Господин, не делайте этого. Вот так просто обращается к нему мужчина, прося подростка. Чонгук прищуривается, выдыхая с шумом, и аура лайма вокруг него сгущается, шипя и искрясь при соприкосновении с воздухом. Внутри него плещется неистовая сила, клокочет неутолимое желание. — Его смерть ранит вашего брата и друга, — Чонгук фыркает, склоняет голову к плечу, а чернота зрачков утаскивает за собой. Лиман прирастает к месту, но не замолкает. — Мин журналист, да, это весомые наблюдения, немаловажный факт, но это никуда не вышло за столько лет. Остановитесь. Мы проверим всё тщательно, только прошу вас, Господин, не нужно этого делать. Лиман испытывал особенный, почти болезненный трепет к этому мальчишке, проросшему на его глазах, словно дикий цветок сквозь асфальт. Обделённый, отвергнутый родной семьей, он нёс в себе жестокость, разъедающую сердце чернотой, с каждым годом всё глубже. Вопреки всему, Чонгук вырос сильным, прирожденным лидером, тем самым желанным наследником, которого слепо отвергли собственные родители. Альфа оставался его преданной тенью, просил, порой умолял, надеясь пробиться сквозь броню. Иногда омега прислушивался, но чаще, как и в тот роковой день, поступал по-своему, без тени сожаления в ледяных глазах. Не знавший любви, не ведавший желания быть нужным, ведь его никто этому не научил. Привязанность к Хосоку – лишь автопилот, привычный маяк. Обнять, приласкать, прижаться к боку – вызубренный ритуал, скрупулёзное наблюдение за тем, как «следует». В бездне бесчувствия Чонгук не причинит вреда без причины, даже в этой имитации тепла. Но с появлением Пака Чимина что-то тихо щелкнуло внутри, разбудив дремавший интерес. Любопытство, осторожное, словно прикосновение к хрупкому стеклу, желание постичь неведомое: что значит – желать кого-то? Это открытие манило и пугало одновременно. Лиман знает, что может сделать мальчик, если будет уязвлён, чтобы защитить себя. Он и правда тот самый дракон, пышущий силой и огнём, сжигающий всё на своем пути. Альфа однажды сравнил его с этим мифическим зверем, на что Чонгук лишь фыркнул с усмешкой, а после посвятил тот образ своей израненной душе и другим, заблудшим в темноте. Лиман единственный видел её ещё на начальной стадии, немой крик о помощи — вот, что хранилось на том холсте. Переломный момент, балансирующий на грани срыва. Кто знает, какие ещё испытания необходимы, чтобы выковать из этого мальчишки зрелую личность, не сломав окончательно? Его душа хрупка, словно стекло, и Лиман старается в силу своих способностей повлиять на мальчишку, что не всегда удаётся. — Возьмёшь ответственность за последствия? — вдруг спрашивает Чонгук, сложив руки на груди. — Да, — медленно кивает альфа, прекрасно понимая, что имеет в виду Чон. Омега, поджав губы, словно пробуя на вкус горькое разочарование, долго сверлил взглядом преданного альфу, а затем, не проронив ни слова, выходит из квартиры. Лайм и тяжёлые тиски напряжения, сковывавшие мужчину, разомкнулись, позволяя ему, наконец, выдохнуть. Он опустился в кресло, и взгляд его, отстранённый и пустой, скользнул по подчинённым, лихорадочно рыскавшим в спальне Мина, словно стая голодных волков в поисках добычи.

***

Дверь в спальню закрыта, небольшой полумрак в длинном коридоре и легкое освещение под потолком тянется вдоль всей квартиры. Тяжелые, дорогие стены странно давят со всех сторон. Чимин возвращается в квартиру Чонов уже поздним вечером. Квартира хранит в себе привычную тишину, Хосока здесь нет, прислуга отпущена, только тот самый Лиман встречает его и затем скрывается где-то здесь, как безмолвный призрак. Чимин не смог уснуть: в комнате было убрано, постельное сменили, а следов Чонгука нет. Он ощущает странную опустошённость, задумчиво присаживается на край постели и смотрит на свои раскрытые ладони. Он ведь оказался в этом доме, потому что собирался разрушить здесь всё. Да, Чонгук сам его нашёл, да, привёл в эти стены, но замысел Чимина был в другом. А потом, в одночасье всё рухнуло. Месть, желание остановить эту семью, чем бы они сейчас ни занимались, – становится ничем. Чимин не может этим управлять и стать вершителем справедливости, он слишком сильно в этом увяз. Взгляд омеги поднимается к двери из спальни. А ведь Чонгук его по-своему приютил, не стоит забывать и о привязанности Хосока к Юнги. Тешить себя надеждой, что их грехи не так высоки, будет глупостью. Как бы ни было сейчас спокойно, семья Чонов опасна. Он увяз в чувстве собственной вины перед Чонгуком и странно растущем трепете к нему. Время для раздумий у него было предостаточно. Присутствие Чонгука в эти дни стало тихой гаванью, почти панацеей, но разъедающее чувство вины никак не отпускало. Дверь в спальню Чонгука, словно неприступная крепость, заперта изнутри. Чимин застыл у порога, голову опустил, а из-под дверной щели тянуло холодом. Вдруг он ощутил себя до боли чужим, потерянным. Жизнь выбросила его в неизвестность. Связь с прошлым, с дедами, угасала, словно старая фотография, выцветшая под безжалостным солнцем лет, прожитых вдали от них. Чимин не чувствовал принадлежности ни к кому, ни к чему. Выброшенный на берег обломок, жалкий и бесполезный. Смысл жизни утонул вместе с отцом, оставив лишь зияющую пустоту на месте сердца. Чимин тянется к гладкой поверхности двери, тихо стучится, но с той стороны в ответ тишина. Чонгук спит, или просто избегает его. А чувство ненужности становится тяжелее, сжимает ему шею. Потерянность и громкое осознание, что он повис где-то между бездной и землей. Он ищет утешения у закрытой двери, вот так по-эгоистичному, он хочет вернуться к своей привычке, почти обыденности. Он хочет… Хочет смотреть вглубь бескровного мира, срываясь в гремучий мрак бездны. Хочет почувствовать его пальцы, привычно холодные, как у покойника, и увидеть ту самую улыбку, что слаще полусладкого вина. Звучит тихий щелчок. Дверь приоткрывается и Чимин поднимает голову. Чонгук стоит перед ним в своем излюбленном тоненьком халате на голое тело, а комната пропитана ледяным безмолвием. Волосы омеги мокрые, в приятном хаосе, отросшая челка прикрывает взгляд. В сумраке силуэт омеги казался нереально хрупким, сотканным из лунного света и теней. Казалось, прикоснись к нему – и он развеется, словно дымка, оставив лишь привкус горькой нежности. Аглия мягким облаком оседает между ними, но Чимин молчит, смотрит на Чона и мечется взглядом по его лицу. Омега расслаблен, пахнет не только собой, но и табаком. Сомнений нет. Воспоминания триггерят образом Сокджина, загнанным, накаченным и обкуренным образом в ванне, наполненной водой. Возможно, Чонгук и не принимает настолько убойное дерьмо, но это не умоляет той тяжести. Чимин действовал инстинктивно. Легким толчком приоткрыв дверь, он заставил Чонгука податься вперед. Тот, словно очнувшись, выпустил ручку, отступая на шаг. Расстояние между ними таяло, и вот уже Чимин обвивает руками Чонгука, нежно скользя ладонями по шелку халата, очерчивая линию плеч, пока не смыкает их за спиной. Прижимает к себе крепко, зарываясь носом в чуть влажные вихри волос на виске младшего. Чонгук замирает, словно оглушенный, руки его безвольно повисают вдоль тела. Голова слегка откинута назад, подбородок упирается в плечо Чимина, а взгляд мечется по стене. Сандал пробуждает, слегка ускоряет монотонное сердцебиение. Пробирается вдоль хрупкого тела и сворачивается клубком где-то между ними в районе груди. Чонгук реагирует, прикрывает глаза, дышит чуть глубже. Напоминание о Сонха, о той любви в голубых глазах и нежных ладонях. Сможет ли Чимин… Сможет ли? — Тебе не холодно? — шелестит Чимин, а в памяти звучит в унисон ещё голос Сонха, прозвучавший из прошлого: «Тебе не больно?». — Нет, — отзывается