Портрет Дракона

Молодость внутри - Сколько зим нам осталось

Я на ткацком станке сплету вены твои,

А тьма твоя станет полотном.

Белые стены больничной палаты, словно саван, опутывали тишиной. Редкий луч солнца, пробиваясь сквозь жалюзи, рисовал на полу бледный прямоугольник. В воздухе витал запах лекарств, резкий и стерильный. Лицо Юнги было бледным и осунувшимся. Его веки дрогнули, он очень слабо, но пошевелился. Медленно, словно выбираясь из глубин забытья, он начал снова возвращаться в реальность. Первое пробуждение было более болезненным, и в палате толпились врачи, это он точно запомнил, а еще парфюм Хосока. Но не в этот раз. Сейчас пахнет более цветочным, мягким ароматом. Мутный взгляд фокусируется на окружающем. Рядом с его постелью кто-то сидит, может быть, это Чимин? Не разглядеть. Юнги расслабляется, но когда чувствует холодную кожу ладони на лбу, тут же внутри что-то тревожно вздрагивает. Превозмогая себя, он старается присмотреться, руку, в которой вставлен катетер, вдруг простреливает боль, она затекла и ужасно болела в изгибе. Мозг начинает функционировать, взгляд фокусируется, хотя стены все еще плывут. Возле него сидит Чонгук, и его он ожидал увидеть в последнюю очередь. Омега облачен в шелковую изумрудную рубашку, мягкий кашемировый кардиган в ярком контрасте белого и светлых джинсах, демонстрируя подтянутую фигурку. Иссиня-черные локоны уложены назад, лицо открыто и выглядит совершенно иначе, нежели когда пряди мягко опоясывали его юное лицо. Вот теперь он выглядел холодным, строгим, с колючим взглядом. И чуточку даже старше своего возраста. «Почему он здесь?» — мысли тягучие. Чонгук смотрит на него, ничего не говорит. Разглядывает всего с головы до пят, а затем замирает на лице и медленно поднимается на ноги. Всё, что может Юнги, — это проследить за ним взглядом. — Доктор нужен? — вопрос звучит слишком небрежно. Юнги слабо мотает головой, облизывает сухие губы. Ему очень хочется пить, и чувство странной тревоги забивается где-то под сердцем. Ему о многом хочется спросить. — О чём хочешь спросить? — Чонгук смотрит прямо в глаза, всё еще нависая над ним. — С… Сонха? — губы еле слушаются, а голос совсем хриплый. Тревога зудит в подреберье, а сердце немного ускоряется. Воспоминания о той ночи вспыхивают в памяти, будто это происходит здесь и сейчас. Мужчина налетел на них как вихрь, и Юнги сначала не понял, что происходит, но первым рефлексом было оттолкнуть его от Сонха. Потом резкая боль в боку, он слышит крик Чимина, а затем сильный толчок и вместе с ним — дикая боль в голове. Сил встать или хотя бы пошевелиться не было, но он отчетливо слышал крик. — Сонха погиб, — голос Чона звучит тише обычного, Юнги на мгновение перестает дышать. Это звучит неправдоподобно. Так не могло произойти. — Он скончался на месте, его не смогли спасти. Почему слова омеги звучат как упрек? — Чимин? — с натяжкой, но твердо выдавливает Мин, заглядывая влажными глазами в лицо Чона. — Он стойко держится. Юнги поджимает губы и судорожно вздыхает, свободной, ослабевшей рукой прикрывает лицо и дышит чуть глубже, стараясь от бессилия не расплакаться. Новость бьет по нему слишком сильно, в купе с его текущим состоянием, его выведет на эмоции любое действие или слово. Но ведь так не должно было закончиться. Чонгук садится обратно на стул, не отрываясь смотря за метаниями беты. — Где… Чимин? — Юнги ужасно хочет пить, но попросить младшего об услуге почему-то нет желания. Чон вообще внушает ему чувство тревоги. — На репетиции, готовится к закрытию сезона в этом году, — отзывается омега, складывая ногу на ногу и сцепляя на коленке пальцы. — О твоем пробуждении знаю только я. — И его губы трогает улыбка. Мягкая такая, а вот глаза холодные, прожигают до дна. Юнги тяжело сглатывает, окружающее становится более четким, мозг начинает функционировать активнее. — Опережая еще вопросы: Хосок был у тебя ранним утром и пока не сможет приехать, у него образовались дела. Так что здесь только ты и я. Поболтаем? Что-то не так. Юнги чувствует: Чонгук всегда был обманчиво мягким, но сейчас он другой. Порой в помещении веет холодом, а от мальчишки веет именно этим замогильным холодом. Окна плотно закрыты, в помещении тепло, но возле омеги — концентрат откровенной неприязни и раздражения. Словно он сейчас его линчует. Не даст передышки и убьет прямо здесь, закончит начатое тем бандитом. — Поделись со мной, что ты собирался делать с той информацией, которую собрал на меня? Ведь ты поэтому меня так невзлюбил с первой встречи. Сухие губы болезненно трескаются от очередной напряженной мимики. В уголках глаз болит, жжёт, Мин прикрывает глаза, под веками горит. Кажется, у него температура. А прозвучавший вопрос заставляет провалиться сквозь землю, и чем глубже, тем лучше. Тело обессилено, даже дышать нет сил. Это садизм, желание удавить – слишком очевидно. Чонгук ненормальный, он опасный, двуликий, непредсказуемый, страшный человек. И его, Юнги, искренне боится в этот момент. — Ничего, — хрипло и с нажимом отзывается бета, приоткрывая глаза. А тонкие губы омеги изгибаются в оскале. — До…отношений с твоим братом, я вел наблюдения. То, как ты убил…его отца, я лишь невольно стал свидетелем. Эти вещи…я бы никогда не озвучил ему. Никогда, Чонгук. Чтобы ни случилось, я бы не смог ему об этом сказать… Это отвратительно. — Отвратительного много, согласен, — ухмыляясь, отзывается Чон. — Ты…отвратителен, и мне…невыносима мысль, что ты рядом с Чимином… Юнги закашливается, горло совсем режет от сухости, а вот на лице Чонгука образуется тень. — Вот как, — голос омеги звучит холодно и ровно. — Он увидит, какой ты… — Юнги снова кашляет и надрывно вдыхает. Чонгук бесстрастно смотрит на приступ беты. Нависает тенью над постелью, видит, что тот пытается дотянуться до кнопки вызова персонала, но не делает ничего. Его не беспокоит эта мука. Он просто смотрит и ровно дышит. Если так продолжится, у Мина откроются швы. Отвратительный. Чудовище. Урод. Прокаженный. Обделенный и помеченный самой природой. Отторгаемый всеми. Как часто он слышал эти слова? Чонгук отходит от постели, разворачивается и выходит из палаты. Альфа, что был верной охраной, тут же подбирается на месте, смотрит преданным псом, и в этот момент звучит писк вызова, с другого конца коридора уже бежит медбрат. Чонгук абстрагируется от окружающего. Вот парень забегает в палату, порхает вокруг Мина, протягивает ему стакан с водой, а Чонгук просто смотрит на это безвольное тело. Юнги делает несколько больших глотков, обмякает в постели и поворачивает голову к выходу. Они встречаются взглядами. Презираемый. Один и тот же взгляд, который Чонгук уже привык видеть, чувствовать кожей. Исчадие ада. Никто и никогда не интересуется причинами. Никогда. Они лишь делают и говорят, что им вздумается, но ждут в ответ лишь покорность. Деформированный. Чонгук, не сводя взгляда с Мина, размыкает губы и отдаёт приказ: — Сообщи брату. Теперь можно. — Будет сделано, босс, — альфа тут же кивает. Верно. Чонгук плавно поворачивает голову на мужчину и пустым взглядом оглядывает его. Верно. Послушные псы, подкупленные деньгами и