Портрет Дракона

Нитями боли обрету твою душу,

И в узоре этом встречусь я с собой.

C прибытием Суро всё становится тусклым. Чонгук не различает цветов и запахов, ему уже неоткуда брать свою детскую дурашливость и непосредственность. Ведь они не виделись больше трех лет. А Суро терпел лишь на людях, наедине между ними вырастала высокая стена. Хосок чувствует эти моменты, всегда старается быть дома и демонстрировать своё гостеприимство. Держится ближе к младшему брату, чем вызывает у Суро недобрый оскал. Хосок ощущает себя мясом на убой между этими омегами.  А воздух между ними можно разрезать ножом. — Неплохая квартира, — выдаёт свой вердикт старший омега семейства, присаживаясь на диван в гостиной и осматривая высокие стены. — И давно вы в особняке не живете? — Периодически ездим туда, — отзывается альфа, усаживаясь в кресло. Чонгук всё это время молчит, стоит у окна, бездумно разглядывая край оконной рамы. — И ваш отец там совсем один? — Суро изгибает бровь, переводя взгляд на младшего сына. — За ним прекрасно ухаживают, — отвечает Чонгук, обернувшись к родителю. Суро тихо протягивает «м-м» и с той же ухмылкой кивает сам себе. — Что же, где твой избранник, Хосок? — вопрос застаёт врасплох обоих наследников. — Слышал, ты кого-то приметил, но еще не показал публике, не удостоишь меня такой чести? И ты его уже оплодотворил? — Это не омега. — Он еще не готов для знакомства с тобой. Слова звучат синхронно. Младший звучит для сглаживания углов, старший звучит наперекор. С красивого лица омеги сходит улыбка, он смотрит сначала на одного, затем на другого. Чонгук недовольно поджимает губы, Хосок же просто хмурится. Неловко вышло. — Хосок, даже не удивил, весь в папашу, — Суро сплошной яд. Их семья и так уже по всем канонам общества пролетает фанерой над Парижем, так еще и эти раздражающие факторы. Их семье необходим наследник, хотят они того или нет. — Да хоть кто! В любовниках походит, но плодовитый омега, кровь из носу, должен быть в нашей семье. — Он не будет в любовниках ходить, — тут же отзывается альфа спокойным голосом. — Омега найден, это лишь вопрос времени, — вступает Чонгук, чем заслуживает тяжелый взгляд брата. — Кажется, вы выросли, но набраться ума забыли, — шипит Суро. у омеги уже давно нет аромата, но аура его природы резонирует всё ещё сильно. — Ты линчуешь потенциального жениха своего брата, лишая нас связей извне, сам же находишь непонятно кого. Дальше что? Возьмем из приюта? Шквал обвинений льется из омеги волнами тихой ярости, Чонгук выпрямляется, подходит к дивану ближе к родителю. — Папочка, не нервничай, для твоего сердца вредно, — елейно отзывается младший, чем вызывает в старшем неприятные мурашки. Суро поднимает на него глаза. Его чадо, его уродец, выбравшийся из горячего чрева. Слова, произнесенные устами Чонгука, неприятно режут ему слух. — Ты же позаботишься обо мне, точно так же, как об отце, — кидает обвинение омега, на что у Чонгука дергаются уголки губ. — Даже лучше, папочка, — шелковым голосом отзывается наследник. Хосок отворачивается. Эти двое сводят с ума буквально. Воздух электризуется, его альфа встаёт на дыбы, и как отец справлялся с этими двумя? — Хватит, — цедит он сквозь зубы, поднимаясь на ноги. Суро отрывает взгляд от сына, а Чонгук разворачивается к нему, прожигая в ответ чернотой. — Разберись со своим омегой, — шипит змей, превращаясь на глазах в холодного и озлобленного. Между ними рушится хрупкий мир. Разлад – вот что приносит в их мир Суро. Это практически неконтролируемый процесс. Чонгук уже несколько дней сам не свой, и Хосок не слепой, видит малейшие колебания в младшем брате. Чимина рядом нет, нервирующие факторы извне и приезд папы его добивают. И это пугает. Он даже Юнги перевезти сюда не может из-за него. Что-то еще произошло, но Хосок не может разобраться, а секретарь молчит как рыба. Ведь в его руках не так много власти. — Ты ничего ему не сделаешь, — резко обрубает концы Чон, на что Чонгук задумчиво хмурится, он еле заметно дергает головой, анализируя смысл слов. Суро же изгибает брови и расширяет глаза в удивлении. — Да ну, ты что, его пометил? — с тонких губ срывается усмешка. — Удар ниже пояса. Чонгук блуждает взглядом по фигуре брата, пробуя на вкус озвученные слова. Делает шаг, другой, ближе к старшему, останавливается в каких-то жалких сантиметрах, задирает голову и заглядывает в теплый карий цвет, а где-то там, на самом дне, проскальзывают еле различимые янтарные прожилки альфы. Хосок выдерживает волну жара, а лайм концентрируется где-то в районе его шеи и груди. Сдавливает. — Хочешь, чтобы я побрезговал и тобой, хён? — омега говорит ровно, спокойно и очень тихо. И это хуже крика. — Ты не такой, Чонгук, ты не станешь, — Хосок качает головой, не веря в то, что слышит. — Оу, — розовые губы мягко улыбаются, а взгляд блестит сталью. — Я на такие вещи способен, хён. У Чонгука внутри ураган. Его раздражает в этот момент абсолютно все. Он не любит терять контроль. Горячие ладони брата касаются его рук, сжимают с силой пальцы. На этот жест Суро брезгует смотреть, он выходит, оставляя их одних. — Чонгук, пожалуйста, успокойся, — шепчет альфа, ослабляет давление омеги на груди и склоняет голову, касаясь своим лбом лба младшего. — Он ушел, тебе не нужно доминировать, он уже давно проиграл. Прошу, успокойся… У нас ведь всё под контролем. Чонгук высвобождает руки и делает шаг назад. — Ничего еще не под контролем, они копают под нас, — цедит сквозь зубы младший, — наследование еще не перешло по праву к тебе, они так и ждут, чтобы узнать, что с отцом. Дай им возможность ухватиться хоть за малейшую оплошность, и мы останемся без всего. Это ведь твоя мечта - развить бизнес далеко за континентом, что-то своё, но с таким наследием, как наркотики и проституция, далеко не уедешь! Я делаю это ради тебя, а ты не можешь сделать самую малость - это обрюхатить омегу. Это очень просто, хен, очень просто! Чонгук повышает голос. Хосок глубоко вдыхает и выдыхает, закрывает глаза. Верно, в Чонгуке есть стержень, непомерная власть и сила. Он под стать главам, как никто лучше понимает всю эту иерархию. Он унаследовал это от Хонджина и Суро — холодных, расчетливых акул, удерживающих власть, где нет места слабости. Но дело еще и в том, что Чонгук — омега с отклонениями, он не приживется там. Его сведут с ума, он и так переломанный, этот мир сведет его в могилу, поэтому он управляет из тени, руководит братом, как марионеткой, заметает все следы и белые дорожки, ведущие к их краху. И никто не замечает, какой Чонгук на самом деле — опасная помесь безумия и хладнокровия. И он готов пожертвовать всем. Всеми. — Думаю, пора тебе раскрыть глаза, хён, — Чонгук щурится, поджимает губы, но произносит худшее, что Чон старший мог сегодня услышать. Тот открывает глаза, и в ушах стоит звон от произнесенных слов. — Мин Юнги прекрасно провел свою работу, когда изучал нашу семью, и он знает, что ты внебрачный сын. Может быть, его подкупило твое широкое сердечко, раз он до сих пор не обнародовал такую замечательную новость?  Чонгук рискует, когда обнажает эту правду. Только вот риск оправданный, он не любит препятствия. Он от них избавляется, так было всегда и останется впредь. Хосок качает головой, на лбу залегли морщины. Он тяжело сглатывает и размыкает слипшиеся губы. — Что ты несешь? — Собственными глазами видел его исписанные мемуары о нас, я их уничтожил. Но я не знаю, может ли быть еще копия. Хосок грузно опускается в кресло позади себя, трет лоб с усилием. — Поэтому так важно избавиться от наследия отца и объявить уже о том, что с ним и когда начнется расследование - они не должны найти и толики того, что осталось от него. Ты это и без меня прекрасно понимаешь. — Фермы на Коулуне давно закрыты, — на выдохе отвечает Хосок, сам собственными руками там все подчистил. — Мы уже не отвечаем за остатки товара, который они распространяют по клубам. — У нас еще есть проблема в виде Пака, который точно скоро обратится к тебе за помощью вытащить его из тюрьмы. И ему есть чем по нам ударить, — Чонгук тяжелой тенью нависает над братом, внимательно наблюдая за тем, как тяжелеют его плечи, как горбится спина. — Ты бы ведь дал на это добро, но всему виной Чимин, — Хосок устало поднимает голову. Чонгуку не нравятся эти слова. Совершенно не нравятся. — Он всегда меня подбешивал! — А сейчас особенно, верно? — К чему ты клонишь? — К чему? — альфа горько улыбается. — Ты винишь меня в чувствах к бете, но сам позволяешь себе подобное. — Что? — Чимин помеха, Чонгук, он одна сплошная помеха! — Хосок качает головой, вглядываясь в лицо младшего. — Думаешь, что он не заинтересован в нашей семье? Отчасти мы замешаны в его горе, ведь грехи отцов всегда падают на их детей. Ты его сломаешь так же? Сломаешь то, что так искренне полюбил? Чонгука слова брата обжигают. Он ничего не отвечает на этот горький выпад, а Хосок на мгновение ощущает власть, мнимую и такую хрупкую. — Сонха был для тебя особенным, образ папы, которого ты не получил, образцовая любовь и тепло родителя к ребенку. Ты так ревностно это прячешь, вечно огрызаешься, и ты видишь этот образ в Чимине, ты чувствуешь его иначе, ты даже дышишь иначе, когда он рядом. Так почему, почему ты каждый раз возвращаешься не на ту дорожку… Я ведь тоже пытался подарить тебе тепло, я говорил тебе о том, как люблю тебя, но меня ты не принимал так как их. Так почему, Чонгук? Ты готов уничтожить моего истинного и меня вместе с ним, ты не принимаешь Юнги, выискиваешь, а потом бьешь так сильно. Почему за боль от других ты бьешь по мне? Таких откровенных диалогов между ними не было никогда. Хосок всегда был его голосом разума, но никогда они еще не прикасались к этой теме. Он никогда не спрашивал Чонгука: «За что?». Принимал как данность, смирился с тяжелым характером. Но чем старше становился омега, тем сильнее его накрывало бессилие. Тем страшнее ему становилось за брата. — Они хотели альфу, но получился я, — вдруг отвечает Чонгук, и Хосок смотрит на него с блеском горечи в глазах. — Они хотели сильного и волевого, чистокровного наследника, а получился я. Слабый, трусливый омежка. Кому такое нужно? М? — мальчишка улыбается белозубым оскалом. — Они выращивали меня на убой, но и тут не получилось, я бесплодный. Они так сильно желали воспитать меня сильным, а в итоге один сплошной дефект. — Чонгук, нет же… — Хосок поджимает губы от оседающей горечи. Он надеялся задеть Чонгука Чимином, но не тут-то было. Он так хотел воспользоваться этой брешью. — Я смотрел на вас с отцом, как вы мило обжимаетесь, как отец… как отец говорит с тобой и твоим, — Чонгук цедит с желчью последние слова, — папой, пока мой брезговал даже дышать со мной одним воздухом. Да, я обиженный, и зажравшийся засранец который не может избавиться от прошлого. Потому что мою сраную жизнь окружаете все вы и никто больше. Так что делай свою работу, пока я выполняю свою! Чонгук буквально выплевывает последние слова и выходит из гостиной. Хосок не вскакивает следом, а хотел бы, но знает, Чонгук сейчас абсолютно не в себе. Суро мрачной тенью стоит у стены в коридоре, провожая взглядом удаляющуюся спину сына, слышит хлопок закрывшейся входной двери. Старший омега опускает взгляд, расчесывает кожу в районе локтя и хмурится своим тяжелым мыслям. — Приятно было слушать? — грубый голос альфы заставляет Суро слегка вздрогнуть, тот вышел в коридор, прекрасно понимая, что омега не упустит такой возможности. — Будто бы я не знаю, что чувствует Чонгук, — холодно отзывается омега. Хосок хмыкает. — Не знаешь. Сухо скользит темным взглядом по альфе. — Его не путают чувства, как тебя, так что он справляется, чего не скажешь о тебе. — Они его и не путали, Суро, ты многое упустил, — Хосок качает головой. — Хотя, куда тебе, что-то понимать. Ты просто не умеешь. Но ты боишься его.