Чонгук, поднимая руки и обнимая старшего за талию. Образ ангела, полная противоположность ему самому. Одна рука тянется к лицу Чимина, заставляя слегка отстраниться и встретиться взглядами. — Как встреча с дедушками? — интересуется младший, касаясь теплой кожи щек. — Просили переехать к ним? — Просили, — отзывается Чимин, разглядывая лицо омеги, пока тот просто блуждает взглядом по его лицу. — Это ведь хорошо, — Чонгук переходит на шёпот и смотрит наконец-то в карие омуты. Что-то с хрустом выворачивается в Чоне, любопытное, непонятное, очень неприятное чувство. Что это? Взгляд Чонгука холодный, почти нейтральный и не сходится с той проскользнувшей заботой в шепоте. Он словно здесь и нигде. — Чонгук? — зовет Пак, обжигаясь желанной прохладой мягкой ладони. — М? — темный взгляд из-под полуопущенных, расслабленных ресниц выглядит так, будто он полностью поглотил омегу. — Ты… — Чимин нервно облизывает губы, — тоже не знаешь, что это такое и что делать дальше? — Совершенно без понятия, — тонкие губы складываются в едкий оскал, насмешку. — А ты что думаешь? — Ещё не знаю, — старший легко пожимает плечами. — Узнаешь, расскажешь? — голос младшего почти не слышен, он медленно приближается, опускает взгляд на чужие губы и льнет поцелуем. Чимин послушно подается вперед, приоткрывая губы в немом согласии. Их дыхание смешивается, когда они сплетаются в поцелуе на пороге комнаты. Полумрак обволакивает их силуэты, пока руки Чонгука, невесомо скользя, достигают живота Чимина, сминая плотную ткань футболки. Пальцы Чимина судорожно цепляются за ворот холодного халата, ощущая под ним влажную, бархатную кожу Чонгука – безупречную, словно выточенную из лунного света. Размыкая поцелуй, они снова замирают, а Чонгук оглядывается на раскрытое окно, хочет отстраниться, подойти и закрыть его, но старший перехватывает его за кисть и не отпускает. — Оставь, — притягивает к себе, обхватывает ладонями лицо снова, сминая губы в поцелуе, прикусывает нежно нижнюю губу, проводит языком и только потом углубляет. Прохлада его отрезвляет. У Чонгука кожа покрывается мурашками, улыбается в поцелуе. — Соскучился? — шелестит он в перерыве, отступая шаг за шагом и уводя старшего за собой. — Кажется, да, — кивает Пак, отпечатывая влажный след на уголке губ младшего. Пальцы скользят по вырезу на груди, там, где чувствуешь, как глубоко дышит Чонгук, затем ниже — к туго перевязанному поясу. Младший не делает ничего, понимает, не нужно, просто наблюдает за теплотой сандала. Развязав узел, ткань плавно сползает с тонких плеч, спадая на пол. Чимин невесомо скользит костяшками пальцев по гладкому животу Чонгука, ощущая трепетную упругость мышц, вздрагивающих под его прикосновением. Движение вниз, к пупку, мимолетное касание, и дальше, к выпирающей косточке таза. Легкий нажим, вынуждающий податься и опуститься на матрас. Чимин опускается следом, но на пол, прямо между ног, разводя их в сторону. Чонгук облизывает губы, от низа живота прокатывает жар до груди, омега внутри него пробуждается, встряхивая с себя долгую дрёму. Аглия сочится, раздразнивая рецепторы, и Чимин льнет губами к левой коленке, сминая пальцами кожу на икрах. Чон упирается руками позади себя, слегка отстраняясь, мрачной пеленой сжирая старшего взглядом. Ему еще не доводилось встретить течку при омеге, хотя она у него и нестабильна, порой болезненна, но сейчас с привкусом мягкости сандала, спокойствия, а не голодной жажды, он испытывает странную эйфорию. Его всегда имели с жадностью, без паузы и чувств, с жестокостью. И его всё устраивало, он выдерживал всегда. Только бы усмирить вопль природы – этого было достаточно. Другой стороны он не видел. Для него всё было нормально. Когда пухлые губы целуют головку еще мягкого члена, Чонгук неровно и шумно выдыхает. Пальцы старшего сминают до покраснения кожу на бедрах, пока язык скользит вдоль всего члена, от головки вниз. Кожа нежная, горячая, младший сочится выделениями и приятным ароматом, раскрываясь как бутон. Чимин помогает себе рукой, обхватывает губами сначала влажную головку, не удержавшись, тихо стонет и принимает уже глубже. Чонгук сжимает ткань постели, запрокидывает голову и откровенно стонет, ноги подгибаются, но старший крепко удерживает его за одну. Перед глазами расплываются круги, внутренняя омега растворяется, вживается всем нутром в тело Чона, бесподобное чувство, странное, спирающее дыхание. Пак отсасывает с виртуозным умением, помогая себе языком, принимая каждый раз глубже, дышит через раз, сдавливает вакуумом, и Чон просто падает на кровать, выстанывая с надрывом. Руки дрожат, прижимаются ко лбу, а взгляд, помутневший, упирается в потолок. Старший разрешает ему задрать ноги и упереться пятками в край постели, разводя их еще немного в сторону. От выделений палец легко скользит между ягодиц, находит пульсирующую дырочку и на удивление легко проскальзывает внутрь. Чимин ненароком успевает быстро отстраниться, чтобы сменить положение, когда в этот же момент Чонгук весь сжимается и вот так впервые кончает слишком быстро. Но Пак, не прекращая поступательных движений пальцами, добавляет аккуратно второй, оба встречаются взглядами, в небольшом смущении. Чонгук никогда так быстро… А Чимин лишь мягко улыбается, наклоняется и ведет языком под пупком, слизывая его сперму. Чонгук дуреет, сдавленно мычит, поджимая губы, стараясь разглядеть всё. Его щеки даже в таком полумраке видно краснеют, взгляд блестит чертовщиной и мраком. Кажется, младший наследник не совсем доволен собой, но Чимина это лишь забавляет. Немного согнув два пальца, он толкается особенно глубоко и того почти подкидывает на постели. Забывает, как выдохнуть или вздохнуть. Легкая дрожь прокатывается под мышцами, а затем звучит стон, тихий, сдавленный, и Чонгук снова откидывается на постель, толкаясь бедрами, прося ещё. Старший послушно двигается внутри него, тягуче, растягивая мягкие стенки и вновь плавно толкается по заветной точке, аккуратно подтягиваясь выше, чтобы разглядеть всё. Чонгук изнывает, широко разводит ноги и тянется к плечу старшего. — Я… хочу, чтобы ты вошёл в меня, — дрожащим голосом отзывается Чон, — сейчас… Чимин очень хочет, он бы сделал так, как его просят, но почему-то хочется подразнить его в этот раз. — Там дверь открытой осталась, — отзывается Пак, совершив очередной толчок пальцами по основание, чувствуя влажные ягодицы. Чонгук то ли рычит, то ли скулит, не разобрать, какой же он уязвленный сейчас, когда Пак вдруг отстраняется, оставляя в нём пустоту и теряется из поля зрения. Чонгук заставляет себя подняться, принять с трудом сидячее положение. Чимин и правда пошёл закрывать дверь. Чонгук возвращается на край постели, перехватывает ткань футболки, когда тот оказывается близко, и вместе с Паком стягивает её с него. Слегка трясущимися пальцами тянется к джинсам, пуговица не сразу слушается, и Чимин помогает. Действия быстрые, но без хаоса, уверенные. Чонгук сам стягивает с него белье, любуясь твердым членом, облизывает губы и возвращается обратно на постель, позволяя старшему забраться следом. Дыхание учащается, от близости и смешения омег становится совсем горячо. Несмотря на раскрытое окно, они оба горят. Чимин нависает над Чонгуком, увлекая его в голодный поцелуй. Губы младшего холодные, влажные, послушные и жадные. Чон сам хватается за член омеги, плавно водит по нему ладонью, находя своё место удобнее, раскрываясь и подталкивая войти в него, слегка прогнувшись в пояснице. Пустота наполняется, разбухает и сдавливает, Чонгук стонет, откинув голову, Чимин же утыкается в изгиб его шеи, тихо промычав и прикрыв глаза. Ужасно тесно, но так горячо и хорошо. Он двигается сразу, Чонгук в ответ обхватывает