силой. Верные ему от макушки до пят. В этом мире всё решается силой. Его люди отданы ему без остатка. Они не осуждают, они делают. Верно. Попробуйте, отберите. Чонгук не слышит разговор альфы с братом. Он выходит из больницы, проходит огромный двор больницы и выходит на парковку, где его ждет машина. Садится в салон, но водитель не шевелится, ждет указаний, а Чонгук продолжает молчать, смотрит сквозь стекло на горящие окна больницы. Безобразный. Верно. Всё верно. Чонгук вдруг улыбается. Называет адрес, продолжая смотреть в одну точку. Пожирающий собственный хвост. Хвост болит, кровоточит. А на молодом лице ни капли эмоций. В крови буквально все. Вечная цикличность: жрет и кровоточит. Всё не нажрется. Чонгук закрывает глаза. Боль внутри него жрет, а лоб прислоняется к прохладному стеклу, внутри все еще болит. Там будто бы ошметки. Он их заживляет, как может, прилепливает обратно, как толстый слой краски об холст, водит испачканными руками, а Боль смотрит на него из-за угла и скалится. Кровоточит отовсюду. Она лишь насмехается, прямо как он. Смотрит на нее и видит себя. Уродливый. Ненужный. — Мы приехали, господин Чон, — звучит голос беты. Почему он вдруг попросил привезти его сюда? Почти забытое место на склоне, откуда открывается вид на город. Омега приказывает ему уезжать, мужчина с сомнением мнется несколько секунд, но всё же трогается с места. Чонгук проходит к перилам, хватается ладонями и делает глубокий вдох. В черной бездне горят мириады огоньков каменных махин там, вдалеке. В груди давит. Вокруг настолько тихо, что слышно собственное сердцебиение. Чон оседает на землю, как безвольная, сломанная кукла. Ладони будто бы прилипли к холодному металлу. Колени мокнут от луж, бедро немного саднит. Голова опускается, веки закрываются. Темные пряди спадают на лоб. — Я устал… — на грани шепота. Надрывный крик, пальцы сжимаются до побелевших костяшек шершавый металл. В пустынной тишине его голос отдаётся эхом. Резонирует. Ладони соскальзывают, а в груди горит пожар. Сухие глаза безжизненно смотрят на темный асфальт под ногами. — Я очень устал, — хрипит омега. Кулак сжимается и с силой бьет в грудь, в районе сердца. С горла срывается вскрик, Чонгук поджимает губы и жмурится. Рычит, сцепив зубы. Мычит и бьет снова в грудь. Он так отчаянно хочет чувствовать. Почему с ним всё не так просто? Мечется, внутри него столько всего мечется. Внутренняя омега скулит, прорывается наружу, но Чонгук упорно ее давит. — Не смей… — шепчет он, прижимая дрожащую ладонь ко лбу. — Не смей! Унижение, презрение, небрежность — вот чем дышит этот мир. Грубость, насмешки, упоение властью и грубой силой — ничего более. Смытый образ брата, стертые воспоминания о прошлом, даже тепло нежных рук Сонха — все это меркнет перед той ледяной глыбой, что давит на плечи, сковывая душу. Омега внутри мечется в отчаянии, заставляя сердце раздуваться от боли, пульсировать все сильнее и, наконец, разлететься на осколки. Чонгук морщится, смыкая крепко губы, прижимает ладонь к лицу и склоняется к земле, касаясь лбом асфальта. Слез нет, лишь глухая плотина сдерживает чувства, разбухшие, как гной в ране и вот-вот прорвет. Невозможно прорваться сквозь эту толщу. Тяжелый вздох срывается с губ, и Чонгук силится разогнуться. Тело ломает от нестерпимой боли, а душевная, словно ядовитая стрела, пронзает насквозь, не находя выхода. Чон готов потерять сознание. Простонав, и еле нащупав перед собой перила, он горбится. Его тошнит, он старается дышать глубже. Его почти ведет в сторону, но ладони прикипели к перилам. Старается, вкладывает все силы в ноги и поднимается наконец-то с земли. Его шатает, но крепкая хватка позволяет удержать равновесие. Сколько времени он так проводит, сгорбившись, чуть ли не свесившись с перил. Приступ отступает, грудь разрывает от тяжелого дыхания, а перед глазами - обрыв и прекрасный вид на столицу. Поддался. Как до этого дошло? Успокоения не найти. Нигде. Ни в ком? Никак. Чонгук моргает, выпрямляется. Ладони чертовски сильно замерзли, но отцепиться от перил нет сил. — Если бы ты знал, остался бы? — задаёт он вопрос в пустоту. Никто не отвечает, а услышать хочется хоть что-то. Над головой бескрайнее, темное небо. По сторонам пустынно, а впереди яркий отблеск мегаполиса. Дыхание становится ровным, тело больше не рассыпается от боли. Чонгук отстраняется от перил, прячет ладони в рукавах, натягивая их лишь сильнее, и уходит по склону вниз. Конечно же, этот болван никуда не уехал, стоит за поворотом и нервно курит. Интересно, какую по счету сигарету? Бета замечает Чона, тут же весь подбирается, тушит сигарету, вставая по стойке смирно. — Господин Чон… — Поехали домой, — Чонгук вдруг морщится, подходит к нему и не ожидая, когда ему по привычке откроют дверь, ныряет в салон. Дома его ждали тихие стены, безупречный порядок и внезапно заявившийся Чимин, казалось, репетиция у него планировалась допоздна. Но нет, вот он, оказался дома почти сразу за ним. Чонгук остаётся на кухне, заваривая себе кофе, видит старшего и кивает на банку с зернами. Пак согласно кивает, долго и странно смотрит на него. Подходит ближе и останавливается совсем рядом. Чонгук нарушает тишину первым, потянувшись за второй чашкой. — Ты сегодня рано. — Я… мы хорошо прогнали репетицию, Марко отпустил пораньше, и я смог навестить Юнги, он очнулся, — Чимин внимательно следит за каждым жестом младшего и только сейчас замечает его запачканные колени и покрасневшие руки. Но ничего на это не говорит, лишь смотрит слишком пристально. — А ты чем занимался? — Гулял, — Чонгук пожимает плечами, меняет чашку, заправляя кофемашину новой порцией. — Любовался видами Сеула, куда ты приводил меня в прошлый раз. Симпатичное местечко. — Вот как, — кивает старший омега, машинка начинает молоть зерна, и он вдруг тянется к руке младшего, сжимает его пальцы и легко тянет на себя, срывая с сомкнутых губ легкий поцелуй. Чонгук самую малость ошарашен, но не отстраняется, смотрит на лицо Пака. — Ты выглядишь чуточку лучше, уже полегче? — интересуется Чон. — Да, я очень рад за Юнги, на самом деле у меня будто гора с плеч упала, когда мне сообщили, что он очнулся, — согласно кивает и касается темных прядей волос, убирая их за ухо. — Но я немного нервничаю, — Пак прикусывает губу, — слушание. — Ты справишься, — спокойно тут же отзывается Чон. Аглия отзывчивой пеленой застилает их обоих, Чонгук в моменте расслабляется и смягчается. — От твоей правды будет зависеть всё, и ты это прекрасно понимаешь. Чимин кивает, оглядывает его странным и внимательным взглядом, затем обнимает, прижимая к себе. Чонгук лишь на мгновение медлит, затем укладывает ладони на спину старшего. — Ты делаешь это ради Сонха и себя, — прозвучавшие слова приятно отдают в сердце. — Ради папы и меня, — Чимин благодарно кивает и закрывает глаза. Правильно подобранные слова, он хотел их услышать. Они стоят в обнимку, пока машинка не подаёт сигнал о готовности напитка. Чонгуку еще никогда не было так спокойно и уютно в стенах этой квартиры; так бывало только в домике, где его спальня-мастерская и все сделано под него, здесь же ему впервые так же хорошо.