***

Чимин почему-то немного задыхается. Прошедшие дни после суда, исправные репетиции, заученные, зачерканные строчки на измятых листах, новый дом в элитной части города, близкие, теплые ладони родственников - день за днём. Исправные репетиции, заученные строчки, изможденные мышцы в танцах и голос Марко с четким отсчетом. Новый дом, больничная палата, ровный асфальт, идеальная улица, где даже запах другой. Осторожные, теплые прикосновения Валенти, тихие голоса и яркий отсвет солнца ранним утром. День за днём. Чимин вдруг сбивается с ритма и падает, расшибая себе колено в кровь. Загнанное дыхание, вздохи товарищей по цеху и болтливый Марко, что сетует над ухом. Пальцы пережимают коленную чашечку, деревянные напольные доски, которые еще пока не заменили, обещают оставить в ране несколько заноз. Чимин дышит, старается ровнее, дрожащей рукой сам тянется к ране. Ссадины, их у него достаточно, и эта кажется такой ерундой. Наспех залечить и вернуться к репетиции. День за днем, с первыми лучами солнца и с замирающим ужасом на сердце. Ему кажется, что он задыхается. Раздирая грудь в красные полосы. Он застрял в новых стенах, в обыденных действиях. Глухой телефон и все вызовы без ответа. Сообщения, которые он не очень любит, остаются в тишине. На той стороне молчат. Почему? Чимин задыхается. День за днём, теплые стены дома, в которых он так нуждался. Юнги опутывает заботой, даже будучи еще больным. Мин уже устал от больницы, а Чимин устал задыхаться. Репетиции и больничная палата, где он ощущает, как теряется. Второе слушание с ярким отсветом голубого неба над их головами. Он не хочет вдруг ничего говорить, но этот день когда-нибудь приблизится. Репетиции допоздна и бесконечные пустые сообщения в никуда. Обессилено развалившись на стуле в гримерке. Чимин опускает руку с телефоном и ужасается своему страху. Исправный поход в больницу уже с Валенти, теплое знакомство с Юнги. Чимин оглядывается и всё еще ощущает давление в груди. Задыхается до красных полос на груди. Кажется, там, где-то на пороге Рождества, финальный спектакль и слушание. Чимин дышит глубже, давит полосы на груди и пытается дышать. И он срывается в вакуум, когда адвокат объявляет об еще одной отсрочке суда над Пак Сонтэ. Полосы на груди не болят, а легкие будто вытекли. В ситуации разбираются, суд отложен на неопределенное время, об изменениях будет сообщено позже. Вскрылись какие-то еще подробности, и якобы Сонтэ жалуется на очень плохое состояние. Адвокат смущен, в карих омутах он видит неприкрытых чертей, нездоровый интерес, хотя лицо остается беспристрастным. Непосредственного убийцу папы уже давно посадили, а его бывший истинный остался доживать свой век так же за решеткой. Но не это так важно. Корень всех его мук всё еще в неопределенном состоянии. Чимин ощущает раздражение, вспышку в груди, бурлящую как ворох червей, которые вот-вот полезут из горла. Оставшись в одиночестве, под шум окружающих, в людном кафе, Чимин упирается лбом в ладони, смотрит в стол и улыбается. Его легкие обжигает, и с губ срывается смех. Надрывный, перетекающий в заливистый. Ему абсолютно наплевать, как он выглядит со стороны. Он всё еще задыхается в собственной горечи и мимолетном бессилии. Да, он не хотел говорить, не хотел обнажаться на суде не только из-за страха быть услышанным людьми, ему хотелось забыть всё это там, в прошлом. Ему хотелось прорваться сквозь эту стену и оставить всё далеко позади. Ему хотелось вырасти и разорвать свои воспоминания, как он это сделал со своим дневником, что непосильной ношей носил под сердцем. Он так отчаянно не хотел говорить, что это было видно в его глазах. Но Вселенная не верно расшифровывает его желания, она будто насмехается, оттягивая этот момент. А телефон все еще молчит. Зализанный асфальт по дороге домой так и свербит в глазницах. Объятия дедушки и теплое прикосновение в новом доме. День за днём смывает ощущение времени, а прошла лишь неделя. Одна, чертова неделя, где он буквально потерялся, потому что она кажется ему целой вечностью. Он разрывает калейдоскоп, придя в колумбарий. Новое место, куда он так долго не мог прийти. Задыхаться стало привычкой, а полосы на груди не успевают заживать. Стеклянное окошко, небольшая урна, свежие цветы и Уджин за спиной. Сегодня именно он вызвался прийти с внуком и стоит немного позади, опираясь на трость, а Чимин смотрит на фото Сонха. Почему-то люди начинают о чём-то говорить с умершими, и Чимин тоже думал, что захочет рассказать папе о том, как у него теперь дела. Но дело в том, что говорить некому. Всё, что ему остаётся - это смотреть на родное лицо в рамке и ломаться. Ломаться. Ломаться. Они возвращаются домой, и затем наступает очередной новый день, те же события и молчаливый телефон. В этот день понедельника, Чимин после репетиции едет в квартиру Чонов. Самую малость где-то под сердцем ему неспокойно. Чонгук упорно не выходит на связь, он помнит, что они ждали возвращения старшего омеги семейства. Чимин выходит из такси у ворот закрытого кампуса, его впустили без вопросов, но только теперь вопросы появились у Чимина. Три машины во дворе, охрана и семейство Чонов. Первым, кто замечает омегу, это Хосок. Альфа напрягается, оглядывается и уверенным шагом преодолевает расстояние между ними, но Чимин смотрит на самый дальний автомобиль. Там, у открытой двери, стоит глава семейства. Высокий, худой образ мужчины словно тень замирает, поднимает лицо и с легким прищуром во взгляде впивается в фигуру Пака. Чон Суро, словно безликий призрак, с фарфоровой кожей, длинными черными волосами, собранными в легкий хвост. Он выглядит эфемерно. Он буквально взрослая копия Чонгука, только в нём всё такое холодное, его аура пробивается наружу, не нужно даже напрягаться, чтобы почувствовать. — Почему ты приехал? — интересуется альфа, внимательно вглядываясь в парня и заставляя переключить свое внимание на себя. Чимин нехотя отрывает взгляд и поднимает его на Чона. — Чонгук, — нервный жест, — не выходит на связь. Хосок щурится, горький шоколад достигает рецепторов, и Чимин резко делает два шага назад, избегая протянутой руки, альфа замирает и сжимает воздух в кулак. — Верно, тебе лучше сейчас уйти. Если он не выходит на связь, значит, пока так нужно, — чеканит мужчина и поджимает губы. Силуэт Суро скрывается в салоне автомобиля, пока в багажник загружают его чемоданы, и Чимин видит наконец-то Чонгука. Мальчишка останавливается на последней ступеньке с небольшой дорожной сумкой в руке. Чимин лишь кивает на слова альфы, делает еще шаг назад, в носу свербит, его отталкивает здесь всё. Аромат Чона, аура и даже высокое черное небо над головой. — Кто это? — уточняет Суро, когда к нему подсаживается Хосок. — Очередная модель Чонгука. Автомобили друг за другом выезжают со двора. Суро кивает своим мыслям. Чонгук прячется в другой машине, выезжая, он ловит удаляющуюся спину Чимина. Всё, что он мог это просто смотреть, пока силуэт не исчез из поля зрения. Горячий телефон с кучей пропущенных и с каждым прочитанным сообщением, всё еще сжат в руке. Первый, неконтролируемый порыв. Он набирает игнорируемый контакт и подносит телефон к уху. Слышит долгие, очень долгие гудки, пока ему не отвечает безучастный голос: «Да?». Чонгук молчит, он и говорить ничего не хотел, он чувствует себя отвратительно, и встречаться с Чимином в эти дни он не желал, но, увидев Омегу, он впервые сделал что-то противоречивое ему. Ему захотелось услышать Чимина. Ему хотелось этого. Но приезд Суро, разговор с Хосоком выдавило из него нечто чужеродное. Пугающее. — Какого черта ты молчишь? — Чимин звучит уставшим. — Ты вернулся к дедушкам, тебе нужно было время для восстановления, я не хотел тебя беспокоить, — отвечает Чонгук, закрыв глаза. — Уроком тебе на будущее, Чонгук: не решай за других и не выдумывай такие глупые причины. Я звонил тебе каждый день, писал, ты мог бы хоть что-то ответить, так делают люди. Они разговаривают, — Пак вздыхает, — но, судя по всему, у тебя явно что-то произошло. Чимин сам находит ему оправдание. И даже в такой ситуации, изучив хоть немного Чонгука, он пытается сгладить углы. Он будто бы учит его, направляет. По крайней мере, пытается, невзирая на всё то, что происходит в его жизни. Чонгук поджимает губы. Раздумывает, прежде чем ответить. — Папа приехал, и мы на время возвращаемся в особняк. — Ты не любишь этот особняк, — не в бровь, а в глаз. У Чонгука скручивается желудок. — Да. — Я так и думал, и еще, меня просили передать: дедушки хотели бы познакомиться с тобой. Приезжай в любой день, когда будет возможность. Чимин завершает вызов первым, Чонгук же остаётся с не озвученным «Хорошо». Чонгук не хочет показывать ему свою сторону жизни. Он не хочет показывать ему своего папу. Он не хочет быть уродливым в этих карих омутах.