его шею обеими руками, жмется к нему теснее, возбуждается с новой силой, член твердеет, трется об кожу на животе старшего. Калейдоскоп пляшущих кругов перед глазами и растекающийся жар под кожей, Чонгуку становится до духоты мало, он выгибается в спине, скрещивая щиколотки на пояснице Пака, царапает кожу на талии и вжимается затылком в постель. Толчки учащаются, быстрое дыхание сушит горло и губы. Чонгук не чувствовал такого размеренного секса, не отмечал его оттенки в нахлынувшем удовольствии. Чимин умел, видно, как держится, старается удовлетворить, чувствует омегу под собой как свою вторую кожу. То, как он целует, с мягкостью и нарастающей страстью, нерасторопно, но властно. Чон зарывается пальцами в волосы старшего, когда тот обхватывает губами бусинку соска, и всё это под четкий ритм толчков. Младшего подкидывает с очередным томным стоном. Чимин отстраняется от него слишком внезапно, приподнимается и размыкает скрещенные ноги, подхватив одну ногу под коленкой, сгибает её чуть ли не до груди младшего. Тот смотрит на него черными глазами и глухо вскрикивает от неожиданности, толчок приятным током прошибает низ живота и тянется вдоль позвонков. — Больно? — хрипло отзывается Пак, быстро поднимая взгляд. — Нет, — тут же мотает головой и упирается ладонями ему в грудь. — Приятно… Чимин улыбается, слегка надавливает телом сверху и плавно подмахивает бедрами. Чонгук хочет запечатлеть эту картину перед глазами. Его муза, навязчивая идея, обрамлена светлым ликом и пахнет уютом. Навязчивая мысль путается в удовольствии, чувства не раскрываются, он не знает им определения, но желание не выпускать этого человека становится лишь крепче. Всё из-за его заботы, простых действий. Чонгук бы хотел научиться у него чувствовать весь тот спектр, сменять маски, но оставаться собой. Он просит сменить положение, и старший послушно выпускает из тисков, садится на постель, теряясь в множестве разбросанных подушек. Чонгук усаживается на его бедрах с удовольствием, насаживаясь на член самостоятельно. Чимин обнимает его за талию, задирает голову и целует в подбородок. Толчки учащаются, мышцы на бедрах горят, но как же хорошо захлебнуться чужим стоном и урывать поцелуи с каждым движением вниз. Между ними нет ни капли пространства, тесно, влажно, тепло. Омега Чона буквально обвивает собой, урчит утробно, накрывает подобно одеялу, пока сандал с неуверенностью, но раскрывается навстречу. Чонгук жмется носом к изгибу шеи старшего, обнажает клыки, но не кусает, хотя ему и хочется прокусить от жажды кожу. Он слегка прикусывает, оттягивает голову назад омеги и захлебывается во втором оргазме. Чимин стонет, пытается выйти из Чона и кончить следом, но тот не позволяет. Ему нравится это чувство сдавленной тесноты, пульсирующих еле различимых толчков внутри него и наполняющей его спермой старшего. Это грязно, липко, но так сильно сводящее с ума. Жадность копится, как слюна во рту, кожа под зубами горит. Чонгук много знает об истинности, о смешении и власти природы, но это оказывается не хуже. Природа не дала ему истинности, потому что он бесплоден, но этот человек под ним похож на освобождение – навязчивой мыслью, загнанной жизнью в угол. Чонгук приподнимается, позволяет выделениям вытечь из себя и вновь тянется к губам старшего, пока тот касается ладонями его спины. Чонгук не хочет его отпускать. В черноте нет ничего хорошего, там всегда пусто, он не хочет оставаться там в одиночестве, но разве Чимин сможет его принять? Он утонет вместе с ним? Они разрывают поцелуй и смотрят друг другу в глаза. Минутная пауза повисает между ними. Чимин разморен: красные, суховатые щеки, опухшие, красные губы и в полном раздрае темные пряди. Он дышит в его руках, горит в его руках. Пак мечется взглядом от глаза к глазу младшего, будто хочет что-то сказать, но сдерживается.

***

Хосок смотрит сквозь сцепленные ладони. Юнги всё ещё не очнулся. Его альфа воет без устали, но отклика не слышит. В ответ к нему лишь тишина. Сидя здесь, на этом стуле в одинокой палате, под монотонный писк аппарата, он надеется. Проснись. Проснись. Проснись. И ещё сотни таких «проснись». Миллионы раз озвученные. А в ответ лишь писк аппарата и бледное, любимое лицо под кислородной маской. Хосок очень вымотан. Чонгук ничего не ответил после обыска их квартиры. Даже не сказал простого «всё чисто». А его люди молчат. Ведь перед ним они не отчитываются. Его они лишь беспрекословно слушаются и защищают. Хосок сдаётся, только на этот вечер. — Пожалуйста, просто очнись, это невыносимо, — шепчет он, поднимаясь на ноги и склоняясь над фигурой Юнги. Целует в лоб, прижимается затем своим к его, знает, что отклика не будет, потому что это не его природа. Не его судьба. Альфа внутри изнывает, скулит как побитая псина, мечется из угла в угол. Чон выходит из палаты, не совсем разбирая своей конечной цели, и приказывает водителю ехать. Ведомый, с пеленой перед глазами. По узлу, что неведомой нитью переплетается и состоит из внешнего воздуха. Он будет чувствовать его везде. Теперь всегда. Ведомый слабостью, альфа скалит острые клыки и рвется вперед, не слушается носителя, рычит и рвет на части, подчиняя. В салоне машины горчит корицей, водитель нервно озирается в зеркало заднего вида. Адрес, названный Чоном, им уже известен. Давно уже присматривают. То, что он видит, заставляет отвести взгляд как можно скорее. Ведь взгляд карих глаз альфы смотрит в никуда, пока янтарные прожилки переливаются огнем. У Чона дрожат руки, их он спрятал в карманы пальто, кожа покрывается легкой испариной. Он буквально иссякает, теряет контроль, слишком много отдал в никуда. Альфа в утробе злится, требует своё. Он даст ему… даст хотя бы увидеть. Усмирит, как и всегда это делал, когда сгорал во время гона, ещё не зная об истинном. Да, сейчас немного тяжелее, но он справится. Всегда же справлялся. Хосок неотрывно смотрит на полыхающее светом кухонное окно. Жалюзи вздернуты, обнажая яркий, почти вызывающий свет. В этом золотистом прямоугольнике, словно в рамке, застыл силуэт омеги. Он, в который раз за вечер, прикуривает сигарету, смакуя терпкий дым и затем задумчиво пьет обжигающий кофе. Хосока разъедает чувство неправильности, чужеродности. Он не должен быть здесь, это очевидно. Зачем Чонгук снова и снова плетет эту паутину, манипулируя, дергая за ниточки, а Хосок, словно марионетка, послушно пляшет под его дудку? Зачем Чонгук каждый раз так поступает с ним? Тошнота подкатывает к горлу, выворачивая наизнанку, кости ломит, словно их выкручивают, а мышцы растягиваются до нестерпимого жжения. Он никогда не соответствовал. Его сердце было иным. Даже когда кровь орошала ладони, он делал так, потому что обязан. Отец говорил, что в нём было больше от папы, и это никогда не звучало как упрек. Почему же он всегда так разделял их с Чонгуком? Почему не любил Чонгука так же? Кровь и боль других его никогда не пугала, но он должен соответствовать. И даже сейчас, ему бы просто оборвать эту связь. Лишить силы природы этого омегу так просто, по щелчку пальцев. Можно даже понаблюдать, как его будет изводить боль, как будет спирать дыхание, как внутренности начнут гореть, как его нутро закричит, сожмется в эмбрион в попытке спрятаться от боли. А ему в этот момент вынести лишение всех чувств. Заболеть и никогда не излечиться. Или дождаться, когда омега сам решит разорвать связь, и тогда можно просто сдохнуть первым? Удивительно, что теперь его жизнь в руках истинного, а не наоборот. Чтобы этого не произошло, он должен сделать шаг первым. «Ты этого хотел, Чонгук? Так легко избавляешься от препятствий, словно сбрасываешь пыль с плеча? Всё началось с их отца, затем Кёнсу, Сонтэ, и вот теперь — Тэхён. Все, кто