***

У Хосока сильные и мягкие руки, он непозволительно мягок. Юнги смотрит на него, сжав в ответ его ладонь. Разговор несколькими часами ранее с его младшим братом и Чимином встаёт как кость поперёк горла, у Мина не получается разговориться. Он лишь сухо кивал и не говорил, давая понять, что с ним всё нормально. Альфа терпелив, покладист. Сидит рядышком на стуле и нежно оглаживает кожу над большим пальцем. Юнги прикрывает глаза и старается сместить внимание на Чимина, который примчался к нему в полном раздрае, даже одежду не успел сменить после репетиции: серые спортивные легкие штаны, черная футболка, макияж не смыт. Блёстки так мило подсвечивали скулы, придавали блеск его карим омутам, искрящимся неподдельным счастьем. И репетиционные тапочки. Омега приластился к нему, улыбался и чуть не всплакнул. Юнги в этот миг ощутил несбыточную мечту об отцовстве в который раз. Казалось бы, почти всё нормально, но их диалог зашёл дальше, чем следовало. Чимин рассказал всё. Правда о Тэхёне резанула по живому, Юнги видел по глазам Чимина, что тому всё еще неприятно от произошедшего, но попыток выгородить старшего омегу слишком много. Хотелось в тот миг озвучить идиотское: «Я же предупреждал…», но это теперь ни к чему. Юнги узнал о будущем слушании, узнал о том, как приехали дедушки и сказали, что будут на суде, узнал еще кое о чем. О том, как Чонгук был рядом все это время, как помог с похоронами, как тормошил и заставлял жить. Юнги поджимает губы, сжимает крепче ладонь Чимина и уводит взгляд в сторону, слушая всё до мельчайших подробностей. Младший расположен говорить, высказаться о том, что чувствовал и что было сделано ради него тем, от кого не ждали. — Чимин, — наконец Юнги возвращает к нему взгляд, — ты спишь с ним? Юнги очень хорошо знает Чимина и его повадки. Если он говорил о Тэхёне тихо и осторожно, то о Чонгуке - спокойно, немного мягко и уверенно. Сердце предательски сжимается в груди от предчувствия. Между ними не то, что было с Кимом. Это гораздо хуже. Юнги чувствует и видит это так ясно, словно падает с кровати в пропасть. Хосок знает? Видит? — Он… — Нет, Чимин, не надо, только не с ним! — Юнги выдает эти слова слишком резко. Между ними повисает тягучая тишина. Чимин смотрит прямо в глаза старшего с приоткрытым ртом, видимо, хотел что-то резко вставить, да только такие слова неожиданно шарахнули его, заставляя просто заткнуться. — Кажется, ты несколько раз попрекал меня моими «ветреными» отношениями с Хосоком, так вот, посмотри на себя со стороны! Таиться незачем. Кто бы знал, что Ким Тэхён запустит такую цепную реакцию. Юнги сжимает совсем крепко ладонь младшего, заставляя того вздрогнуть. — Чонгук, он не тот человек, каким ты его видишь, пожалуйста, хотя бы сейчас прислушайся ко мне, — Мин силится приподняться, но Чимин тут же подскакивает с места и придерживает старшего, поправляя подушку, но не это сейчас нужно Юнги хватается крепко за плечи Пака, заставляя снова взглянуть на себя. — Пожалуйста, Чимин… он страшный человек, один тебе уже сделал больно, этот точно не побрезгует! — Я разберусь, хён, я разберусь, — шепчет омега, — тише, успокойся, тебе нельзя сейчас нервничать. Чимин укладывает старшего и отстраняется от него, усаживаясь обратно на стул. Юнги молчит, лишь нервно и тяжело сглатывает. — Ты должен уехать с дедушками, — спустя несколько минут говорит старший. Чимин смотрит на него очень долго, ничего не отвечает. Вдруг мягко улыбается и тянется ко лбу с лёгким поцелуем. Он уходит, оставляя Мина в полном одиночестве. А потом здесь Хосок, и всё вдруг куда-то пропало. Юнги смотрит на альфу, Чон ловит его взгляд, но молчит, только лишь склоняется немного и целует тонкие пальцы. Юнги прикрывает глаза и мягко улыбается. А на сердце — тяжёлый страх.

***

Горячее дыхание опаляет ухо, руки тянутся к подголовнику, а тело вытягивается в струну, пока чужие ладони сжимают изгиб талии. Младший в эту ночь особенно голоден до его тела, и Чимин с откровением принимает это. Его горячих щек касаются прохладные губы, Чимин в ответ тихо стонет, толчки смягчаются. Их дыхания перемешиваются, Чонгук упирается своим лбом в лоб старшего, смотрит на его приоткрытые, влажные губы, продолжая плавно двигаться, а одной рукой сминает горячую кожу на груди, поддевая твердый сосок. Чимин ерзает под ним, подгибая одну ногу удобнее, и обнимает за шею, тянется к губам, целуя с упоительным удовольствием. — Ты мой… весь, — горячо шепчет Чонгук в коротком перерыве, вновь впиваясь в пухлые губы, вдавливая старшего в матрас. Чимин на это глухо стонет и вздрагивает, когда толчок особенно сильный и глубокий. В груди бушуют странные чувства, Чимин растворяется в круговороте ощущений. Сегодня ему особенно хорошо, и это даже не пугает, а расслабляет. Аглия вокруг них усыпляет, подчиняет, ласкает и убаюкивает. Постельное белье сбито, мнется под ними, теплая комната наполняется стонами и удовольствием. Чимин дрожит в оргазме, плотно поджав губы и уткнувшись в изгиб шеи младшего, судорожно втягивая носом запах его влажной кожи. Легкие прикосновения к талии, бедрам, небольшое покраснение кожи в местах касаний. Чимин растворяется, а Чонгук тонет, мягко впиваясь зубами в кожу на скуле, кончая почти синхронно со старшим. — Если нарисую тебя… — шепчет младший, — в таком положении, ты сильно будешь ругаться? — Еще на выставку вынеси, — ерничает Пак, хмыкая и легко шлепая по плечу. — Я могу, — урчит Чон, оставаясь всё еще сверху на старшем. — Не сомневаюсь, — еле слышно, Чимин почти засыпает, зарывается пальцами в волосы младшего и прикрывает глаза. — Не приходи на суд… В который раз звучит эта просьба за эти дни? Чонгук медленно сползает на свою часть постели, позволяя стиснуть себя в объятьях. — Не приду, — шепотом отвечает Чонгук, старший на это кивает, просовывает одну ногу между его колен и проваливается в объятья морфея. Чонгук долго смотрит поверх головы Пака в пустоту комнаты. Кажется, догадываясь почему его об этом просит старший, только Чонгук никогда не отличался послушанием.