***

Камера свиданий в тюрьме давила своей стерильностью. Бетонные стены, выкрашенные в бледно-серый цвет, казались безжизненными. Прямоугольные, небольшие окна чуть ли не под потолком. Люминесцентные лампы в четком порядке установлены под потолком и тускло освещают помещение. Посреди комнаты возвышалась перегородка из толстого, пуленепробиваемого стекла. В стекле просверлены небольшие отверстия, похожие на соты. Сонтэ усаживают на стул, затем надзиратель выходит из помещения, оставляя его одного. Честно сказать, альфа уже не надеется, что в дверь войдет кто-то значимый для его судьбы. Проблеск надежды угасает ровно в тот момент, когда он видит входящего омегу. Чон выглядит как никогда великолепно, и от собственного наблюдения у Пака невольно появляется горькая усмешка на губах. Чонгук садится напротив, медленным, изучающим взглядом скользит по темно-синему цвету тюремной формы альфы и замирает на крошечной, пока что, белой бирке с серийным номером и группой крови. Он еще не определен и не закреплен за тюрьмой, висит в подвешенном состоянии. Лицо с четко очерченными скулами, пышущее здоровьем и силой, потускнело, взгляд карих глаз тяжелый. — Как чувствуете себя в этом, — Чонгук медленно обводит пальцем полукруг, — временном пристанище? Сонтэ смотрит волком и кусает кожу на внутренней стороне нижней губы, из-за чего желваки играют в игру теней. Чонгук вдруг мягко улыбается, но в глазах тускнеет отблеск ламп, он склоняет немного голову к плечу, изучает, прислушивается. — В подробностях рассказать? — тут же огрызается альфа. — Да. Сонтэ вдруг смеётся, качает головой, но улыбка исчезает так же быстро, как и появилась. — Да что может понять фригидный сопляк? — выплевывает он оскорбление. — Что ты вообще тут делаешь? — Осторожнее, — Чонгук подпирает кулачком подбородок, закинув ногу на ногу. Он смотрит, не отрывая взгляда, и, кажется, еще ни разу не моргнув. — Мне захотелось выяснить, почему так внезапно оттягивают следующее заседание. — Я поведаю тебе вот что, мальчик, — Сонтэ поднимает сцепленные руки в наручниках на стол и пододвигается ближе к стеклу, переходя на шипение. — Твой братец и папаша окажутся рядом со мной, если они не поторопятся вытащить меня отсюда. И весь твой лоск будет спущен в канаву, изнеженный ты сопляк, окажешься полным банкротом и опозорен на всю страну. Чонгук раздраженно цокает, отстраняется и облокачивается на стул, сцепив пальцы в замок на колене. — Серьезно? — Ты думаешь, мне нечем крыть? — щурится альфа, из-за чего в уголках глаз особенно выражены возрастные морщинки. — Расскажите? —Тонкиее губы складываются в мягкую улыбку. Да, он насмехается над ним, сидя по ту сторону в такой вальяжной позе. Руку неприятно саднит, шрам уродливой белой паутинкой отпечатался на коже. Именно таким и был Чонгук, когда заявился к нему в кабинет: немного игривым, заинтересованным и чуточку раздраженным, но та сила с которой он ранил его в тот день, до сих пор подступает тупой болью. Если бы Сонтэ знал, чего ожидать, ему бы ничего не стоило прижать мальчонку. Только он всё не может взять в толк, где чёртов Хосок или Хонджин? Почему к нему явился этот мальчик? — Высокомерный засранец, — рычит Пак. — А теперь послушайте меня, — чеканит Чон, быстро переключаясь. Голос ровный, негромкий, абсолютный, ровный. — Это вы не совсем понимаете эту грань. — Это ты ни черта не понимаешь, сопля, что ты можешь без своих альф?! — Пак вспыхивает как спичка, его ужасно раздражает это толстое стекло, ему до дрожи в теле хочется вцепиться в мальчишку и растерзать его там же на месте. Он вскакивает со своего места и наклоняет к стеклу, возвышаясь над Чоном, выпуская наружу свою природу, в попытке подавить свою жертву по ту сторону. Но даже сквозь эти крошечные дырочки уже просачивается яд. Чонгук медленно поднимается со своего места, на плечи альфы вдруг давит невидимая плита, и ладони, упертые в поверхность стола, сжимаются в кулаки. Холод лайма обжигает нюх, слизистую, а черные глаза прожирают в нём дыру. Омега встаёт на ноги, зеркалит его позу, упираясь в стол, приближая своё лицо к стеклу. Медленно обводит взглядом лицо альфы и заглядывает в карие зрачки. — Не смей на меня рычать, пёс, — чеканит парень каждое слово. — Я предупреждал тебя не трогать моё, ты не понял с первого раза. Давление ощущается кожей, воздух будто сжимается. Лайм сочится отовсюду, Сонтэ мечется взглядом по мальчишке в немом шоке. Нежная природа тех, кто на слабой стороне, вдруг обнажает клыки. Он никогда не чувствовал подобного. — Это… «твоё», предатель… — цедит мужчина слова, сквозь зубы, стараясь выдержать давление. — Он заодно с органами, я знаю его способности…тебе надо скалится в его сторону, не в мою… Он опасен для твоей семьи… Я ведь прикрывал вас все эти годы… — Сядь! — громкий приказ отражается от стен, Пак силится, но падает обратно на стул, задирая голову, и смотрит, не отрываясь от бездны. Чонгук медленно водит головой в сторону, не отрывая взгляда. Давление на плечи исчезает, становится легче дышать. Сонтэ сжимает зубы. Что за чертовщина происходит? — Ты угрожаешь моей семье так, будто тебе реально есть чем крыть. Дай подумать. Чонгук тянет последние слова. Сопоставляет, выстраивая всё так, будто перед ним шахматная доска. Мужчина диким зверем выглядит в это мгновение, он внимательно изучает каждую складочку на лбу мальчика, и осознание всего происходящего опутывает его назойливым роем, складывая в голове все возможные варианты. — Что ты имеешь? — бормочет Чонгук в своей задумчивости, прожигая взглядом. — Или кого? К кому ты уже подлез, крыса, кому угодил чтобы так уверенно сейчас грызть руку дающих? Сонтэ сглатывает вязкую слюну, нервно подергивающийся уголок губы растягивается в ухмылке. Чонгук тут же опускает взгляд на его губы, кажется, он еще ни разу не моргнул. Будто гипнотизирует, проникает под одежду, впитывается в поры, проникая под кожу. Мальчик, стоящий перед ним, обрастает нечто таким странным, ужасно пугающим. Будто, в таком нежном возрасте, он как дикобраз, преображается, выпуская наружу всё то дремлющее внутри, и это в таком возрасте? Что из него будет годами позже? Сонтэ знает толк в омегах, он изучал их настолько детально, ломал самых разных, подминал под себя и всегда знал: они могут дать отпор, но это всегда ненадолго. Ломались все. Но этот совершенно неправильный. Он не должен себя так вести. Даже занимая такую нишу. Не должен. В этом образе смердит двумя образами. Хонджин и Суро - невообразимая помесь. На него сейчас словно смотрят два человека. Нет, три. — Я должен поговорить с твоим отцом, или хотя бы с Хосоком, — цедит сквозь зубы Пак. — Я немного вспылил, знаешь, эти стены давят, сорвался. Извини. Чонгук резко поднимает глаза и склоняет голову в другую сторону. Молчит. — Мы ведь деловые люди, есть нечто важное и для твоей семьи, и для меня, так почему бы нам не найти золотую середину? М? — продолжает говорить, искать лазейки, нащупывать рычажки, важные. — Я исчезну из жизни Чимина…знаю, — облизывает сухие губы, — он чертовски сильно злится на меня. Ведь он больше всего хотел избавиться от меня, чтобы я больше не фигурировал в его жизни. Я не приближусь к нему. Чонгук легко отталкивается от стола, выпрямляясь. Опутывает своей чернотой с головы до пят и просто выходит, выбивая воздух из легких альфы. Лайм всё еще оседает в воздухе, взгляд бегло скользит по пустому помещению, а в голове пульсирует мысль: «он подумает, подумает обязательно и выберет правильную сторону». Эта семейка слишком печется за свою репутацию, они точно выберут его. Другого просто не дано.