стоял на твоём пути, вычеркнуты без колебаний, неважно какой ценой. Ты ужасен, Чонгук. Ты страшнее нашей семьи. Что ты взрастил, Сора?» — Хосок выплевывает мысли, словно яд, и выходит из машины. Водитель вздрагивает от напряжения, повисшего в воздухе, но не смеет последовать за ним. Чон ведь отпустил даже охрану, оставив его один на один с бурей. Трель входного звонка заставляет Тэхёна выйти из транса. Он вздрагивает, моргает несколько раз, смотрит на часы: девять вечера. Странное, щекочущее предчувствие заползает под загривок, обвивается вокруг шеи липким страхом. Омега отрывает взгляд от окна, ставит кружку на подоконник, и тёмная жидкость расплывается по светлой поверхности тревожным пятном. Взгляд мечется по улице, выхватывая из сумрака зловещий силуэт чёрного джипа. Звонок раздаётся снова. Тэхён сжимает зубы, он ощущает первородный страх – незнакомое чувство, абсолютно чужеродное для него. Зачем он пожаловал так поздно? Явно не для светских бесед, но и стоять здесь словно напуганный зверёк не вариант. Его тело не слушается, все чувства вопят не открывать. Только дверь не препятствие, а оружие в сейфе, ситуация просто отвратительная. Тэхён распахивает дверь и видит Чона, и земля ускользает из-под его ног. Взгляд альфы обжигает, словно пламя, подчиняя и заманивая карие омуты в свой плен. Он толкает дверь, врывается внутрь и захлопывает её с оглушительным стуком, запирая омегу в клетке без права на бегство. Не даёт ни секунды на передышку, на раздумья. Хосок не жалеет сил, как бы ни было противно от себя, он не даёт этому парню и шанса. Не стоило губить свою ещё молодую жизнь на таких, как Чоны, ни у кого не получалось. Тэхёна грубо хватают за руку и впечатывают в стену, а с губ срывается крик. Омега глохнет от собственного вопля. Всю левую часть тела, от шеи до живота, простреливает невыносимая боль – тупая, колючая, распарывающая кожу. Эпицентр мучений пульсировал где-то между изгибом шеи и ключицей. Хосок впился мертвой хваткой, обнажив острые клыки. Да, это не те сакральные ощущения, что испытывали их предки, но достаточно, чтобы отметить и привязать к себе. Неважно, насильно поставлена метка или с согласия. Из глаз Тэхёна хлынули слезы, вызванные лишь оглушающей болью, он ослеп и оглох в одно мгновение. В беспамятстве он лишь успел мертвой хваткой вцепиться в плечо альфы. Алая кровь впитывается в ворот рубашки, губы альфы, стекает ниже по груди. Ледяная, словно вода из горного ручья, она контрастировала с его жаром. Где-то внутри расцветала дыня – спелый, сочный взрыв, предназначенный лишь для него, вырывающийся наружу неконтролируемым импульсом. Хосок медленно отстранился, слизывая кровь с ключицы, стараясь не задеть рваную рану и не причинить еще большей боли. Поддерживая омегу, он медленно поднял на него взгляд. В глазах плескались слезы, лицо искажала нарастающая истерика, и бешеный стук сердца буквально звучал у него в ладонях. — Лучше бы убил…— хрипит Тэхён надрывно. — Успокойся, — приказывает альфа, ловя на себе затуманенный взгляд. — Убить тебя было бы слишком просто. Тебя наверняка старшие предшественники предупреждали, что не стоит так усердно копать под нас. Пусть играются без тебя, Тэхён, и ты сам увидишь – мы лишь их инструмент в их большой игре. А ты отделался малой кровью. На последних словах он ухмыляется, у Тэхёна ноги подкашиваются, он сильнее цепляется за руки альфы, смотрит с такой яростью, противореча своей природе, которая уже смиренно сидит у их ног. Да, с таким истинным будет сложно. — Твоё бы рвение да в другое русло, — уже тише говорит Хосок, касаясь лица омеги, осторожно проводя по щеке, отмечая в который раз необычную, красивую внешность. — Он, к сожалению, был прав, ты нечто особенное.  — Что… — сипит Ким, поджимая губы и сдерживаясь, чтобы не зашипеть от неустанной боли в теле. — Что ты имеешь в виду? — Ты думал, что всё под твоим контролем? Чонгук узнал о тебе уже очень давно, мой брат — большая проныра, и ему не нравится, когда кто-то использует его вещи. — Хосок опускается вместе с Кимом на пол, придерживая ослабевшего омегу. — Всё началось с театра, тот омега, Пак Чимин, — его мания, всё дело в сандале, в аромате, к которому он привязался ещё в детстве. Он почувствовал нечто родное, то, что приносит ему приятные воспоминания. Умения играть на сцене, всё это вызывало в моём брате жизнь, пока он тайком посещал театр. Он — его муза. Чонгук никогда не был правильным. А тут оказался ты, закрутил с мальчиком роман, ему это не понравилось. Он всегда избавляется от лишних пешек, ты думал, что поймал удачу за хвост, охотился как хитрый лис, но в итоге охотились на тебя. Но ты большой молодец. Я изучил твои достижения, и он тоже, поэтому ты ещё жив. Карие глаза расширяются от ужаса, он качает головой в неверии. — Да, тебя обыграл мальчишка, и он прекрасно знает, на что ты толкнул Пака. Он знает всё. Но не переживай, — голос альфы переходит на шёпот, а пальцы сжимают подбородок. Он приближается совсем близко и с удовольствием втягивает запах кожи, подкидывая своему альфе кость. — Если бы он злился на Чимина, то давно бы уже решил эту проблему. Не переживай так, его он не обидит. А я помог и тебе, и себе этой меткой. Сначала бы пострадал твой брат, который у него на прицеле, затем твой отец, а на десерт был бы ты. А знаешь, почему я так спокойно тебе это рассказываю? Слезы, словно раскаленные капли, обжигали щеки. Тэхён отчаянно пытался отвернуться, зажмуриться, заткнуть уши, лишь бы не слышать этих слов, укрыться от них в коконе тишины и тьмы. Но его держали крепко, словно клещами, заставляя плавиться от собственного бессилия. Хосок ощущал каждую эмоцию омеги, как эхо в своей душе. В Тэхёне бушевал ураган чувств: вина, стыд, страх и особенно обжигающая ненависть к себе, которая словно магнитом притягивала Чона. Альфа жадно накрыл соленые от слез губы Кима. Тот сдавленно замычал, тщетно пытаясь оттолкнуть его: бил в грудь, упирался руками, вдавливал затылок в стену, пытаясь отстраниться хоть на миллиметр. Но все его силы рассыпались в прах. Бумеранг вернулся, разя с четырехкратной силой. В отчаянии сгребая в пальцах черную ткань рубашки, Тэхён судорожно закусил губу, но крепкие пальцы Чона сжали челюсть до боли, и терпеть больше не было сил. Левая сторона тела словно онемела, а губы, не выдержав напора, разомкнулись, впуская альфу, позволяя углубить рваный поцелуй. Всё внутри довольно урчит от теплоты его рта, но Хосок тут же медленно отстраняется, мягко прикусывая нижнюю губу омеги. Теперь и Тэхён ощущает на губах собственную кровь. — Ты никому и ничего не сможешь рассказать, мои секреты – теперь твои, — альфа оставляет мягкий поцелуй на лбу омеги, чувствуя долгожданный отклик. — Заверши дело с Пак Сонтэ и живи своей тихой жизнью. Ты, кстати, справился очень хорошо. Я горжусь тобой, омега. Хосок выпускает Кима, поднимается на ноги и поправляет пальто. Тэхён обхватывает себя за плечи, поджимая ноги в коленях. — Откуда… кто поставлял информацию? — еле шевеля губами, отзывается омега, поднимая голову, когда Чон уже почти выходит за порог. Хосок оборачивается, думает какое-то мгновение, прежде чем дать ответ. — Кажется, хм-м, его зовут Донгю, такой неприметный паренек в очках, очень увлечён компьютерами, — видя, как темнеет взгляд Тэхёна, Хосок улыбается. — Можешь сделать с ним что угодно, выпусти пар, Тэхён-а. Дверь закрывается, а Тэхён сползает по стене, валится на бок и сжимается в позе эмбриона. Укус болит, от крови одежда липнет к груди и животу. Он лбом утыкается в пол и закрывает глаза, выкрикивая горечь всеми лёгкими. Надрыв омеги слышит и Хосок, он останавливается у дороги и стоит там до тех пор, пока омега не затихает.