***

Воздух в зале был густым и ощутимым, пропитанным смесью запахов старого дерева, дешевого кофе из автомата и тревожного ожидания. На длинных скамьях, скрипевших под тяжестью тел, теснились люди. Их лица, обращенные к высокой платформе судьи, были напряжены и полны самых разных эмоций: от холодного любопытства до искренней жалости. Здесь было слишком людно, но на удивление тихо: никаких громких разговоров или перешептываний. Кто-то – в строгих костюмах, кто-то – в повседневном: альфы, беты, омеги. Молодые студенты-юристы с блокнотами и ручками наготове жадно впитывали каждое слово, каждый жест. За ними, в тени, прятались журналисты, их взгляды цепко выхватывали детали, готовые превратить драму человеческой судьбы в сухие строки газетной статьи. У стен стояли охранники в строгой форме. Их лица были непроницаемы и бесстрастны, словно каменные изваяния, охраняющие покой этого священного места. Они пристально наблюдали за каждым движением, каждым взглядом, готовые в любой момент пресечь малейшую попытку нарушения порядка. На скамье подсудимых уже сидел Пак Сонтэ. Его лицо было бледным, глаза лихорадочно блестели, но осанка оставалась прямой и уверенной. В этом огромном зале, окружённом сотнями глаз, которые, казалось, прожигали его насквозь, он держался на удивление спокойно. Его адвокат сидел рядом и еле уловимо поправлял уголок папки, лежавшей перед ним. Напротив них находился прокурор, а соседнее с ним место пока что пустовало. Секретарь, сидевший возле пустующего места судьи, подготавливался к фиксации заседания. Вся эта пёстрая толпа, собравшаяся в стенах суда, представляла собой живой портрет общества, в котором столкнулись закон и мораль, право и справедливость. И каждый из них, так или иначе, был вовлечён в этот сложный и трагичный спектакль, разворачивающийся прямо у них на глазах. Чонгук прошел в душный зал последним, замаскировался и сел почти в самом дальнем углу последнего ряда. Черная кепка и маска прекрасно скрывали его. Взгляд бегло скользнул по всем присутствующим и остановился на макушке Сонтэ. В первых рядах он заметил дедушку Чимина и Тэхёна, сидевшего на краю второго ряда прямо перед ним. Чимин появляется с другой стороны зала. Чонгук немного приспускается на сиденье, цепко высматривая каждую эмоцию на лице Пака. Старший бледен, как полотно, взгляд осторожный, цепляется чуть ли не за каждое лицо в зале. Он садится рядом с прокурором, рядом опускается адвокат. Атмосфера сгущается, любопытные тут же обращают своё внимание на Пака. Жалость, любопытство, где-то осуждение. Чонгук четко различает эмоции в помещении, это как белый шум. Самую малость раздражает и мешает. Шорох, звук открывающейся двери и команда секретаря. Все встают по стойке смирно, пока судья идет к своему месту. Давящая тишина и командный голос судьи, альфы, с беспристрастным взглядом, опутывающим весь зал, взгляд обращен на подсудимого и осязаемое напряжение Сонтэ. Первым свидетелем приглашен Со Канджун. Старик заметно нервничает, даёт клятву о честности, и первым в атаку встаёт, конечно же, адвокат Сонтэ, не давая возможности и слова вставить, стараясь давить на то, как скоро Со уволили, пытаясь расковырять причины, надавить на ненадлежащее исполнение обязанностей старика и его возраст, на что прокурор резко выдаёт протест, напоминая о давлении. Судья одобряет протест, осаждает адвоката и обращается сам к Канджуну. — Спасибо, — старик делает поклон головой, дрожащий голос и влажный взгляд в сторону Сонтэ. — Господин Пак жесткий человек, Сонха в его присутствий всегда замыкался. Вел себя очень осторожно, я замечал неоднократно, как он пытался всячески спрятать своего сына, особенно если в доме были гости в лице других альф. — Вы видели, чтобы мой подзащитный поднимал руку на супруга и ребенка? — тут же вступает в очередной бой адвокат. — Или, может быть, следы насилия? Со Канджун странно замолкает, губы дрожат. — Сонтэ старался одеваться закрыто, несмотря на погоду… — То есть вы не видели, верно? — давит мужчина, вставая со своего места и обращая взгляд на судью. — Как я и сказал ранее… — Я находил его одежду в крови, — дрожащим голосом тут же отзывается старик, заставляя адвоката заткнуться и метнуть в него яростный взгляд. — Это была его домашняя одежда и белье, которые он спрятал. Я спрашивал у Сонха, хотел выяснить, что случилось, но он выбросил одежду. Он не говорил о том, что происходит, но его напуганные глаза до сих пор смотрят на меня. — И вы никуда не обращались?! — яд сквозивший в словах адвоката порядком уже раздражал. Чонгук смотрит в упор на его согнутую спину. Как старается, засранец. Чимин же смотрит куда-то перед собой, практически не моргая, кажется, он и не дышит вовсе. — Сонха обращался, обращался за помощью! — вдруг лицо Канджуна кривит гримаса боли и замершие слезы в глазах. — Он обращался в участок, только ничего не было сделано, ваш господин имел власть не только над ним! — О какой власти вы говорите, мистер Со? Правосудия всегда можно добиться, если есть неоспоримое доказательство, — тут же откликается адвокат и в зале повышается общий шум. — Вы просто очерняете репутацию моего подзащитного! — Тишина в зале! — Звучит стук молотка, голоса глохнут. Чонгук быстро переводит взгляд на судью, есть в этом четком порядке что-то такое. Но эти же правила так раздражают, когда такие как адвокат Пака раскрывают свою пасть. Четкие и неоспоримые грани суда следует соблюдать, как бы не хотелось выпрыгнуть из собственной шкуры. — Зафиксированы обращения супруга в участок не единожды, данные документы были тщательно скрыты, — в разговор после тишины вступает прокурор. — Позволите, я передам документы? Судья кивает и протягивает руку, когда тщательно отобранные и скомпонованные в папке документы протягивают ему. Альфа внимательно изучает каждый лист, между этим обратившись к Со: — Вам нехорошо, мистер Со? — Нет, господин судья, всё… всё нормально, я могу говорить, — старик убирает ладонь с груди, встаёт с места, хочет сделать поклон, краснеет и бледнеет одновременно, его ведёт в сторону, но внимательные руки охраны тут же подхватывают его. — Немедленно окажите первую помощь! — приказывает альфа и переводит взгляд на скамью, где сидят Чимин и прокурор. — Вы говорили, у вас имеются записи разговора со свидетелем, предоставьте, раз у нас такой форс-мажор. Прокурор кивает, поднимается с места, зачем-то бросает взгляд на Чимина, затем находит взглядом в зале Тэхёна, тот напряжён буквально всем телом. Чонгук чутко чувствует аромат нарастающей тревоги. Прокурор передаёт флешку с записью секретарю, и тут Чон впервые видит лёгкое движение от Чимина, он наконец-то поднимает взгляд в сторону секретаря. Из колонок звучит голос незнакомого мужчины, голоса Тэхёна и Канджуна. «— Я запишу весь наш диалог. — Вы можете не переживать за свою безопасность, вас трудно было найти, поэтому защита свид… — Я не переживаю за свою безопасность, мистер Ким. Я сюда приехал и устроился не по своей воле, мой воспитанник, Чимин, побеспокоился об этом. Он, как никто другой знал, кто такой Пак Сонтэ. Уверен, Пак даже и не вспомнит, что я какое-то время работал у него. — Почему вы так в этом уверены? — Он