***

— Может, что-нибудь придумаем? — умоляет альфа, перехватывая штаны и рубашку из рук партнера, пока тот пытается сложить несколько вещей в небольшую сумку. — Намджун, это неправильно, — устало выдыхает Сокджин. — Они и так дали мне много времени, мне нужно вернуться к работе. — Хотя бы один денек, — он перехватывает руки омеги и разворачивает к себе, заглядывая в глаза. — И что решит этот денек? — Ким изгибает вопросительно бровь и мягко улыбается. — Успокойся уже, я чувствую себя замечательно. — Мне не спокойно, что-то нехорошее грядет, мне не нравится это чувство... — Беременный я, а тревожный ты, — Сокджин тут же обнимает альфу и целует его в щеку, а затем в губы. Намджун тяжело вздыхает, проводит ладонями по плечам омеги, опускает их вдоль его рук и вновь перехватывает ладони. Смотрит на него так, словно и правда видит в последний раз перед разлукой, Сокджин почти осуждающе смотрит в ответ. — Мне правда пора, милый, и будь добр, успокойся и не названивай каждый час, я буду в полном порядке. Альфа кивает на эти слова, он вообще в последние дни какой-то напряженный, будто потерянный, а еще в их жизни стало катастрофически мало присутствия Тэхёна. Не то чтобы Сокджин как-то беспокоился, наоборот, этот факт безумно его радовал, но он видел, что с его альфой что-то не так. Мало того, что он стал сверхчувствительным из-за беременности, так еще заладил о том, что Сокджин может спокойно уволиться и сидеть дома, а по следствию к нему больше не будет вопросов. Ким провожает супруга до такси. Ехать чуть больше часа, еще совсем раннее утро, поэтому Сокджин позволяет себе немного вздремнуть. Особняк его встречает знакомым величием и тишиной. Привычная охрана по периметру, блуждающая прислуга в стенах и полюбившееся помещение кухни, где Сокджин тут же приступает к работе. Ему ничего не стоит быстро подготовиться к завтраку для хозяев дома. Помещение тут же наполняется тихими звуками и приятным ароматом. Безмятежные минуты, привычные действия и мягкие мысли отвлекают Сокджина от гнетущей атмосферы позади него, там, далеко по коридорам и лестницам, где вечный, морозный покой. — Сокджин, — его тихо окликают, Лиман останавливается на пороге в помещении. — Господин Чон просит вас пройти в его кабинет. Отложив полотенце и отключив плиту, омега медленно кивает, снимает передник и с какой-то неуверенностью следует за мужчиной. Где-то в подреберье забирается червячок сомнения. Зачем его так внезапно приглашают? Он еще ни разу не был в кабинете, он лишь знал, где он находится, но всегда проходил мимо запертых дверей. Высокие лестницы и прохладные коридоры проглатывают их силуэты. Кабинет огромный, все портьеры раздвинуты, приятные утренние лучи солнца проникают внутрь. Здесь пахнет деревом и легким парфюмом. За столом, в кресле главы семейства, восседает Чонгук. Сокджин подходит ближе и задаётся вопросом: почему он на этом месте? Хосока здесь нет, а Лиман выходит сразу же, оставляя их наедине. — Доброе утро, — Сокджин делает ровный поклон на девяносто градусов, сцепляя пальцы перед собой, потому что всё же немного нервничает. — Доброе, — тут же отзывается младший наследник. — Выходные хорошо прошли? — Да, благодарю Вас, — Сокджин кивает, смотрят на омегу. — Хорошо. Я вот зачем тебя оторвал от работы, — Чонгук трогает ворот своего шелкового халата и опускает взгляд на лежащую перед ним тоненькую папку. — Меня заинтересовало несколько вопросов, и мне кажется, что именно ты сможешь на них ответить. — Да, конечно, — кивает омега и делает неуверенный шаг ближе, Чонгук в этот момент поднимается со своего места, отодвигая папку к краю стола. Сам выходит из-за него, обходит, подходит ближе и упирается пятой точкой об его край, вставая по левую сторону от старшего. Смотрит пристально, с мягким оттенком интереса на юном лице. Сокджин перелистывает мягкую обложку и обмирает на месте, тупым взглядом впиваясь в изображение. Перед ним две фотографии, но обжигает особенно та, что справа. — Ты мне симпатизируешь, Сокджин, поэтому я тебя не тороплю, но прежде чем ты ответишь, — Чонгук отталкивается от стола и встает плечом к плечу со старшим омегой, разглядывая фото и скрещивая руки на груди, — подумай хорошенько, ты знаешь этих людей? Что ты можешь мне о них рассказать? Сокджин заставляет себя оторвать взгляд и медленно поворачивает голову в сторону Чона, смотрит на его профиль и сердце начинает гулко биться о грудную клетку. Он не так уж и долго находится в этой семье, но он знает одну простую истину - это не праздное любопытство. Чоны не спрашивают, они обычно ставят перед фактом. Мальчишка не поворачивает к нему головы, он смотрит на фотографии с мягким изгибом улыбки на тонких губах. — Боюсь, я не скажу вам ничего нового, господин, — как можно спокойнее отвечает Сокджин. Губы Чонгука улыбаются шире, он обращает свое внимание на омегу и внимательно осматривает его лицо. Солнце за окнами набирает силу, дневного света становится слишком много. Он везде, даже немного припекает кожу на руках, лице. — У Сонтэ и правда отменный вкус, ты выглядишь замечательно, тяжело быть в завязке? — Нет, реабилитация проходит хорошо. — М-м, твой альфа хорошо о тебе заботится, кажется, истинный? — Да, господин. — Нравится у нас работать? — Да, господин, — Сокджин чувствует слабость в ногах, но держится крепко, даже не сбивается в дыхании. — Расскажи мне больше, Сокджин, мне очень любопытно. — Что именно Вы хотите знать? Чонгук разворачивается к Киму всем телом, тянет руку, заставляет разомкнуть пальцы и касается плоского живота, ощущая, как резко напрягается мягкий живот под ладонью. — Ребенок желанный? У Сокджина скоро закружится голова и он вот-вот рухнет на пол. — Очень… — голос надламывается и переходит на шепот. Чонгук медленно кивает и опускает взгляд на свою ладонь, ощущая тепло и легкую, почти неуловимую вибрацию новой жизни. Чудесное свойство природы - подарить людям возможность производить других людей. Нечто волшебное, прекрасное, мягкое, произведенное в пороке. Но разве можно это считать пороком, если зачато в мягкой, убаюкивающей любви? Чонгук прислушивается к ощущениям, что излучает плод размером с наперсток, в котором чуть позже сформируется сердце и сделает свой первый удар. Он всегда хотел прикоснуться к этому. Суро, будучи в прошлом беременным, не позволял себя трогать, поэтому странное желание прожило с Чонгуком до этих дней. — Господин, пожалуйста… Чонгук тихо шипит, заставляя помолчать, взгляда не поднимает, наоборот, прикрывает веки. А Сокджин удивленно расширяет глаза, старается дышать ровнее, пока чужая ладонь касается его живота, перебираясь чуть ниже, под пупок, и останавливается там. Мальчишка будто слушает нечто известное только ему, и это путает Сокджина. Он совершенно не понимает, чего ожидать, его подвесили в воздухе: останется стоять крепко на земле или свалится в яму? Фотография на столе остаются без внимания: Ким Намджун и Пак Сонтэ неживым ликом остаются позабыты на это мгновение. — Не бойся, — ровным тоном отзывается младший, открывая наконец глаза. — Уверен, Тэхён был настойчив. Ведь он так заинтересован нашей семьей. Меня сейчас больше волнует Сонтэ, он ведь что-то оставил тебе? У старшего омеги шевелятся волосы даже там, где их нет. Макушку покалывает, кожа на спине покрывается легкой испариной. Он так боялся подобного момента: когда твоя жизнь была смешана с грязью, когда глаза видели слишком много, а в голове припекают все воспоминания, когда руки связаны, а рот крепко склеен, когда над тобой висит твой секрет и чужой. — Помоги мне, Сокджин, — Чонгук слегка надавливает на живот старшего омеги, немного привстаёт на носочки и тянется своей щекой к его щеке, — всё будет хорошо, и я отплачу тебе за твою честность. Ведь Ким Тэхён больше не сможет достать тебя, никогда. Никто не дотянется до тебя.