***

Золотые нити рассвета, словно небесные ткачи, осторожно просачивались сквозь неплотно задернутые шторы. Ткань, до этого поглощавшая мрак ночи, теперь пропускала сквозь себя первые, робкие лучи. Чимин проснулся первым от того, что Чонгук ворочался, что совершенно не было на него похоже. Он разлепляет глаза, трёт веки и оглядывает младшего: тот лежит на боку, повернутым к нему лицом, уткнулся в подушку, одна рука под головой, а другая сжимает край одеяла, скомканного в районе живота. Одна нога под одеялом, другая поверх. По блестящей коже от пота было понятно, что младший мучается от спазмов. — Чонгук, — тихо зовет омега, касаясь влажного плеча. Чон разлепил глаза с трудом, он и не спал. Затуманенным взглядом из-под густых ресниц пытается сфокусироваться, губы сухие, щеки алые. — Там… в шкафчике… таблетки, — тянет он руку, выпуская одеяло из пальцев и указывает на половину старшего. Чимин перекатывается в постели, открывает верхний шкафчик, где находит не только упаковку подавителей, и причём очень сильных с эффектом обезболивающего, но и сигаретную бумагу и прозрачный мешочек со светло-коричневым табаком. — Сколько ты выпиваешь? — интересуется Пак, думая о том, что он не имеет права осуждать за другую находку. — Две, — отзывается глухо, видимо вновь зарывшись лицом в подушку, подавляя очередной приступ. Чимин выдавливает одну таблетку, закрывает шкафчик и поворачивается к младшему, принимая сидячее положение, наполняет стакан водой с графина и протягивает Чону. — Две, — повторяет Чонгук. — Пей одну, — обрубает любое препирательство старший, и Чон пьет, осушив стакан полностью. — Сколько у тебя длится течка? — Недолго, день-два, вчера был первый день, — еле разлепляя губы, отзывается омега и падает обратно на подушку. — К обеду пройдет, видимо наша вчерашняя близость спровоцировала обострение. — На ещё разок меня хватит, — произносит старший, а Чонгук смотрит и вдруг сжимается весь, когда одеяло срывают и помогают перевернуться на бок. Чонгук шумно выдыхает, мычит и жмется спиной к горячему телу старшего. Чимин вдыхает запах мыла и аглии на плече Чона, пока одной рукой ведет по теплой от сна коже бедра. Омега рядом с ним мычит вновь, и его покрывает легкая дрожь. Оба нагие и распаляются очень быстро. Чимин надышаться не может приятным ароматом, а Чонгук выгибается в пояснице, когда ладонь скользит по ягодице. Чимин целует изгиб шеи, рассматривая податливость и выгиб младшего. Его омега распаляется с каждым прикосновением сильнее, отдаёт свой аромат, погружая их в кокон уюта. Чимин такое испытывает впервые. Она принимает его, обнимает, пытается будто слиться, но Чимин не альфа, и даже собственный сандал не так раскрывается, лишь концентрируется между ними. Чонгук блаженно закрывает глаза. Чимин опускает взгляд вниз, ведет вставшим членом между ягодиц, размазывая и свои, и младшего выделения. — Войди так… — бормочет, толкаясь снова. И Чимин входит сначала головкой, Чонгук сползает с подушки, отталкивая её и протяжно стонет, ладонь старшего в этот момент крепко сжимает изгиб талии и толкается одним рывком, прикусывая себе губу от тесноты и жара внутри. Стенки сжимают его, и перед глазами точно вспышка, он шумно выдыхает и резко фиксирует Чона, иначе он точно сейчас кончит. Младший затихает, ещё что-то соображает, вспоминает, что не с альфой, и выдержка далеко не такая. — Завтрак, господин Чон, — за дверью звучит чужой голос, Чимин узнаёт в нём Лимана. — Потом! — резко и быстро подстроившись, командует Чонгук, сжимая ладонь Чимина, — и завтрак, и обед! Шаги удаляются, а Чонгук нервно ухмыляется: — Вот… сейчас пойдёт тебя будить. Чимин перехватывает младшего поперек груди одной рукой, а другой перекрывает ему рот. Чонгук на это лишь мычит и вздрагивает, сжимая постельное белье в руках, пока толчки с каждым разом усиливаются и ускоряются. Старший снова зарывается в изгиб шеи и старается выдержать охрененные ощущения там, внизу, и такую покорность в руках. Чонгук теряется на мгновение, жмурится, выстанывая всё удовольствие в горячую ладонь. Ему хочется вытянуться каждой своей частичкой, взорваться именно сейчас, раствориться, но в то же время хочется, чтобы это продолжалось как можно дольше. Он царапает тыльную сторону ладони старшего, заводит руку назад и зарывается пальцами в темные, влажные пряди волос омеги. Немного поворачивает голову, и Чимин понимает, убирает ладонь, и они целуются, буквально вгрызаясь друг в друга под ритмичные толчки и звуки шлепков влажной кожи о кожу. Горло саднит от стонов, хочется ужасно пить, окунуться в ледяную воду с головой и тот же миг сгореть сейчас же. Чонгук кончает вновь первым, вытягиваясь в струну с яркими вспышками оргазма перед глазами, судорогой где-то в нижних конечностях, его буквально лихорадит, а затем мышцы опутывает легкость. Чимин особенно глубоко толкается и глухо стонет где-то между лопаток, сжимая до красноты его бедро, кончая на прекрасный силуэт поясницы младшего. Чонгук еще какое-то время лежит не шелохнувшись, абсолютно без сил. Чимин в этот момент лишних движений не делает, лишь обтерев кожу младшего салфетками, бережно ведет пальцами по талии и бедру, верх-вниз, наблюдая, как кожа отзывчиво реагирует, покрываясь мурашками. Они лежат в тишине, а Чонгук, с закрытыми глазами, прислушивается к себе. Странная штука – эти эмоции. В груди пухнет мягкость, умиротворение, то, что он не испытывал ранее после секса в течку. Его омега урчит, если бы она могла, то свернулась бы клубочком не в нём, а прямо на Чимине, в районе живота, боднула бы головой его сандал и там бы уснула, прижавшись к чужому бочку омеги. Странные чувства, странные, но приятные. Он вдруг шевелится, Чимин убирает ладонь, пока он разворачивается к нему, обнимает за шею и укладывает одну ногу между ног старшего, ощущая макушкой его подбородок. Дышит, дышит и не может надышаться. — Останешься со мной? — вдруг спрашивает Чон, обдавая кожу на шее горячим дыханием. — Я и так здесь, — тихо, пока пальцы накручивают волнистую прядь. — Нет, надолго, останешься? — Останусь, — вдруг так просто отвечает Чимин. Чонгук отстраняется лишь головой, укладывает на чужой подушке и заглядывает в лицо. У Пака полуприкрыты глаза, он не смотрит в глаза. Его щеки увлажнены кремом, который Чонгук нанес ему перед сном, губы не такие обветренные, но приятно припухлые и розовые после поцелуев. Он весь выглядит таким мягким, уязвимым. — Несмотря ни на что? — Несмотря ни на что, — Чимин поднимает взгляд, с излюбленной, уже привычкой всматриваясь в черноту глаз младшего, выискивая там еще эмоции. Черные омуты обнажают правду. Первая хрустальная эмоция. Чонгук смотрит открыто, не увиливая своей тьмой или ухмылкой. Его природа обвивает плечи, руки, ноги, шею. Мягкой пеленой, невесомостью, и Чимин слабо улыбается. — Мне нравится, когда я могу прочесть твой взгляд, мне даже иногда кажется, что ты разрешаешь себя понять в эти мгновения. И ещё, спасибо тебе за все те дни, когда не стало папы. — Пожалуйста, Чимин, — отзывается младший, целуя в уголок губ и Пак закрывает глаза. Они выходят из спальни Чона ближе к обеду, сами даже сменили второе постельное белье, приняли душ и прошли в кухню. Сокджин стоял к ним спиной, разливая что-то цветное по креманкам, Лиман стоял у окна, раскрывая его и впуская свежий воздух в нагретое от готовки помещение. Чонгук усаживается на своё излюбленное место во главе стола, Сокджин и альфа тут же оборачиваются, здороваются с поклоном, пока Сокджин украдкой косится на Чимина. — Это же рабочий стол, господин, вам накрыть сейчас в гостиной? — Сокджин отставляет готовку и убирает наборы сковородок с того места, где сел Чон. — Я хочу