уволил меня, я не успел и месяца поработать в его доме. С Чимином я виделся вне работы, обычно после школы. — И Пак Сонтэ об этом не знал? — Нет. Поначалу его не особо заботило, где проводит время мальчик. Но со временем я потерял связь и с Чимином. Помню, мы с ним тогда сидели в придорожном кафе, когда он дал мне данные этого места и сказал, что здесь есть вакансия. Видите ли, я практически всю сознательную жизнь работал на семью Кан, поэтому не видел себя в чём-то другом. А Чимин говорил, что я был бы хорошим историком или писателем, но ни того, ни другого мне не светило, — Со откашливается. — Чимин очень просил уехать из Сеула, жить своей жизнью, потому что так бы он был бы очень счастлив. И мы в тот же день приехали сюда, осмотрели моё будущее жильё и пришли в это агентство. Тогда я и видел ребёнка в последний раз. — Почему Вас уволили так скоро и что вы можете сказать о Пак Сонха и его супругах? — уточняет незнакомый голос для Чонгука. — Сонха пользовался популярностью у альф, у него было немеренное количество поклонников, но всё же его покорил своей заботой и вниманием Ёнсок. Парень очень хороший, тихий такой, влюблённый от макушки до пят. Когда я видел их вдвоём, моё сердце сжималось лишь от одного полного обожания взгляда на Сонха, — старец тяжело вздыхает. — Ёнсок был лучшим другом Пака, и, как вы поняли, у них было некое соревнование между собой. Только если Сонтэ разбрасывался дорогими подарками, то Ёнсок брал тем, что окутывал своей искренностью, а не животной страстью и властью. Через год Ёнсок всё же женился на Сонха, потому что они ждали ребёнка. Нельзя сказать, что он был запланированным, Сонха не спешил себя связывать узами, но так уж сложились обстоятельства, а Пак Сонтэ, узнав новость, пропал на какое-то время. Они жили душа в душу, Ёнсок никогда не обижал Сонха, позволял петь, даже когда тот был уже на позднем сроке. А потом и родился Чимин-и, отрада для всех нас, Сонха тогда очень поменялся. Казалось, что его вовсе перестали волновать выступления, он вдруг раз — и переключился. Всё время проводил с сыном, читал ему, пел колыбельные; мы часто гуляли, и в один из таких дней встретились с Паком. Это было неожиданно, очень. Вот тогда я впервые и почувствовал опасность от этого человека. Сонха очень нервничал, ребёнок плакал, а взгляд этого беса я как сейчас помню. Он нехороший человек, знаете, это чувствуется. Внешностью природа одарила, а душа чёрная, как уголь. И с тех пор покоя не было в их семье. Я убедил Сонха, что он может вернуться к работе, и остался с малышом. Вечерами я стал слышать ругань между Ёнсоком и Сонха, какие-то взаимные укоры, даже не спрашивайте о чём, я не вспомню. Но он не поднимал руку на омегу, не подумайте. Атмосфера в доме резко стала меняться, Чимин часто плакал, будто чувствовал. А Ёнсок стал возвращаться домой позже обычного, порой я находил его плачущим… — голос омеги дрогнул, — он сидел у кроватки малыша и просто плакал. И очередным утром нас всех ошарашила новость, что Ёнсок попал в автомобильную аварию и скончался на месте. Сонха совсем отошёл от работы, тенью метался по дому и практически не подходил к малышу. Тогда-то Пак и стал частым гостем в нашем доме. А мне было страшно. Я не передам вам тот ужас, что я испытывал, когда он оставался наедине с Сонха. Мой мальчик… Я ничего не мог, кроме, как биться о глухую стену. Сонха стал похожим на тень, неестественно кротким, а при очередном визите Пака пытался избегать его, будто бы прятался со мной и малышом в спальне. Я не знал, что именно происходит, никаких следов побоев на нём не было…я уверен, он не бил его… — Неужели Сонха вам ничего не рассказывал? — впервые за всё время подаёт голос Тэхён. — Ни слова. А через полгода он меня ошарашил новостью, что женится. Церемония была тихой, я с малышом тогда около недели жил у его дедушек, позже, те собирались уехать обратно в Париж. Они были недовольны выбором своего сына, Ёнсок для них был гордостью, а Сонтэ они считали распутным и тщеславным человеком. Как вы поняли, они не присутствовали на церемонии, а после уехали, оборвав любую связь с сыном. Они хотели забрать с собой внука, но Пак подсуетился с усыновлением, конечно же, ребёнок остался у родителей. Я был единственным, кто хоть как-то поддерживал линию связи дедушек с внуком, Пак узнал об этом, и я был уволен. Я бы сказал, выгнан с позором. До начальной школы Чимина я подрабатывал в уличном ресторанчике, жить было на что. Тогда-то я случайно и встретился с Сонха. Я будто призрака увидел. Он очень осунулся, и даже дорогие брендовые вещи не могли скрыть от меня его состояния. Для окружающих он оставался счастливым обладателем большого состояния, а я видел потерянного мальчика, который молчит о многом. С тех пор я старался навещать хотя бы Чимина. Год за годом, он рос и напоминал мне Сонха в детстве, такой же маленький разбойник, проницательный не по годам, рассудительный и улыбчивый. Чимин любил читать и начал писать первые стихи в девять, позже, я заметил его особенную любовь к технике и цифрам. У него чудесная память на многие вещи, я бы сказал феноменальная, он с такой лёгкость запоминал огромные стихотворения. А ещё он мог в деталях рассказать, как работает та или иная техника, а я только и делал, что поражался такому пытливому уму. А однажды… это вышло боком Паку. — В деле есть информация о счетах Пака, что Вам об этом известно? — Да, об этом… Перед его задержанием, вечером, Чимин прибежал ко мне в ресторанчик, заплаканный и с огромным синяком на щеке и шее. А руки были чуть ли не полностью синюшные. Меня тогда будто холодной водой облили, а я всё думал, почему не вижу его уже неделю после школы. Он тогда рассказал, что к ним домой приходят друзья Сонтэ… — на этих словах омега стопорится, проглатывая тяжёлый ком, голос ломается и переходит на хрип вперемешку с наступающим плачем. — Чимин рассказал мне, что его папу каждый день заставляют пить какие-то таблетки, запирают в комнате и оттуда раздаётся смех альф и тихий голос папы. Это было около трёх раз в неделю, на протяжении года. Чимин сказал, что его запирали в дальней комнате, поэтому он взял в привычку повторять строчки из любимого стихотворения до тех пор, пока голос папы не стихал. В школе он молчал, никому не рассказывал об этом, да и рассказывают ли о таком дети кому-то из взрослых? Вам уж точно известно. Понятия не имею, как он додумался до такого, пролез в кабинет к отчиму и через его компьютер взломал все счета. А потом прибежал ко мне. Что произошло с ним, он мне не говорил, почему в таком состоянии и насколько часто бьют, он ни слова не сказал. Только умолял помочь папе. Тогда мы и попали в участок. Моё слово было пустым звуком для следователя и дежурных. Я не знаю, как продвигалось следствие, меня вывели оттуда за не подобающие поведение, посадили на несколько суток в обезьянник без суда и следствия. Пак приехал быстро, и что там в итоге решилось вам лучше знать… Мне, наложили запрет видится с Чимином, и если бы Пак узнал хоть об одной попытке, меня бы посадили, но Чимин сам…решил эту проблему. Он больше не искал попыток увидится со мной, после школы садился в машину с персональным