***

Сцена в полумраке, где-то вдалеке слышатся голоса ребят, шум стульев, громкий смех и суета. Воодушевленные, радостные окончанием репетиции. Марко застаёт Чимина стоящим перед сценой и смотрящим куда-то в глубину. — Домой не спешишь? — аккуратно интересуется мужчина, останавливаясь недалеко от мальчишки. Чимин неопределенно мычит, стоит уже давно собранный, со скрученными листами сценария в руках. Его грудь приподнимается, а губы неуверенно разлепляются в странном вопросе. — Вы бы позволили мне… — Чимин поворачивается к альфе, — поставить когда-нибудь свою пьесу? Конечно же, под вашим началом. Марко приподнимает брови. — Мальчик мой, у тебя что-то есть? — Нет, еще нет, только мысли, идея, но не реализованная. Мужчина улыбается во весь рот, так по-отечески, что волнение Пака медленно отступает. — Ну, если ты заглядываешь настолько в будущее и считаешь, что останешься со мной и дальше, то я буду только рад прочитать что-то твоё и предоставить это сцене, зрителям. Я буду честно рад. — Спасибо за возможность, — Чимин улыбается, мягко изгибая уголки губ. — Доброго вам вечера. Чимин делает короткий поклон головой и выходит из зала. Многочисленные, где-то сколотые ступеньки выводят его на привычную улицу. Фасады стен всё еще окружены лесами, стены больше не грязного слонового цвета, а приятного песочного оттенка. Чимин бросает беглый взгляд по сторонам и быстрым шагом спешит на место встречи в ближайший парк. Погода в последние дни приятно балует, улицы уже пестрят яркими огоньками, люди вовсю готовятся к ранней встрече Рождества. Парк в это время суток заполнен людьми, неспешно, в легких улыбках, переговорах, тени снуют туда-сюда. Чимин отыскивает взглядом знакомую фигуру, встречается с ним взглядом и останавливается в паре шагов. Тэхён вновь выглядит больным, не просто уставшим, а больным. Его голос гнусавит, а взгляд выглядит совершенно померкшим. — Привет, спасибо, что пришел, — омега укутан точно не по погоде. Слишком тепло, даже перчатки натянул. — Привет, — Чимин оглядывается, — давай зайдем туда? Неподалеку от них есть крошечная забегаловка, Тэхён оценивает заботу, но отрицательно качает головой. — Давай пройдемся, я много времени у тебя не заберу. Младший кивает, они неспешно двигаются с места. — В деле ничего нового не появилось, свидетели опрошены, убийца твоего папы так же дал показания, — начинает Тэхён, пряча руки в карманы пальто. — Я пока не нашел из-за кого или чего, но ссылаются на то, что Пак себя стал хуже чувствовать. У меня были подозрения, если честно. Чимин поднимает взгляд на омегу. — Но как-то само отпало. Я думал, что всё же Чоны за него возьмутся, но от них тишина и Пак из-за этого очень нервничает, видно, пытается найти лазейки, — Чимин ловит себя на мысли что облегченно выдыхает, для Тэхёна это не остаётся не замеченным. — Ты думал об этом, да? — Кто я такой, чтобы из-за меня Чоны не вмешивались в процесс? В конце концов, им всем есть что скрывать, — парень чувствует на себе любопытный взгляд и отвечает на вздохе. — Чон Хонджин точно где-то в Корее. Если честно, я даже подозреваю, что он в особняке. Чон Суро прибыл недавно туда с сыновьями. — Это ведь их родовое гнездо, неудивительно, что они живут там большее время. — Нет, тут что-то другое, — Чимин отрицательно качает головой. Тэхён порывается спросить, уточнить, но напоминает себе, что в связи с последними событиями не имеет права, Чимина это дело больше не касается. Пока он проходит слушание, его начальник по доброте душевной позволил оставить мальчика в покое. Его голова точно забита Чонами и в последнее время особенно сильно. Что-то назревало, или, так казалось, Тэхёну пока не давали и малейшей возможности выяснить, да и связь с Хосоком высасывала из него чуть ли не всю живую энергию. Он и подозревать не мог, как это скажется на нём. — У тебя была какая-то просьба, говори, — младший вырывает Кима из раздумий, и он останавливается, нервно облизывая губы. Чимин обращает на него своё внимание, вставая перед ним. Тэхён мнется доли секунды, затем достаёт из кармана телефон и протягивает Паку. Чимин не узнает аппарат, это не принадлежит омеге. — Чей он? — Донгю. У Чимина на лбу хмурая морщинка пролегает, видно, как мыслительные процессы запускаются, а затем карие омуты озаряют мысли. — Да ладно, что случилось? Тэхён чувствует, как язык во рту вяжет, как чертова связь обрубает ему любые попытки сказать всё прямо, он даже предупредить Чимина не может, что Чонам теперь всё о них известно, поэтому приходится перестраивать свои мысли иначе. Отвечать поверхностно. — Ты как-то предполагал, кто был у нас кротом. Это он. Пак немедленно забирает телефон. Колючая злость электризуется и концентрируется в его руке. — Знаю, не имею права просить, но… — Сам хочу знать, — перебивает младший и тут же прячет телефон в сумку. — Я займусь этим. Поделишься информацией, что ему известно о моем сайте? — Да ничего, — Ким пожимает плечами и шмыгает носом, а затем ухмыляется. — Мы только смогли сообразить, как вообще запрос туда отправить, взломать он его так и не смог. Чимин ухмыляется, а Тэхён внимательно его разглядывает. — Извини, но ему его точно не взломать. — Я уже понял, — смиренно отвечает старший. — Можно вопрос? Хотя…нет, забудь. — Так это не работает, Тэхён, — тут же мотает головой, — говори коль начал. — Как ты держишься? Он пожимает плечами, машинально трет грудь поверх шелестящего пуховика. — Вроде нормально, пока что точно нормально. — Тебе хорошо у дедушек? — Чимин увиливает от ответа, напоминая Тэхёну не лезть дальше положенной границы между ними. — Извини, хочешь подброшу до дома? — Не нужно, я прогуляюсь еще, а ты езжай. И еще, выздоравливай. Тэхён лишь кивает и выдавливает из себя улыбку, Чимин уходит первым, оставляя его. Если честно, Тэхён еще хотел задать вопрос. Узнать об истинности, уточнить, каково это…лишиться связи с истинным. Но губы прилипли друг к другу, а силы покинули его, вызывая ломоту в конечностях. Верно, теперь он даже думать об этом не имеет права.

