Портрет Дракона

Одержимый прощением с червивым сердцем,

Сгорай оберег, сгорай алым пламенем.

Отсчёт, отбивающий барабан. Шаг, шаг, стоп. Громкий мелодичный звук из колонок, переплетающийся с битами страсти, угасающей мучительной мелодии. Сложный отыгрыш, проступающий пот на лбу, влажные пряди пружинят, взгляд цепляется за партнёра. Руки заламываются в жестах, эмоции выступают на лицах, тело напряжено. Шаг, шаг, стоп. Вихрь прикосновений, Чимин задирает голову и рвано выдыхает, резко останавливаясь посреди сцены. Наступает тишина, артисты падают на пол в последнем отыгрыше, а партнёр касается его талии, безнадёжно опускаясь на пол к его ногам. Яркая квадратная лампа жужжит, пыльные тяжёлые портьеры свисают тяжёлым грузом. Взгляд карих глаз блуждает где-то под потолком, грудь разрывает от загнанного дыхания. — Одержимый, он не услышит моих слов. Я теряю… Теряю тебя, мой свет… — шепчет бета, дрожащей рукой скользя по бедру Чимина и совсем сгибаясь у ног, затихая. Марко суетливо носится у пустых кресел, улыбается. Он в восторге. Ребята, загнанные, пыхтят, поднимаясь на ноги и тихо аплодируют. Минхо, его новый партнёр, справляется, вскакивает на ноги, и Чимин наконец-то расслабляется, опуская голову. Видит его лучезарную улыбку и мягко улыбается в ответ. — Хорошо поработали. Марко в экстазе, — басит парень, переключая внимание на шумного руководителя. — Да уж, энтузиазма ему не занимать, — кивает Чимин. Репетиция заканчивается к обеду. В последние месяцы ребята очень воодушевлены, их театр не может похвастаться большой популярностью, но здесь собраны исключительно творческие ребята. Да, их мало, но они горят внутренним огнем и отдаются особенно страстно своему делу. К тому же новости о рекламе их труппы и театра подают им большие надежды. Марко воодушевляет их очередной новостью: возможно, если постановка особенно громко прогремит, у них будет возможность начать гастролировать сначала по стране, а там дальше как пойдет. Будущее театра обретает второе дыхание, Чон Хосок постарался на славу, подбирая их под своё крыло. Смыв макияж и выбросив грязные ватные диски, Чимин наконец-то тянется к телефону, который отдал ему Тэхён. Разглядывает выключенный аппарат, крутит его в руках, покусывая заусенец. Взгляд блуждает, ни за что не цепляясь, но замирает на собственном отражении в зеркале. — Как бы подлезть, — бормочет он стеклянным взглядом, упираясь в собственное лицо. Мысли пытаются собраться в одну идею, тело буквально пульсирует от физической нагрузки, тянет приятной тяжестью. Он не замечает, как прокусывает кусочек заусенца и шипит от мимолетной боли в пальце. Смотрит на крошечную ранку у ногтя и вдруг улыбается. — Почему бы и нет? Бормочет он под нос. Кидает телефон обратно в сумку и быстро набирает сообщение Тэхёну: «Пусть Донгю пригласит меня, чтобы разобраться с сайтом. Обещаю, ничего запрещенного не сделаю». Хмыкнув себе под нос, Чимин собирается выходить, когда телефон завибрировал от входящего вызова. Это Юнги, он тут же отвечает на звонок, и голос, который он слышит на том конце, заставляет сердце упасть в район желудка. — Сможешь приехать? — тихо и надломано. Чимин не спрашивает ничего, быстро соглашается и буквально выбегает из гримёрки. В палате Юнги пахнет свежим, нетронутым обедом. Еда остывшая стоит на столике, а сам бета сидит, утонув в подушках, и смотрит в окно. Когда шумит открывшаяся дверь, он медленно поворачивает голову. Чимин резко останавливается посреди палаты. Отросшие пряди тёмных волос заправлены за уши, круглое лицо бледнее обычного, а щёки горят алым. Слипшиеся ресницы, опухшие красные глаза, искусанные тонкие губы шелушатся от засохших ранок. Чимин делает неуверенные шаги ближе, скидывает сумку на пол и аккуратно садится на край постели, тянет