поесть тут, мой брат дома? Чимин садится на другой стороне, слева, и чувствует себя немного неловко, поймав сосредоточенный взгляд Лимана на себе. — Да, он у себя в кабинете, пригласить его? — Альфа уже готов сорваться с места. — Желательно, — Чонгук принимает сам кружку с ароматным чаем и вдруг так же замирает с поднесенной рукой, буравя взглядом Сокджина. Тот в ответ расширяет глаза замирает тоже. — Что-то не так, господин? Чимин смотрит то на одного, то на другого. Чонгук задумчиво морщит лоб, пробегается беглым взглядом по фигуре старшего омеги и вдруг опускает руку. — Ты беременный? — вопрос почему-то вдруг пугает Сокджина, он вздрагивает, Чимин удивленно изгибает брови, смотря на профиль Кима. — Да, — кивает омега, и склоняет голову. — Извините, я должен был раньше предупредить. — Зачем ты извиняешься? — сухо интересуется Чон и вдруг улыбается. — Это же наоборот радость. Я рад за твою семью. Вы, кстати, уже поженились? Сокджин никогда не признавался в этом, но с младшим Чоном он будто катается на американских горках. Чонгук делает аккуратный глоток горячего чая, пока Сокджин готовит еще один для Чимина. — Я вот, хотел у вас спросить, — Сокджин разворачивается к Чону, бросая мимолетный взгляд на Чимина. — Можно я возьму два дня выходных? Мы хотим расписаться. — Бери неделю, — Чонгук пожимает плечами, — Лиман нас худо-бедно прокормит. — Лиман нас прокормит? — звучит голос Хосока на пороге кухни. Чимина забавляет в этот момент лицо-кирпич Лимана, за спиной хозяина дома. — Мы же с несварением сляжем. Чонгук вдруг улыбается, подпирает подбородок на кулак и смотрит на брата, пока тот садится справа от него. — Ладно, так уж и быть, я покормлю тебя, — мурлычет омега, чем вызывает абсолютно идентичное удивление на лице Хосока и Чимина. — У тебя прекрасное расположение духа, — отмечает альфа, убирая руки со стола, когда Сокджин носится между ними, выкладывая обед на стол. — Самое наивеликолепнешее, — кивает омега, берясь за приборы. Чимин пробует мясо, буравя взглядом свою тарелку, с появлением Хосока что-то изменилось, и похоже это заметил пока лишь он один. От альфы пахло немного иначе, он и так всегда подавляет свой аромат в его присутствии, но сейчас в нём переплетается что-то ещё. Чонгук жуёт с аппетитом, смотрит на альфу, но о чём-то тактично молчит, Сокджин увлекается тем, от чего был прерван, похоже, он готовит какой-то десерт. Это почти уютный обед в кругу семьи. Чимин пытается отделить ароматы, но омега Чонгука пока перекрывает все. — Так, что, бери неделю отдыха, — продолжает Чонгук, облизывая кончик пальца. — Съездите куда-нибудь, ты слышал, хён, Сокджин у нас беременный. Хосок поднимает голову и поворачивается к омеге, Сокджин убирает контейнер в раковину, слабо улыбаясь, но на альфу не смотрит. — Даже так, поздравляю, — Хосок перестаёт есть, смотрит уже на брата, потянувшись за своей чашкой кофе. — Благодарю, — отзывается Ким, обтерев руки полотенцем. — Вы очень щедры, я постараюсь приготовить заготовки. — Не волнуйся, мы справимся, — прерывает его Чонгук. — Ты нам как раз пригодишься посвежевшим, ведь через неделю к нам приедет папа. Чимин упорно смотрит в собственную кружку, делая глоток теплой жидкости. Чонгук чувствует его напряжение и поднимает взгляд. — Успокойся, он не кусается, немного брюзжит по старости, но не кусается, — Хосок вдруг фыркает, а Чимин лишь нервно хмыкает. Встреча с главным омегой в этом доме немного волнует, тем более приближается дата заседания. Чимину немного нервно. Нет, ему очень нервно.

***

Широкая артерия Сеула пульсирует жизнью, словно гигантское сердце города. На дороге бурный поток автомобилей, автобусов и мотоциклов сливается в единое стремительное пятно. Солнечные лучи нового дня отражаются от полированных корпусов, создают калейдоскоп бликов, а гул моторов формирует непрерывный звуковой фон. Тэхён стоит на светофоре, отбивая хаотичный ритм пальцем на руле, пластырь с повязкой неприятно стягивает кожу на ключице, и там всё ещё ноет. Оделся он как никогда закрыто: черная водолазка с высоким горлом, пиджак и куртка сверху. Глаза настолько устали и не фокусируются, что пришлось надевать очки. Сегодня новый день явно ему не мил. Новости о грядущем судебном заседании ему сообщил хороший друг, прокурор, представляющий сторону обвинения, который и сообщил, что Сонтэ упорно сохраняет молчание, всецело надеясь на адвоката. Тэхёна это лишь позабавило, интересно, сильно ли он удивится, когда поймет, что Чоны в этот раз ему точно не помогут, да и слишком веские доказательства против него. «Упертый идиот», — в мыслях озвучивает Тэхён, наконец-то мягко нажимая на газ и проезжая на зеленый свет, следом за вереницей автомобилей. Он приезжает к месту, припарковывается и поднимает глаза на уже родное место. Здание – точно сплав модернизма и сдержанной монументальности, призванное внушать уважение и, возможно, легкую тревогу, когда простой человек видит его издалека. Серые гранитные плиты покрывают фасад, отражая в гладкой поверхности изменчивое небо. Окна, узкие и темные, кажутся бойницами, из которых неусыпно наблюдают за внешним миром. Омега обводит взглядом фонтан, расположенный у главного входа, на площади несколько людей в костюмах, кто в форме, кто в штатском. Он видит ещё один подъезжающий автомобиль, Намджун, вот с ним он точно сейчас не хочет встречаться. Избегать альфу у него так хорошо получалось, а застигни он его сейчас в таком состоянии, точно похоронит под тонной вопросов и волнения. Тэхён сходит с места и быстрым шагом преодолевает площадь, бегом поднимается по лестнице и скрывается за тяжелыми дверями. Ким проходит в крошечный кабинет Донгю без стука. Парень сидел сгорбившись и приблизившись к экрану монитора, активно щелкая мышью, переправляя документы из одной папки в другую, сразу же просматривая содержимое, как всегда быстро и исправно сортирует, наводя порядок в базе их данных. Он реагирует на чужое присутствие почти сразу, поворачивает голову, видит Кима и тут же поднимается на ноги и, как подобает младшему в должности, делает поклон. — Добрый день, начальник, — он уже так привык называть омегу, пока тот замещал руководителя. Тэхён очень старается сдерживаться, сейчас кулаки очень зудят, но не в его характере нападать так сразу. Обычно он здорово маринует жертву, а перечеркнуть судьбу этого парня он может легко и сделает это достаточно легко, но медленно. — Добрый, ты разобрался с «Чревом»? — Тэхён проходит ближе и садится на стул рядом. — На самом деле немного, — Донгю усаживается следом в кресло, развернувшись всем корпусом, касается мышки и закрывает все окна, тут же раскрывая браузер с раскрытым сайтом, где новости сменяются по таймеру. — У него тут тщательно охраняемая архитектура, спроектированная для максимальной безопасности и предотвращения несанкционированного доступа, — альфа вздыхает и кликает на любые ссылки, они тут же открываются той статьей, что было изображено на мигающей обложке, — в отличие от открытых веб-ресурсов, здесь нет прямых путей и прозрачных решений. Тут многоуровневая аутентификация, сложные криптографические протоколы, биометрические данные и одноразовые пароли. — Если перевести на корейский, то «ничего хорошего», — тут же отзывается омега, на что парень кивает, поджимает губы и трет подбородок. Затем он тянется к шкафчику, доставая оттуда разбитый прошлый телефон Чимина. — Я всё здесь перетыкал, но так и не смог понять, как отправляется код на его телефон. Тэхён жует губы, задумчиво блуждая взглядом по монитору. Что свойственно Чимину? Чтобы он спрятал в таком месте? Что-то простое, на видном месте, но не достаточно очевидное. — Пунктуацию проверял? На