***

Чимин возвращается домой уже к восьми часам вечера. Дом встречает его приятными ароматами с кухни и дополнительной парой обуви в коридоре. Чимин прекрасно узнает эти ботинки. Он забывает снять верхнюю одежду, вылетает из кроссовок и направляется в гостиную, где за обеденным столом сидят его дедушки и гость. Уджин отвлекается от разговора, видит внука и улыбается, а привычные теплые слова «добро пожаловать домой», звучат уже от Валенти, омега поднялся к нему навстречу. — Ты чего не разделся? — мягко интересуется дедушка, быстро и ловко расстёгивая молнию и уже стягивая с мальчишки пуховик, подхватывая сумку из рук. — Привет, — Чонгук разворачивается на стуле к нему, укладывая руки на высокой спинке. Он так внимательно следит за Валенти, то как тот помогает внуку раздеться, прислушивается, как он говорит с ним, и Чимин это замечает. Он подходит к столу и садится рядом с Чонгуком. — Привет, я есть не хочу, спасибо, — Валенти тут же расстроенно садится на своё место. — Наш внук скоро просвечиваться начнет, — Уджин качает головой, а Чимин закатывает глаза. — Я поел после репетиции, всё нормально. — А твой друг с прекрасным аппетитом, — тут же вступает пожилой омега и мягко улыбается Чонгуку. — Может быть, десерт подать? — Да, спасибо, — Чонгук порывается встать и помочь, но Уджин тут же машет. — Валенти только в радость, пусть поухаживает. И омега ухаживает своей природной теплотой и сдержанностью, окутывает гостя заботой, а Уджин говорит с ним так по-взрослому, спокойно. Интересуется чем тот занимается, делится тем, что просматривал новости на счет открытия галереи. Чимин прислушивается и видит Чонгука немного другим. Напряжение, ограничение, сдержанность – всё это будто бы пропало. От Чонгука веет тишиной, спокойствием, его омега чувствуется такой покорной, даже ласковой, а с губ парня не сходит мягкая, еле заметная улыбка. Даже тембр голоса совсем иной, и Чимин будто под гипнозом, смотрит чуть ли не в рот Чонгуку, отпечатывая в голове новый образ мальчишки. Только сейчас он понимает, что при нём Чон аккуратен, притаившийся маленький звереныш, и стоит только Чимину проявить милосердие, ступить чуть ближе, как тот понемногу, но раскрывается, но если вдруг между ними хоть малейшее недопонимание, то напряжение можно прощупать. Чонгук выглядит жадным до чужих чувств и в хорошую, и в плохую сторону. Немного открытия, и Чимин вдруг не знает, что с этим делать. Валенти хочет настоять на том, чтобы Чонгук остался на ночь, но омега обходится благодарностью и уверенно выходит за дверь благодаря гостеприимных хозяев за хороший вечер. Чимин не медлит, выходит следом, ловит Чонгука еще на верхней ступеньке и бездна обращается к нему. Чонгук - вновь плотное облако осторожности. — Познакомь меня с твоим папой, — просьба вылетает вперед мыслей. Холодные ладони Чона сжаты крепко в его руках. — Ты не выглядел жаждущим встречи с ним, когда узнал о том, что он должен будет приехать, — тут же парирует младший, внимательным взглядом изучая лицо Пака. — Ты знаешь о моей боли, я хочу знать о твоей, — Чимин чувствует легкое напряжение в ладонях, Чонгук порывается отпустить их руки, но ловко переплетает их пальцы. — Мне не понравилась твоя, а тебе не понравится моя, — спокойно отвечает омега и старший тут же с готовностью кивает. — Я знаю. Просто, если возможно, попытайся говорить со мной. Я бы хотел понять тебя… — Ты не обязан мне Чимин, ничем, — Чонгук заворачивает диалог вообще в другое русло и это заставляет его потеряться на мгновение. — Ни сейчас, ни потом. — О чём ты? Чонгук улыбается так, будто собирается несмышленному ребенку объяснить простую истину: — Я не слепой, вижу, как ты наблюдаешь за мной, вижу миллионы вопросов. Так задай хотя бы один. — Я…правда могу? — удивительное, внезапное нетерпение в карих ореолах. — Как есть. Спроси. — По… — Чимин нервно облизывает губы, понимая, как ужасно прозвучит его вопрос, но Чонгук всегда выбирает правду без прикрас. — Почему ты такой? — Ты додумываешь, чувствуешь, анализируешь. А всё что делаю я, говорю, всё это опираясь на холодный разум, — Чонгук делает короткий шажок, чтобы встать совсем близко и посмотреть прямо в глаза. — Меня обязывают условия жизни. И да, у меня есть некоторая особенность. И в каждом моём действии есть причина и следствие. Если я хочу что-то получить, я просто это делаю. И я захотел тебя. Я сказал тебе об этом сразу же, и по сей день я делаю то, что считаю правильным, в силу своих возможностей. И если я недостаточно мягок, эмоционален, то это всё просто невозможно. Я просто действую, анализируя людей вокруг. Тебе не нужно придумывать велосипед. У меня расстройство аутистического спектра – пока что это всё, что у меня выявили, я немного пренебрегаю посещением специалиста. А вот у моего папы антисоциальное расстройство, поэтому подумай еще раз, хочешь ли ты приехать. Чимин мечется взглядом по лицу младшего, пытаясь понять. Как это возможно? Он весь сплошная эмоция, всё это проходит через него: в жизни и на сцене. Он проживает свою и чужие жизни. Пытается понять, проникнуть и осознать причины, а как так проживает Чонгук? Не испытывая таких оттенков? Как такое возможно? Что это такое? Там ведь всё намного глубже и сложнее, у таких людей, ведь так? Чонгук целует его в щеку, задерживаясь на какие-то секунды, выпускает его ладонь и спускается вниз. — Я всё равно хочу, — Чимин делает шаг на ступень ниже следом, и Чонгук оборачивается, — приехать и узнать тебя. — Если это поможет тебе отвлечься, я был бы рад. Чимин остаётся озадаченным, хмурится, жует губы, пытаясь понять, что он имел в виду.  Чонгук жаден до чужих эмоций. Манипулирует, играет на клавишах так виртуозно и ловко, упиваясь образами. Но его мальчик всё же особенный. Понимающий. Желающий утонуть в чужом, чтобы отвлечься и притупить своё. Хамелеон, умеющий преображаться, проживающий целый спектр. Ещё там, со сцены, мечущийся, громкий и проникновенный тембр голоса и выплаканные морем настоящих слез. Редкий экземпляр. Чонгук цепляется за него, вгрызается, жаждет ощутить нечто особенное. Копается, перебирает и разглядывает омегу под всеми углами. Мечется и ревет белугой, но так сильно хочет понять. Почувствовать. Но что-то держит его изнутри. Он будто паук в банке. Непосильная ноша давит со всех сторон, сдерживает и совершенно не учит его другому. Чонгук садится в душный салон автомобиля и просит ехать домой. Он прикрывает глаза и затихает, его внутренняя омега нервная, напряженная в последнее время. Был бы у нее хвост или образ, но это всего лишь его природа. Сгусток силы, мечущийся внутри него в постоянной борьбе.