руки и сжимает своими горячими ладонями его ледяные. — Что случилось, хён? — ошарашенно шепчет Пак, жадно разглядывая измученное лицо старшего. — Мне кажется, я подыхаю, даже дышать тяжело, — хрипло шепчет Юнги, проглатывая слоги. Чимин холодеет изнутри, не понимает, а затем сердце и вовсе проваливается. — У него появился истинный… Глаза Мина наполняются новой порцией слёз, копятся на нижнем веке и, наконец, крупными каплями срываются вниз, стекая к подбородку. Он смотрит на Чимина, не меняя мимики, лишь слёзы градом выдавливаются наружу. — Он сказал? — омега не сразу находит правильные вопросы, подбирает их с осторожностью, шепчет и тянет руку к лицу старшего, чтобы коснуться щеки. — Вчера вечером узнал. Я догадался, увидел, — Юнги говорит с натяжкой, получается просто набор слов и никакой конкретики. Ледяные пальцы сжимаются в кулак, и руки подрагивают. — Не смог уснуть. Прости, если выдернул тебя. Прости. Я сейчас такой беспомощный. Совсем толку ноль. Прости… Чимин качает головой в отрицании, подсаживается ближе и аккуратно обнимает бету, прижимаясь к нему настолько, насколько возможно, и Юнги разражается в рыданиях. Горло хрипит, плечи дрожат, он весь дрожит, зарывается лицом в изгиб плеча Пака и рыдает навзрыд, как раненый зверь. Чимин смотрит на подушку за его спиной, в груди разрастается пожар и странная обида за старшего, но что он может? Гладит его по голове, сгорбленной спине и прижимает к себе. Всё, что он может, это подарить ему своё утешение. Если честно, то Чимин всегда страшился таких чувств. Даже просто увидеть. Горечь от разбитого сердца – она разрушающая, пугающая. Он вспоминает свои чувства к Тэхёну и понимает, что это было совсем не то, между ними не было той самой любви, о которой пишут книги, поют песни и посвящают фильмы. Становится немного страшно. Чимин чуткий, этим он пошёл в папу, он пропускает через себя чужие чувства, пытается разобрать их буквально на атомы. Как сказал ему немного ранее Чонгук: «Ты додумываешь, чувствуешь, анализируешь» – и от этого вдоль позвонков пробегают мурашки. Прижимая к себе старшего, он чувствует кожей волну жара, бешеное биение сердца и надрывную рану. Он разделяет чувства на оттенки, отождествляет их, даёт им определения, превращая в прилагательные, дарит образы и пропускает через себя, впитывая с жадностью, чтобы затем понять, прочувствовать и осознать. А это чувство – любовь, такое многогранное, неопознанное ещё им, оно как метаморфоза, каждый раз преображается. Тяжёлое, имеет свою природу, нечто мягкое, пульсирующее, набухающее, утягивающее. Но когда происходят переломы, всё вмиг меняется. Трескается с оглушительным звуком и разрывает насквозь. Нечто мягкое, пульсирующее, обнажающее тысячу игл. Живая воронка, протаскивающая тебя внутрь. И Юнги сейчас там, внутри, сгорает и корчится в душевных муках. В какой-то мере красивый процесс, но ужасающий результат. Чимин прижимается губами к голове Юнги, зарывшись в его темную макушку. Он и не подозревал, что это так могло ранить с виду холодного и отстраненного Юнги. Он бы и не предположил, что там внутри может так болеть. Люди – такой сложный механизм. Ему еще так много предстоит узнать. — Ты с ним не говорил? — шепчет омега, когда Юнги немного успокаивается и старается вздохнуть, всё еще утопая у него на плече, и отрицательно качает головой. — Ты же знаешь, хён, истинность — это еще не показатель. Юнги старается притихнуть, икает и медленно отдаляется, заглядывая в лицо младшего. Чимин совсем близко, вытирает его щеки, оглаживает подбородок и большим пальцем проводит под нижним веком, чувствуя жар от красной кожи. — Понимаю, тебе сложно осознать этот механизм, — кивает Чимин и мягко улыбается. — Это магнетизм самой природы, похоже на плюс и минус. Животный