водителем и просто уезжал. Мне было плевать, но только не Чимину. Я попытался наладить связь с его дедушками, где-то полгода потратил на то, чтобы накопить на билет и вернуться в Париж. Оттуда мы уже узнали, что Чимин попал в колонию, он кого-то знатно потрепал, и я даже перед вами скажу, за дело! — Мистер Со. — Пожалуйста, продолжайте. — Валенти подсуетился и нашёл хорошего адвоката для внука, я не стал утаивать ничего и рассказал о том в каком состояний тогда увидел Чимина и что он мне рассказал. Уджин тут же собрался вернуться в Корею, и к нашему приезду Пак уже встречал их с распростёртыми объятьями. Какую грязь они выслушали о своём сыне, и то, что он совершенно неверный, подсел на наркотики и тронулся головой. Это больно ударило по гордости Уджина, он даже увидеться с сыном не захотел, его волновал срок освобождения внука, после чего он собирался уехать вместе с ним. На свидание с Чимином мы пошли вместе с Валенти. Мальчишка даже не смотрел в сторону деда, слёз было пролито много, но Чимин не реагировал. У него была лишь одна просьба: если и забрать его, то только с папой. Я не знаю, чем думали эти люди, когда с горяча сказали, что единственного, кого они ждут, то только Чимина, сына-наркомана для них больше не существует. В тот день я виделся с Чимином предпоследний раз. Наша последняя встреча состоялась в прошлом году, когда он вновь нашёл меня и устроил сюда. Ни слова о дедушках, ни слова об отчиме. Это был совершенно другой человек, то что он подвергался насилию это не просто мои подозрения, я видел собственными глазами его измученное тело даже в колонии. Следы не сходили месяцами. Что по сей день с Сонха, я не знаю, но я чувствую, что он жив. Чимин привязан к нему, и я с уверенностью могу сказать, что он сейчас в безопасности. По крайней мере, так мне дал понять Чимин, он тогда просто улыбнулся и сказал, что теперь у них всё хорошо. А то, что Чимин остался без копейки, как церковная мышка, выброшенная на улицу с больным папой, Пака не смутило. Он забрал у мальчика всё, оставил на перепутье и пропал из города. Да, никто не расследовал те дела, их просто закрыли. И если потребуется, я готов выступить свидетелем на открытом суде, мне боятся нечего!» Запись на этом обрывается. Присутствующие еле слышно шелестят, переглядываются, судья на какое-то мгновение задумчиво смотрит на документы перед собой, позволяя шороху усилиться. Валенти сидит с опущенной головой, зажав рот холодной ладонью и цепко вцепившись другой в руку супруга: альфа же во все глаза смотрит на внука, и они впервые встречаются взглядами. На лице Чимина не разобрать эмоций – там беспристрастность, колючая отсутствием эмоций, – зато в глазах Уджина видна зияющая пропасть, и удивительно, что они ещё стойко выдерживают. Что же с ними будет, когда начнёт говорить Чимин? — Мистер Пак, — судья обращается к Чимину и тот тут же переводит взгляд на него. — Вы подтверждаете слова мистера Со на этой записи? — Да, — голос омеги звучит чистым, почти хрустальным и уверенным. Тэхён двигается на своём месте, почти незаметно, нервно трет переносицу. — Сейчас в зал будет приглашен еще один свидетель, — извещает судья и Чимин холодеет изнутри. — Пригласите Ким Гонсу и документы по делу, — прокурор с готовностью тянется еще за одной папкой и передаёт судье. В зал заводят Кима, закованного в наручники. Адвокат и Сонтэ быстро переглядываются, на лице Сонтэ явное отражение ужаса. А Чонгук с любопытством вгрызается в уродливый образ Кима. Он будто один сплошной белесый шрам. — Произнесите клятву и представьтесь, — рапортует прокурор, оставаясь стоять недалеко. — Клянусь говорить правду, всю правду и ничего, кроме правды. Ким Гонсу, уроженец Сеула. — Вы являетесь истинным Пак Чимина? Чонгук изгибает бровь. Вот так поворот. — Да, я им являлся, до разрыва связи. — Расскажите, при каких обстоятельствах Вы познакомились с истинным, — прокурор прячет руки за спину, вытягиваясь в струну, впивая свой взгляд в понурое лицо альфы. — Пак Сонтэ пригласил меня в один из вечеров к себе домой, — альфа переводит взгляд на озверевшее и перекошенное лицо Пака старшего. — Я принял приглашение с удовольствием, ведь его вечера отличались особенными приёмами, ранее они проходили в его агентстве, это было впервые, когда он пригласил к себе в дом. — Что вы подразумеваете под словом «особенные» приёмы? — Агентство имело возможность предоставлять моделей для более близких знакомств, выбирались они по картотекам, и многие гости проходили анонимно. Да, верно, это проституция, — тут же отвечает альфа, переводя взгляд на прокурора и опережая его вопрос об уточнении. — И я в том числе, пользовался его услугами. Это бизнес всей его жизни, и он тщательно подбирал подходящих моделей. Старался сделать вечер незабываемым. Поэтому я с лёгкостью принял его очередное приглашение. В Гонсу отсутствует капля эмоции, он говорит ровно и спокойно, будто бы робот, а не живой человек. Он переводит взгляд на прокурора, ожидая вопроса. — Хорошо, вы приходили к нему в дом и что дальше? — Мы выпивали, — чеканит альфа, — курили отличную травку. Играли в настольные игры, вели беседы и любовались его супругом Сонха, ведь он очень был хорош собой и Пак Сонтэ всегда старался его демонстрировать и оставлять рядом с нами. Честно говоря, мы не сразу поняли в чём заключаются такие вечера, ведь мы, его гости, привыкли отдыхать по-другому. В сексе и употреблении наркотиков. В зале нарастает гнетущая, мёртвая тишина. Чонгук кожей ощущает волны неприязни, он хаотично мечется взглядом по присутствующим, но всё же цепляется за профиль Чимина. Тот слегка отвернул голову в сторону пустующего места прокурора, смотрит в стол с неестественно прямой спиной и глухим напряжением. Руки покоятся на столе, и только сцепленные пальцы выдают его тревожное состояние: пальцы напряжены, кончики побелели. — Что вы скажете об отношениях подсудимого и жертвы? — Полный контроль, одержимость и желание чтобы Сонха был ежесекундно рядом. — Вы видели жестокость по отношению к жертве? Уголок губы Гонсу дергается, голову слегка подергивает, увешенное лицо шрамами кривит оскал, наручники звенят, когда он поднимает исполосованные руки и укладывает их перед собой на столе. — Пак Сонтэ накачивал наркотиками и пускал своего супруга по кругу, каждый такой вечер. По залу прокатывает звук возмущения, почти хаос. Буквально взрыв, судье приходится несколько раз громко призвать к тишине. Чимин почти сдаётся, его выдержка трескается, он поднимает руки и упирается лбом в ладони, его трясет, адвокат тут же пододвигается к нему, что-то спрашивает и утешающе касается его руки, но мальчишка резко качает головой. Добившись тишины и порядка, прокурор делает короткий вдох. — Вы участвовали в этом? — Нет, — кривой оскал исчезает с лица Кима. — Мне было жаль Сонха, я думал о том, как если бы это был мой супруг, и я бы не хотел, чтобы так с ним обходились. — Но тем не менее вы ничего не сделали? — Нет. — С вашим истинным, происходило тоже самое? — отчего-то такой вопрос прозвучал более напряженно. — Нет, — всё так же сухо отзывался альфа. — Его не трогали, я видел его на таких вечерах лишь дважды, когда он был еще крохотным. Видел