основном сайте? — понурое лицо Донгю вдруг забавно озаряется, очки поблескивают в ярком отсвете экрана. — Нет?! — то ли вопрос, то ли утверждение. Альфа быстро разворачивается всем корпусом к столу, быстро, даже немного лихорадочно тыкается в каждое место, приближаясь лицом к экрану. Тэхён прикусывает ноготь большого пальца, пытаясь сообразить, что ещё может быть, разглядывая чужой профиль, которого всё ещё хочется сильно огреть. — Господь-бог! — вскликивает парень и в этот же момент экран загорается ярким синим, где пробегает бегущая строчка с каким-то набором шифра, замирает и высвечивается небольшое окошко для набора текста и возможность для выбора файла. Донгю тут же открывает строку команды, но разочарованно выдыхает. — И это тоже одноразовое… — Напиши и отправь, проверь, придет ли уведомление, — командует Тэхён с любопытством, рассматривая экран. Донгю быстро набирает текст и делает отправку. Картинка тут же гаснет, превращается в крошечную точку на экране, и их выбрасывает обратно на сайт. Страница обновляется самостоятельно, альфа тут же пытается выловить один из кодов шифровки, но разочарованно шипит и глухо ругается, а разбитый телефон громко вибрирует на поверхности стола. Он тут же раскрывает уведомление и удовлетворенно улыбается. — У нас получилось! — Угу, и как войти туда, куда попало сообщение? — Тэхён быстро возвращает Донгу обратно на землю, но тот не сдается, сжимает телефон в руках, что-то усиленно там ища. — Я же говорил, связаться с Чимином и выяснить всё. Ловушка захлопывается. Он мимолетно подлавливает легкое смятение в лице альфы, но тот быстро находит слабое оправдание. — Я хотел разобраться самостоятельно. — И в итоге мы сделали это только сейчас и даже не наполовину, — бьет укором омега, на что Донгю убирает телефон и возвращает внимание на экран. — Кого ты пытаешься обмануть, Донгю? Альфа замирает, медленно поворачивает голову к Киму. — Я свяжусь с ним, начальник, — отклоняется альфа, но Тэхён тут же прищуривается. Напряжение между ними образуется совсем неожиданно, и как Тэхён был так слеп всё это время? Донгю уводит взгляд, чувствует напряжение омеги и что-то еще, отдаленно знакомое. Тэхён укладывает ногу на ногу, скрещивая руки на груди, прекрасно понимая, что его метка теперь реагирует на любое изменение настроения, а это бесит еще больше. А Тэхён сейчас очень напряжён. Парень реагирует моментально, когда понимает, чей еще аромат он чувствует: резко отъезжает в кресле и поднимается на ноги, смотря широко открытыми глазами на Кима. — Что? — тихо отзывается Тэхён, изгибая бровь, — почуял хозяина? Донгю сжимает губы, на лбу проступает напряженная морщинка. Дверь в кабинет открывается как обычно без стука, к Донгю вообще всегда заходили беспардонно, зная, что парень как всегда будет увлечен своей работой и достучаться до него порой просто бесполезно. Намджун встаёт в проеме, точно массивный шкаф, его взгляд упрямо направлен на Тэхёна. — Так и знал, что найду тебя здесь. Тэхён не выдерживает, раздраженно вздыхает и отворачивает голову к стене. И почему здесь нет окна, он бы с удовольствием вышел наружу прямо отсюда. Намджун явно недоволен таким жестом, он делает шаг и внезапно замирает на месте, только сейчас обратив внимание на атмосферу и на Донгю, который всеми силами делает вид, что ничего не произошло, возвращаясь к своему месту. А еще здесь пахнет совершенно незнакомым и чужим альфой. Намджун буквально стреляет взглядом в Тэхёна. Но омега кидает ещё один взгляд на парня. — Мы позже поговорим, Донгю, — Ким проходит мимо друга, уже прекрасно понимая, что от него сейчас так просто не отстанут. И правда, Намджун выходит следом за ним, хватает за руку и чуть ли не бегом уводит за собой. И почему у альф дурная привычка вечно хватать за руки и куда-то тащить? Тэхён морщится, крепкая хватка напоминает о недавней боли и подобных жестах. Ему неприятно, он брыкается и вырывает руку, прожигая злобным взглядом альфу. — Сам дойду, — огрызается и проходит вперёд, прекрасно понимая, куда собирался его увести Намджун. Крошечное помещение с окном у самого угла, отведенное место для курящих, но сюда уже давно никто не ходил, кроме Тэхёна, он единственный такой остался в их отделе. — Что происходит? Почему ты избегаешь меня? Почему от тебя вдруг пахнет альфой? — Намджун вдруг смотрит куда-то на уровень груди омеги, не давая тому даже рта раскрыть, хватает за плечи и тянет резко к себе, принюхивается. Тэхён на это взбрыкивает и отпихивает от себя друга. — Истинный?! Что, чёрт побери, произошло за эти дни?! — Что, я истинного вдруг не могу приобрести? Видишь, сразу пометил, без ума от меня, — огрызается Ким с остервенением, открывая окно и ероша волосы, заправляя их назад. Намджун вдруг затыкается, а он тянется за сигаретой, руки вдруг стали трястись. Ему так хочется вдруг всё рассказать, позорно разреветься и поведать, в каком же он дерьме. Вдруг Намджун окажется волшебником и унесёт его отсюда к чёрту на кулички. — Истинный остался жив? — задаёт наитупейший вопрос альфа. Из всех возможных, он задаёт именно этот. Тэхён прыскает, и вдруг смеётся в голос почти заливаясь, плечи трясутся, или это его всего трясёт? В горле застревает горечь, глаза вдруг щиплет, и смех перерастает в настоящую истерику. Намджун спохватывается, делает всего лишь один шаг к нему, разворачивает к себе и крепко обнимает, заставляя утонуть в своём лесу спокойствия. Он забирает зажжённую сигарету из рук друга, тушит её и обнимает вновь. А Тэхён позорно разрыдался, безвольной куклой утонув на широкой груди. — Тэхён-а, тише-тише, — шепчет он с нежностью, прижимаясь губами к виску. — Ну же, тише… Тэхён сгребает в пальцах футболку поло на боках Намджуна, а там, где вытекает река горечи, уже точно два огромных влажных пятна, а остановиться нет сил. Намджун ощущает, как от метки веет болью, властью, запретом. Она горчит, перемешиваясь со сладким привкусом самого омеги. Будто бы живая, отторгает, заставляет отстраниться, но Ким держит омегу крепко, даря свой аромат, даря маломальское, но успокоение. Но от метки не должно так отторгать, она поставлена насильно. Что альфа, что омега – они оба не желали этого. — Что за чертовщина, Тэхён? — шепчет Ким, гладя спину, слегка надавливая ногтями между лопаток. Тэхён всегда любил такие прикосновения. — Он… сделал меня безвольной куклой, я так сильно влип, — хрипло отзывается, уже понемногу успокаиваясь. — Кто? — объятья становятся крепче, хвоей здесь почти пропахло всё помещение. — Чон Хосок, он… — слова застревают в горле, голос будто слабеет на мгновение, всё, что он может сказать, это лишь его имя. Намджун холодеет, бледнеет, краснеет и снова бледнеет. Он быстро поднимает омеге лицо, смотрит ему в глаза и надеется, что это злая шутка в стиле Тэхёна. Ну, точно просто шутка, а на самом деле ему достался какой-нибудь отбитый альфа со своими причудами, и Намджун готов прямо сейчас сорваться к нему и начистить морду до стёртого кровавого месива. Но нет, в карих глазах полная обречённость, влажные, покрасневшие, уставшие, как целый мир. — Как так произошло? — еле слышно. — Я узнал, что он мой истинный ещё на том вечере, когда мы с Кёнсу пошли вместе, но мы удачно разошлись, он даже не выявил заинтересованности. До сих пор мы… мы даже не пытались встретиться, пока я… я просто дебил… — выдыхает и безвольно опускает руки и голову. — Что? Почему? Расскажи мне, ну же! — Я узнал по видеозаписям, что того мужика, убившего Пак Сонтэ, забрали люди Чонов. Ну и я пошёл к нему, ведь Чон видел меня уже в деле, мы ранее случайно столкнулись в клинике, когда пошла разборка насчёт смены сиделки за Паком, — Тэхён быстро вытирает слезы с щек. — Но