***

Юнги сам ему набирает, и вот Тэхён стоит мертвым грузом перед палатой. Пожинать свои плоды оказывается не всегда приятно. Тихий стук в дверь и оттуда слышится уверенное «Войдите». За окном смеркается, а в палате полумрак, похоже, что Юнги недавно проснулся. Он уже уверенно сидит в постели и выглядит гораздо лучше. Тэхён проходит внутрь и прикрывает дверь. Молча, под тяжелым взглядом Мина, помещает в новую вазу небольшой символический букет, а затем садится на стул и наконец-то поднимает взгляд в ответ. — Как ты понял, Чимин мне всё рассказал, надеюсь, что всё, — голос Юнги холодный, без эмоций. А Тэхёну тошно, ему так грязно смотреть в ответ, что впору просто отвернуться и подставить спину под удары. — Что ему угрожает из-за тебя? Что мне сделать, чтобы выдернуть его из этого дерьма? Усыпить и вместе с дедушками отправить на другой конец планеты? Потому что он, черт возьми, сопротивляется. Как это исправить, Тэхён?! Юнги повышает тональность голоса, поджимает губы и дышит глубже. Его разъедает изнутри вина, что не справился с задачей, что не уберег, от волонтерства он точно откажется и, кажется, из журналистики тоже уйдет. Ему претит отныне всё, чем он занимался. — Неужели ты даже не пытался выяснить, что такое Чонгук, когда отправлял туда? Думал: раз о нём ничего не говорят, он ведет тихий образ жизни, то это безопасный способ пролезть в семью Чонов? Ты так обесценил своего истинного врага? Почему его отчим так долго продержался на свободе? Почему ты это допустил? Вопросы друг за другом, Тэхён холодеет изнутри, у него кружится голова, а внутреннее негодование лишь усиливается. Он впервые так оплошал, и это будет его теперь бесконечно разрушать? — Скажи хоть что-нибудь! — Юнги не выдерживает и почти кричит. Плотно сжатые зубы, пальцы, сжимающие тонкое покрывало и напряженная поза. — Сейчас я делаю все, что в моих силах, я виноват, признаю, — слова даются тяжело. — Что тебе вообще известно о них? — Юнги нервно хмыкает и криво улыбается. — Что ты вообще знаешь о своем враге? Судя по этому изможденному лицу, пролегающим синякам под глазами и опущенным уголкам губ, Тэхён в растерянности. Юнги видит это в каждом его миллиметре, та лощённая сила, угроза и власть улетучились, сейчас он видит перед собой уставшего до смерти человека, которого пожирает вина и что-то еще… Двери в палату открываются без стука, и Юнги напряженно выдыхает всю горечь. Разговора не получилось, Хосок преданной тенью вырастает в дверном проеме и в палате концентрируется нечто неприятное. Чон обычно приходил ближе к обеду, по вечерам его почти не было, почему он сегодня так поздно пришел, непонятно. Тэхён сжимается в одну крошечную точку, смотрит упрямо на Юнги, будто бы цепляясь как за единственную соломинку в этой кромешной темноте. Мин не замечает его метаморфоз, потому что беты не сильны в определении природы омег и альф, он лишь видит странный и прожигающий взгляд мужчины на Кима. — Ты сегодня поздно, — как можно мягче отзывается Мин, совершенно не подозревая, что в дверном проеме стоит нарастающая буря. Едкая и удушающая, Тэхён ее чувствует, различает, как различают люди цвета, он не выдерживает и резко оборачивается к альфе. Что за чувство? Почему альфа весь сочится тяжестью, чувством преданности? — Думаю, мне пора, не буду вам мешать, — тихо, слишком тихо бормочет Тэхён, надеясь на ту самую спасительную полоску света в проеме. — Почему же, останься, — шорохом звучит грубый голос. Юнги напрягается всем телом, мечется взглядом от альфы к омеге и обратно, а когда ловит на себе взгляд, пропитый янтарными прожилками, машинально вжимается спиной в подушки, потому что Хосок подходит уверенным шагом к его постели, захлопывая за собой дверь. — Я сказал останься! Приказ оглушает их, Тэхён замирает на месте, а Юнги задирает голову, чтобы взглянуть на горящую ярость в янтарных зрачках. Почему Тэхён его так беспрекословно слушается? — Ты уже рассказал ему о своих наблюдениях? Юнги понимает моментально о чём речь. Чёртов Чон Чонгук, мелкая мразь. Он прекрасно понимает, что мальчишка вывернул ситуацию в свою пользу, умолчав о самом главном, понимал, что Юнги всё равно не сможет ударить по больному. Чёртов манипулятор. И теперь остаётся только гадать, каким преданным себя чувствует альфа. — Нет, и не собирался, — Юнги собирает всё свое волнение и говорит как можно ровнее, увереннее. — Врешь! — шипит Чон, склоняясь к бете, и берет его лицо двумя пальцами, заставляя задрать голову. Юнги хочет закричать, его так сильно порывает разрушить в пух и прах мир двух неправильных братьев, вбросить в их шаткий мир мину замедленного действия и услышать оглушающий взрыв, мочи нет терпеть. Его самого изнутри уже разрывает тихая злость. — Если бы я хотел, то давно бы уже обнародовал эту новость! — Юнги отбивает руку альфы, вырываясь из болезненного захвата. — Подумай хоть немного. Эти записи были в единственном экземпляре. Никаких копий, пусть Чонгук даже не пытается их найти! В голову простреливает странная и назойливая мысль. «Чимин…». Мысли пульсируют в висках, страх ползёт от самых кончиков пальцев. Эта мелюзга… Взгляд мечется к Тэхёну, который всё еще стоит спиной к ним, мог ли Чимин что-то попытаться найти в его записях пока работал на Кима? Юнги не спрашивал, он не подумал об этом. Нет, судя по Тэхёну ранее в разговоре, он никак не выдал себя, даже малейшим сомнением, значит, не знал?  