только, как жадно на него поглядывают другие, но Сонха всегда был рядом и почти не позволял ему присутствовать, насколько мне известно он всегда был в своей комнате. — Сколько было Пак Чимину, когда вы определили вашу связь и при каких обстоятельствах? — Ему было пятнадцать, когда мы встретились. Пак Сонтэ пригласил меня в тот день, я не совсем понимал зачем, это был будний день, никаких мероприятий не планировалось, — голос альфы странно меняется, обретает легкое волнение, немного смягчается, уже не звучит таким машинальным и резким. — Сонха не было дома. Пак Сонтэ говорил лишь о том, что время пришло и это будет знаменательный день. Он сможет избавится от преграды, от какой, я не совсем его понимал. Пак привел меня в спальню мальчика и там я…пропал. — Что значит «пропал»? — натянуто интересуется прокурор. — У Чимина была течка, первая и полноценная, со слов Пака. Ему тяжело и поздно дался полноценный процесс созревания, я вошёл в комнату и ощутил аромат лесных ягод, я никогда не ощущал его аромата, возможно Сонха давал ему подавители. Когда я впервые коснулся его, ощутил связь, это было похоже на вспышку, яркую и опьяняющую… Гонсу впервые запинается, замолкает и нервно поджимает губы, опуская голову и пряча руки под стол. Уродливое тело, сломанная душа альфы на предсмертном хрипе. Шрамы начинают болеть. Слова даются тяжелее, всё что касается истинного даётся ему с болью во всем теле. — Что дальше? И где был Пак Сонтэ? — Он был в комнате всё это время. Наблюдал, — сквозь сцепленные зубы цедит Ким. — Жужжал будто назойливая муха над ухом, говорил, что мальчик готов…что проблем не будет. Что он ждал только меня…я ощущал лишь запах. Запах истинного и его мягкое…горячее тело. Всё что мне хотелось это пометить его тут же…обладать им и не оставлять в тех стенах. — Альфа с усилием поднимает голову и косит взгляд в сторону Чимина, находит его, цепляется как за тростинку и тонет. В глазах Пака мрачные омуты и клокочущая немая ярость, но он продолжает говорить, смотря на него. — Я взял его силой, наплевав на крики и слезы, а потом на место удовольствия пришла боль, он прятал под подушкой нож, — губы кривит гримаса, — от такой жизни я даже не удивлен, что он прятал там его. Эти шрамы и раны - оставлены моим истинным, в попытке защитить себя. Я с трудом выкарабкался, думал умру, Сонтэ действовал быстро. Даже слишком быстро, как всегда умело используя свои связи. Чимина осудили, меня попросили заткнуться и спрятаться. Что я и сделал. Сожалел ли я? — Гонсу отрывает взгляд с омеги и смотрит на судью. — Сожалел каждую минуту, но не сделал ничего. И я признаю свою вину. Зал тонет в протестах, духота действует удушающе на всех присутствующих. Судья почти теряет контроль над ситуацией, когда кто-то в зале начинает кричать проклятия. Он всё же просит вывести Гонсу, обрывая гомон, и объявляет перерыв. Люди тяжелым пятном хлынули в коридоры. Чонгук сдирает с лица маску и, теряясь среди толпы, лавируя между людьми, уходит в туалет. Не таких подробностей он ожидал. Украдкой заглянув в своё отражение, он оперся руками на раковину, в голове назойливо крутились все подробности. Немного сводит с ума. Мысли хаотичным роем копошатся в голове. Всё его нутро бурлит в отчаянном гневе. Быстрые шаги за дверью и отдаленный голос. Чонгук быстро прячется в кабинке туалета, запираясь. — Вам плохо? Чем я могу помочь? — заботливо уточняет голос. — Всё нормально! — рявкает Чимин, шаги останавливаются. — Проследите за дедушкой, я в норме! — Да, хорошо, — быстро отзывается кто-то и выходит обратно. — Ну и дерьмо… — голос Пака звучит почти истерично, он включает воду. — Чимин? — голос Тэхёна Чонгук узнает сразу же, даже сквозь шум воды. — Я в норме! — чуть ли не рычит Чимин. — Почему все задают мне этот сраный вопрос?! — Чимин… — Тэхён прикрывает дверь и звучит щелчок замка. — Не надо, — Чимин закрывает воду, сдирает нервно бумажное полотенце и поворачивается всем корпусом к старшему. — Не надо меня жалеть и успокаивать. Я сказал, что справлюсь! Тэхён останавливается в паре шагов от младшего, смотрит на него с тревогой. — Уджину очень плохо… — Пусть откачивают, пусть будет на суде, не важно каким образом! — рычит Пак. — Я это дерьмо хавал всю жизнь, так пусть послушает! Не надо давить мне на жалость! — Чимин! — одёргивает Ким младшего, хватая того за руку. — Что Чимин?! Что?! Я должен пожалеть его? Держать за руку?! Что ты хочешь от меня?! — Перестань, ты не такой! — А какой я, а? — Чимин вдруг напирает на Тэхёна, слегка задрав голову. — Ты же так много знаешь обо мне, какой я?! Тэхён удивлённо расширяет глаза, он немного теряется от такого напора младшего. Когда стало плохо Уджину, честно говоря, он думал, у альфы просто остановится сердце, но Чимин хладнокровно покинул помещение. Валенти, заплаканный, измученный, растерянно остался там один, пока к нему не подключился медицинский персонал. — Не смей давить на меня моей отзывчивостью! Она была, пока был жив папа! Всё это лишь ради него! Вся моя грёбаная жизнь была ради него! — Чимин переходит на крик. — И это сводит меня с ума! Слышать всё это невыносимо! И я понимаю, что это ради того, чтобы посадить Сонтэ! Но мне, чёрт подери, это не приносит успокоения! Даже услышав приговор, это не успокаивает мою боль! Тэхён тушуется, делает несколько шагов назад. У Чимина нарастает истерика или паническая атака, он не понимает, как бы сейчас здесь пригодился Юнги. Младший закрывает глаза, его лихорадит, выглядит так, будто он прямо здесь отключится. Тэхён ощущает свою беспомощность, не знает, как подступиться. — Я очень хочу, чтобы он сдох в муках, так, не для протокола, — ядовито цедит младший сквозь зубы, стоя посреди помещения с закрытыми глазами. Сандал вдруг заполняет собой всё вокруг, горчит своей приторностью. — Мучился и сгорал в геенне огненной, прежде чем сдохнуть. И это сводит меня с ума. Это навязчивое желание… Ты понимаешь меня, Тэхён? Я хочу, чтобы это закончилось… Голос Пака сходит на нет, он замолкает. — Мистер Пак, — в дверь робко стучатся, прерывая на ответ Тэхёна, — вашему дедушке немного лучше, как вы? Чимин хмыкает, открывает глаза. — Можно я побуду один? Тэхён лишь кивает, видит, что дрожь сходит на нет, Чимин отворачивается и прячется в кабинке туалета. Ким выходит к адвокату, сообщить, что всё нормально и Пак скоро выйдет. Чонгук слушает, притаившись. Чимин почти что за соседней стенкой. Слышно, как всхлипывает, сдаваясь своей слабости и тихо плачет, утопая в собственной горечи. Ему нужно немножко времени побыть с самим собой. Чонгук аккуратно прислоняется головой к стенке и задумчиво опускает взгляд в пол. Его мальчик в постоянной агонии. Такие абсолютно разные, но в этом образе он находит свой маячок — желание, одержимость, опасность и нежелание быть отвергнутым. Сквозь плотную ткань штанов, в кармане, он замечает, как загорается экран его телефона. Беззвучное уведомление. Чонгук аккуратно тянется к телефону, благодаря свою привычку всегда отключать звук. Это Чимин. Он звонит ему, а ответить нет возможности. Чонгук прикусывает губу. Звонок обрывается, и приходит первое сообщение. Чимин никогда ему не писал. Чимин: «Занят да?»