он не знал, откуда я именно, не знал… Я так думал, что не знал… Его брат нашёл информацию на меня. — Брат? Чон Чонгук? Зачем ты вообще пошёл к нему? — Чтобы, блять, предать суду преступника! Там же пострадал и Мин! Я, блять, даже не думал, что информацию обо мне слили! — Тэхён переходит на крик и тут же затыкается, поджав губы. — Слили? — Намджун пытается ухватиться хотя бы за одну новость и выстроить цельную картину в голове, но всё, что ему остаётся, это просто задавать вопросы по мере поступления информации. — Да! Наш драгоценный Донгю, сраный крот! — Глаза Намджуна расширяются в немом шоке, и Тэхён нервно улыбается. — С самого начала… — Намджун бледнее бумаги. — Всё ещё хуже! Этот… — Слова вновь застревают в горле, рассказать о Чонгуке не удаётся, снова этот идиотский блок. — Ну блять! Тэхён отстраняется, зарывается рукой в волосы и сжимает их очень крепко. — Что? — Я и говорить обо всем не могу, сраная метка! — омега снова ругается, отходит к окну и упирается двумя руками в раму, опуская голову. — Это полное дерьмо, Намджун, не я охотился, а за мной… Намджун протяжно выдыхает воздух из легких, напряженно потирая лоб. — Это пиздец, — басит альфа, и Тэхён вновь нервно хохочет. — А что с Чимином? Этот вопрос был ожидаем, Намджун изначально как-то по-отцовски отнесся к мальчишке, это было видно в каждом выпаде в его защиту. — Он в безопасности, — отвечает Ким, осознавая именно в эту секунду, как сильно он рисковал Чимином, если бы все вышло иначе, кто знает, что с ним сделали Чоны. — Он изначально был под огромным куполом защиты… просто они еще ничего не знали о Сонтэ. — Ты не можешь рассказать, что это значит? — осторожно интересуется альфа. Тэхён облизывает губы, приоткрывает их, чтобы перефразировать смысл, но все мысли вместе со словами о том, что он узнал от Хосока тоже застревают в горле. Остается обреченно качнуть головой в отрицании. — Ладно, а если попробовать по-другому задать вопрос, — вслух рассуждает мужчина. — Чонгук следил за Чимином? — Не могу вообще, — снова отрицательно мотает головой, ни согласившись, ни опровергнув. — Верно говорили, что метка – это клеймо, а не благословение для истинных. Я надеялся, что это просто миф или байка для устрашения омег перед альфами. — Да, я рад, что стал разрушителем первого мифа об истинных, — едко подмечает Тэхён. — Какой следующий будет опыт, самому любопытно. Тэхён горчит. Винит себя, вся желчь лишь для него самого, как бы не захлебнуться в ней. А еще одна идиотская мысль закралась в его голову: он еще ни разу не смог выявить прямого отказа или протеста в присутствии альфы, он будто бы терялся. Старался держать поплывшее сознание, но терялся в моменте. Вся его едкость и упертость исчезала, как по щелчку пальцев. — Так, ладно, — тянет Намджун, он подходит ближе к окну и опирается спиной о стену, пока Тэхён стоит с опущенной головой и прикрытыми глазами. — Вот теперь на счет нашего крота. — Да, — перебивает Ким, — оставь его на меня. Он мой. Сразу я его не трону, хочу понаблюдать. Кстати, — Ким поднимает взгляд на альфу и слабо улыбается, — Чимин предполагал, что крот – это Донгю, он еще, конечно, подумал на тебя, но Донгю ему больше приглянулся. Намджун фыркает, тоже улыбается уголком губ и качает головой. — Парень то с башкой, хороший, я надеюсь, ты уверен в том, что он в безопасности? Еще ушат дерьма на него будет уже слишком. — Абсолютно, — кивает омега. — Ему бы справиться на суде, сам знаешь, как жертвам насилия тяжело выносить правду на всеобщее обозрение. — Еще и открытое заседание, ты уверен, что так будет правильно? — Сонтэ нужно перекрыть кислород, о его агентстве уже ходят слухи, новости распространяются очень быстро, его нужно искоренить окончательно, и это можно сделать, когда вся правда будет обнажена перед обществом. И Чимин, в самом деле, прекрасно это понимает, — Тэхён предпринимает вторую попытку закурить, и в этот раз никотин приятно кружит голову. — Что делать с твоей истинностью? — вдруг тихо интересуется друг, смотря с сожалением. Вопрос и ни к чему, ведь они ничего не могут уже сделать. — А хрен его знает, уже поздно что-либо делать, — Тэхён смотрит на каменные изваяния высоток вдалеке. — Я ведь мог оборвать нашу связь, но струсил, пожалел себя и своё будущее, не хотел лишать свою омегу жизни. То, что Чимин ещё функционирует – это чудо, редкое исключение из правил. Он не побоялся последствий, совершенно не осознавая силу своей природы. А она у него, на зависть, подстроилась, нашла опору в другом и преобразовалась. Я ведь украдкой почувствовал его истинный аромат, это было так слабо, еле уловимо, но пах он великолепно… Слова становились всё тише и тише. А Намджун просто смотрит на его профиль. — Тэхён-а, — омега затягивается, прикрыв глаза, выдав лишь тихое «м?», — если Чон не навязчив и действует расчётливо с вашей связью, может… Может, нам стоит уехать? — «Нам?» — Тэхён смотрит на альфу, изогнув бровь. — Прости, но я не хочу, чтобы в будущем Сокджин работал в таком месте, а от тебя я тоже не хочу отказываться. Уедем из страны, на новом месте нам будет не сложно устроиться. — Ты, — Тэхён тушит сигареты и слабо улыбается, — липучка. Живи свою жизнь спокойно, ты скоро станешь отцом, подумай лучше об этом, а я как-нибудь справлюсь. — Но… — Намджун вдруг выпрямляется, но омега вновь его перебивает. — Намджун, ты не несёшь ответственность за меня. Да, между нами многолетняя дружба, и она нерушима, я знаю, что ты за мной и в огонь, и в воду, но я не твой омега, не распаляйся. Не бери ответственность за мои чувства, — этот разговор между ними должен был произойти уже давно. — Я люблю тебя, очень, — слова вшиваются под кожу, их звук резонирует в воздухе, они звучат впервые, и вдруг становится так легко, — было трудно их озвучить раньше. Я жаждал, чтобы ты был только моим, пока не заигрался. Эти чувства уже поутихли, их немного подлечил Чимин. И вам двоим я приношу лишь дискомфорт. Не надо идти за мной до самого конца. Я не хочу твоего обещания, твоей верности, я хочу для тебя лишь безопасности. — Тэхён прикусывает губу, а Намджун хмурится, порывается рвануть к нему и просто заткнуть. — Я хочу, чтобы ты и твоя семья были в безопасности. Я искренне этого желаю. Вот что значит отпустить. Прислушаться к себе и наконец-то произнести все чувства вслух. Этот массивный альфа, немного неловкий медведь, ужасно сильный, гордый, разумный – был для него концентрацией, был всем очень долгое время. Прорасти, осознать – для этого потребовалось очень много лет, и теперь стало легче. Тэхён вдруг открыто улыбается. Он отпускает. Намджун берет аккуратно его за ладони, бережно сжимает в своих пальцах и подносит к губам. А Тэхён прощается со своей мечтой быть любимым, хоронит под бетонной плитой. Ведь с такой нежностью, заботой к нему прикасался лишь он и… Чимин. А он всё так удачно просрал, хотя с Чимином изначально была помеха, как оказалось, в лице Чона. Сердце связывает узлом. — Дай новое обещание, альфа, — просит Ким. — Я буду оберегать свою семью, — тут же отзывается Намджун, вновь и вновь касаясь губами острых костяшек, сжимая ладони очень крепко. — Обещаю. Небольшой ритуал их природы. Скромный, но надежный. Тэхён делает шаг, невзирая на нарастающий жар в метке, тянется своим лбом ко лбу альфы, альфа чувствует, как смердит запрет между ними, как сгущается, но Тэхён терпит. — Будь счастлив, — шепчет омега, — и спасибо тебе за твою защиту. Дальше я сам. Тэхён не дает им еще времени, высвобождает руки и как можно скорее покидает узкое помещение. Намджун смотрит на сжатые кулаки. Тревога никуда не ушла, но в груди вдруг становится так легко и всё же… грустно, щемит, там всё еще щемит.