Может быть, Чимин и вовсе ничего не искал? Как много вопросов и ни одного точного ответа. — Что еще ты хочешь услышать в присутствии постороннего? — Мин делает акцент на последнем слове, у Хосока нервно дергается уголок губы. — Какого черта он вообще тебя слушается? Вопрос вязнет в тишине. Тэхёна чуть ли не качает, он стоит с закрытыми глазами и отсчитывает секунды, пытаясь сделать хоть шаг. Хосок протяжно и шумно вздыхает, мычит и сжимает большими пальцами виски, жмурится с силой и чуть ли не рычит от негодования. Присутствие омеги приятно бьет по рецепторам, но напоминание, кто это и какой ценой, выбешивает его за секунду, а еще болезненный комок его Юнги в больничной постели. Ему хочется закричать. — Думаю хватит игр… — хриплым голосом отзывается альфа. — Нет! — на выдохе молит омега, быстро разворачиваясь к паре. — Нет! Хосок переводит на него взгляд, смотрит буквально изподлобья и вдруг скалится, обнажая клыки. — Ким Тэхён из Национальной разведывательной службы, Чимин должен был тебе всё рассказать о своём взрослом друге. Тэхёну стоит усилий чтобы не выдохнуть от облегчения. — Да, рассказал, а теперь успокойся, — сквозь зубы цедит бета, заставляя Хосока повернуться к нему и впиться долгим взглядом. Тэхён тоже смотрит на Мина. — Всё, что я хочу, чтобы Чимин был в безопасности. Делайте что хотите, но не трогайте ребенка! Не впутывайте его в это дерьмо еще больше! Альфа опускается на стул, опираясь лбом в ладонь, трет кожу до покраснения и жмурится. Тэхён делает короткий шаг назад, но всего лишь один и совсем неуверенный. Он обращает свой взгляд на Юнги и совершает очередную ошибку. Мин не считывает их запахов, не чувствует забурлившую природу, но отчетливо видит ненормальность в поведении омеги. Он совсем мало знает Тэхёна, но тот далеко не из пугливых, но в эту минуту он видит робость и страх, нежелание и тихий трепет в глазах при виде альфы. Полный каламбур чувств концентрируется в одном лишь взгляде. — Он слушается тебя… — на грани шепота изрекают тонкие губы. Бета смотрит на опущенную голову Чона и медленно качает головой, не веря собственным словам. Из-за этого бардака, из-за взбесившегося альфы, он не сразу понял, что происходит. Тэхён сжимает челюсть, поджимает губы в тонкую полоску и силится сделать еще шаг назад, почти получается, давление альфы постепенно спадает, метка на ключице горит, она ужасно долго заживает, иногда кажется, что и вовсе не заживет. Он чувствует, как сукровица вновь и вновь копится под повязкой. Еще два шага, и он выйдет за дверь, он не хочет видеть эту агонию в глазах Мина. Он не хочет быть разрушением еще в одной жизни. Но он уже. Глаза наполняются влагой, в груди разбухает тяжесть. Хосок реагирует, его плечи напрягаются, он косится в сторону Тэхёна, видя у того на щеках слезы. — Это невзаимное, Юнги…это просто ошибка…очередная игра Чонгука…это всё ошибка… Мне жаль… Юнги смотрит на омегу с пустым выражением на лице. Чона разрывает пополам, но он выбирает того, кто ближе, тянется, почти касается его пальцев, но Мин тут же убирает руку и переводит на него потемневший взгляд. — Я очень устал. Голос ровный, тихий. Юнги проглатывает вязкую слюну, с трудом, но сползает на постели, укрывается и отворачивает голову к окну, закрыв глаза. Так и лежит, дышит ровно, старается, выдерживает за них всех, пока Хосок не выходит из палаты и не выводит за собой Кима, причиняя боль сильной хваткой за плечо. Юнги накрывает половину лица предплечьем и горячий поток непролитых слез обжигает глаза. Он же хотел этого для Хосока… Хотел. У Тэхёна сводит мышцы, метка совсем разболелась, начинает зудеть. Вся эта слабость, безвольность его так сильно утомила, что бороться нет сил. Он вяло, но пытается вырваться из чужих рук, пока он следует за Чоном под конвоем охраны. — Увезите его домой, — бросает альфа, оставляя Кима с одним из своих людей. — Подожди, пожалуйста, стой! — надрывно на издыхании молит омега, пока его придерживают. Они останавливаются на парковке, порознь, каждый у своего автомобиля. Тэхён чувствует бессилие, но альфа слушается, останавливается, но не оборачивается. — Метка…она не заживает, у меня всё тело болит…залечи хотя бы ее... Разрушительная сила меток. Альфы приобретают свою власть, немного смягчают свои мучения вдали от омеги, но тем самым обрекают партнера сидеть на коротком поводке и, каким бы ты не был сильным, всё равно обратишься за помощью. Хосок коротким жестом головы приказывает усадить омегу в его машину, он возвращается, и они прячутся в салоне на заднем сидений. Чон без прелюдий и осторожности сдергивает с омеги пальто, быстрыми и ловкими движениями расстёгивает пуговицы на рубашке. Пока Тэхён мычит от боли, его тело покрывается нездоровой испариной. Возможно, Хосок всё же переборщил с натяжением поводка. Он грубо срывает пластырь и хмуро смотрит на уродливую рану на нежной коже. Она сочится кровью и воспаленными выделениями и пахнет не так, как должна. От нее смердит металлом, хотя аромат должен был смешаться между альфой и омегой. Похоже, ситуация немного вышла из-под контроля. — Выглядит паршиво, — изрекает свой вердикт Чон, не отрывая взгляда от раны. — Где ты держишь аптечку? — Там… — Тэхён мычит и нечленораздельно еще что-то бормочет, его голова безвольно заваливается набок. Горький шоколад ласкает его рецепторы, фальшиво успокаивает, и перед глазами мир медленно начинает покачиваться. Хосок ругается, упирает омегу в спинку сидения и тянется через весь салон к бардачку. Он быстро обрабатывает края раны, стирая кровь и выделения, пока Тэхён медленно сгорает в его руках от прикосновений. Отзывчивый, почти усыпленный, и с губ срывается тихий, жалобный стон, когда Чон касается губами его кожи на плече. Облегчение пощипывающими волнами пробирается под кожу. Хосок смотрит на идеальный тон кожи омеги, касается горячими ладонями выпирающих ребер, оставляя еще один вязкий, мягкий поцелуй на шее, под ухом, где особенно пахнет дыней. Тэхён словно получает желаемую дозу, начинает дышать через нос глубже, пытаясь надышаться шоколадом. Боль утихает, а горячее дыхание Чона обжигает подбородок. Они замирают оба, дышат горячим воздухом и боятся пошевелиться. Тэхён тяжело сглатывает комок в горле. — Спасибо, — он видит перед собой лицо Хосока и только сейчас присматривается к его лицу. Далекий, строгий образ с фотографии, с экранов телевизоров, ненавистная фигура, желаемая цель для продвижения в карьере. А сейчас просто человек с неугодной, невзаимной связью. Они на грани, но альфа отстраняется первым, не отвечает, бросает еще один короткий взгляд на рану. — Тебе лучше ее не прятать под повязкой, она будет еще долго заживать, — это всё, что отвечает ему Чон, прежде чем выйти из салона. Тэхён трясущимися руками натягивает рубашку, нащупывает сползшее пальто и кутается в него, так и оставаясь на своём месте. Сгибается в три погибели, утыкается лбом в колени и судорожно вздыхает. Ему вроде бы стало легче, а вроде бы только еще хуже. Но метка перестала болеть.