Вы:

«Немного. Что-то случилось на слушанье?»

Чимин: «Нет. У нас перерыв, думал поболтать с тобой...»

Вы:

«Я пытаюсь подготовиться к курсовой.

Как всё проходит?»

Чимин: «Извини… Всё нормально.» Чонгук ничего на это не отвечает, просто смотрит на строчку и хмурится, сжимая корпус телефона. Чимин за стенкой шмыгает носом, а в приложении видно, как он что-то печатает, затем пропадает. Снова печатает и затихает. Так проходит ещё пару минут, затем Чимин выходит из кабинки, а потом и из помещения, и телефон в руках загорается новым уведомлением. Чимин: «Наверное, я бы хотел чтобы ты всё знал, услышал. Перед тобой всё же не стыдно. И не тяжело. Даже когда умер папа. Ты был рядом. Ты знал его тоже. И мне немного жаль, что тебя нет теперь рядом. Я бы хотел увидеть тебя, и даже бы не злился если бы ты обманул меня. И был бы здесь. Сейчас. Я бы не злился. Никапелки…Ну или может быть, немного всё же злился. Не знаю.» Чонгук поднимает голову, фыркает. В коридоре немного людей. Он оглядывается, видит Тэхёна, стоящего у дверей в зал суда, несколько журналистов, занятых скрупулёзным строчением в блокнотах. Кто-то из присутствующих обсуждает услышанное шепотом. Адвокат Чимина стоит недалеко от Кима, а сам Чимин особняком держится ближе к окну. Коридор кажется сейчас таким огромным и длинным. Пак поднимает голову, обхватив себя за плечи, и смотрит на заполненный людьми двор и недалеко стоящую скорую. Взгляд сам тянется за спину. Он оборачивается и видит чёрное пятно. Человек в чёрном смотрит прямо на него. Замаскировался и всё же пришёл. Честно говоря, не ожидал, но надеялся, что Чонгук, как обычно, не послушается. Он никогда не слушается. Делает по-своему. Чимин отступает от окна, Чонгук немного приподнимает кепку. Он точно узнаёт его по этим лукавым чёрным омутам. Шаги становятся уверенными. Чимин оказывается рядом очень быстро, обнимает за шею и вдыхает всей грудью запах, но ни аглий, ни лайма. Чонгук принял подавитель и сильный, очень старался остаться незамеченным. Но ему достаточно и лёгкого аромата парфюма от одежды. Привычного. Мягкого. Цветочного. Губы быстро касаются кожи за маской, где-то под скулой, а руки крепко обвивают шею. Чонгук обнимает в ответ, укладывая руки на талию. — Спасибо…немного бесишь…но спасибо, — шепчет Чимин, прикрывая глаза. — Всегда пожалуйста, — губы за маской улыбаются. Тэхён единственный замечает странное единение. Сердце екает в груди. Взгляд мечется от двери в туалет к омегам. — Ты всё слышал? — еле слышно уточняет Чимин и всё же напрягается в чужих руках. — Да, — просто отвечает младший. — Плохо, но терпимо, — отзывается Пак и медленно отстраняется, внимательным взглядом разглядывает Чонгука перед собой. — Переживаешь, что я теперь узнаю все твои секреты? — уточняет Чон и украдкой переводит взгляд на Тэхёна, который слишком пристально теперь на них смотрит. Чимин в этот момент опускает взгляд и пожимает плечами. — Не знаю, просто перед тобой не так страшно что ли. Чтобы не говорили другие, — последние слова, произнесённые с особенным затишьем в голосе. Чонгук быстро переводит взгляд на старшего, а тот смотрит прямо ему в глаза, совершенно без понятия какие там эмоции, только черная бездна. — А что говорят другие? — Чонгук в излюбленной привычке склоняет голову к плечу. — Что ты не моего поля ягода, — ловко лавирует Пак и горько, без улыбки, ухмыляется. Чонгук вдруг смеётся, отворачивает голову, взглянув на мимо проходящих людей, и как-то странно протягивает слова: «так обо мне еще не выражались, звучит лучше других определений». Но Чимина это почему-то не успокаивает, он слышит нечто другое в этих словах. Слова о том, что даже его брат отговаривал сближаться не получилось озвучить. Даже в этом смехе звучит что-то другое, немного болезненное. — Мне, — Чимин на мгновение менжуется, прячет руки в карманы, — мне нужно к дедушкам. Чонгук лишь кивает и бросает короткий взгляд на него. Чимин уходит на первый этаж, а взгляд Чонгука вновь цепляется за Тэхёна, который, почти не моргая, смотрит на него. Почему-то это забавляет. Чимин заходит в отдельный, небольшой кабинет, откуда уже вышли двое представителей медицинского персонала. Валентин сидит со стаканом воды, безутешно плачет, а Уджин, бледный как мел, сидит в кресле, дрожит и смотрит в потолок, держась за грудь в районе сердца. Чимин подходит к ним и садится на стул рядом. Тревога в сердце есть, нечего лукавить, но чувство обиды оказывается весомее. — Чимин, — хрипло отзывается омега, — Чимин… Молит о чём-то, в глазах всё ещё океан, дрожащие, сморщенные руки держат стакан, как соломинку, а взгляд обращён прямо на мальчишку. Чимин смотрит на Валенти, и все слова выбивает из него. Ему нечего сказать, ему нечем утешить. Утешения хочется ему самому. Утонуть в собственной жалости к себе, захлебнуться своей жертвенностью. Уджин вдруг шевелится, Чимин тут же переводит на него взгляд и замирает на месте. Альфа тянется к его рукам, разворачивает к себе немного, сжимает ладони сильной хваткой и прижимает их к своему лицу, опаляя их горячим дыханием, а затем делает неровный вздох. Он всегда так делал, когда Сонха был ещё юным, их негласный жест, когда отец хотел почувствовать своё чадо и успокоить все тревоги. Сонха на это лишь улыбался и целовал его в макушку, позволяя так сидеть очень долго. Сонха сам так делал иногда с Чимином, пока у того был его собственный запах. Чимина обжигает это прикосновение, приятно опутывает опухшее сердце. Губы поджимаются. — Прости меня…прости моё солнце, прости… — шепчет мужчина в горячие ладони, ощущая запах сына. — Прости меня, Чимин… Если ещё возможно, прости, пожалуйста… Отчего-то язык прилипает к небу, комок слов застревает в горле, Чимин может лишь кивнуть и медленно склониться к дедушке, чтобы неловко коснуться губами седой макушки. Уджин почти не пахнет альфой, где-то совсем слабый отголосок его природы бережно окутывает его омегу, чтобы не испугать. Помнит и знает. А Чимину необходимо перекроить себя. Сонха не хранил в себе боли, он отторгал её. Чимин не учился, он потреблял. Упивался жалостью, безысходностью и бесконечной болью. Он был так не прав… Так не прав.

***

Слушание переносят, и заседаний будет несколько. Сначала это вызывает бурю негодования, но судья объясняет причины: в их деле задействованы ещё свидетели с обеих сторон и необходимо время для ознакомления с новыми материалами дела. Чимин в суматохе кидает взгляд на прокурора и тут же на Тэхёна. Старший омега реагирует сразу же: скупо улыбается и кивает, проговаривая одними губами: «Так надо». Чимин понимает, и в этот раз он выходит из здания с дедушками, ловит ускользающий силуэт Чонгука, когда тот садится в такси. Бежит что есть мочи, тормозит машину, но Чонгук не выходит к нему, опускает стекло и выглядывает наружу, всё еще в маске и кепке. — Тебе с ними побыть надо, — опережает он тираду старшего и кивает на стариков. — И не благодари меня, иначе я тебя ударю. Чимин запыхавшись смотрит на младшего и мечется взглядом по его закрытому лицу. — Так много и для меня? — как-то не впопад выдает Пак и не понимает, что там за эмоция у младшего, но по уголкам глаз видно - ухмыляется. — Так много и для тебя, — фыркает он, не оставляет места для ответа, прячется в салоне и поднимает стекло. Такси уезжает сразу же. Чимин смотрит на удаляющийся автомобиль. Сердце бьётся как сумасшедшее, в грудной клетке тесно и жарко. Ладонь прижимается к солнечному сплетению, жжется теперь и там. Это безжалостный круговорот, и его затягивает слишком стремительно.