порыв, но с веками наша природа менялась, устанавливая свои определенные правила. Если раньше истинность туманила разум, то сейчас это работает немного иначе. Самую малость, но есть исключения. Если альфа или омега обладает сильной волей духа, то они могут противиться, конечно, у всего есть последствия, но это не превращается в абсолют. Они имеют право на то, чтобы выбрать: остаться вместе и влюбиться или избегать химии. И так сложилось, что твой альфа очень сильный, и какой бы ни была причина, и что увидел я, он полюбил простого человека, уже зная, что не получит благословения своей природы. Ему не будут доступны блага омеги, он не сможет обрести успокоения, и несмотря на это, он остановил свой выбор на простом человеке. Юнги нервно поджимает губы, опухшие веки устало смыкаются, и Чимин склоняется к нему, уткнувшись своим лбом в его. — Этим жестом мы даём спокойствие, говорим: «Я твой, а ты мой», — Юнги судорожно вздыхает, перерывая свою память. Хосок всегда любил так делать, но Мин вечно только озадаченно косился на него. — Мы касаемся своего партнёра, вкладывая в этот жест особенное значение, чтобы обезопасить или указать на свою привязанность. И Истинность теперь редкий дар, к счастью или нет, но мы научились её избегать, она изживает себя, за что мы и поплатились ужасными последствиями. Ты о них знаешь, — Юнги осторожно, еле ощутимо кивает. — Пойми, сейчас плохо будет им обоим, на физическом уровне. Это постоянная боль. Я могу лишь представить, что ты чувствуешь, но тебе стоит поговорить с ним. Не считай это предательством или изменой. Ведь в его глазах и жестах слишком много любви именно к тебе. А я очень внимательный, — Чимин вновь улыбается и видит, как уголки губ беты слабо, но тоже складываются в улыбку. — И сейчас ему тоже очень больно. Не забывай, из-за нашей особенности все чувства обострены в тысячу раз. И будет очень сложно, это необратимый процесс… Они не замечают, как дверь в палату приоткрыта, и за стенкой, притаившись, стоит виновник их исповеди. — А как же течка и гон? — хрипло уточняет Юнги, ревность выжигает в нём очередную волну горечи. — Поэтому и сложно, хён, — Чимин медленно отстраняется и обхватывает лицо старшего ладонями, заставляя открыть глаза и посмотреть на себя. — Эти два процесса — простая похоть, способ размножаться. В наших реалиях — буквально насилие природы над своими созданиями. Обряд приобретает сокровенность только для тех, кто искренне желает друг друга. Там уже всё иначе происходит, но это не ситуация Хосока. Прости, но я не завидую его участи и твоей тоже. — Ты… так уверен в нём… больше, чем я. — Ну и зря. Я уверен, он далеко не одуванчик, но повторюсь: я видел его взгляд, обращённый на тебя, чувствовал смену его существа. И я поражаюсь тому, что вы, два дурака, до сих пор не признались друг другу, — Чимин отпускает Мина и помогает ему облокотиться обратно на подушки. — Ты знаешь, что тебе нужно сделать, у вас не будет золотой середины, прости, что говорю так… — Я понимаю, — бета кивает и крепко сжимает ладони омеги в ответ. — Твои чувства оправданы, но и его тоже. Вам нужно поговорить, и тебе придётся решить, что делать дальше, а я всегда буду рядом. Ладно? — Знаешь, я уже приобрёл слишком много, когда решил взять тебя под опеку. Ты прекрасное наследие своего папы, — глаза Мина вновь влажные. — Ты должен гордиться собой и им тоже. Он оставил после себя нечто очень прекрасное. Чимин опускает взгляд, и уголки губ горько складываются в улыбку, а Юнги продолжает. — Это я должен тебя утешать и поддерживать, а получилось всё наперекосяк. — Видишь, — разглаживает смятое одеяло на ногах старшего и поднимает ясный взгляд, — как удачно я тогда своей неуклюжестью вписался в твою жизнь. Юнги тихо смеется, и слезы текут по щекам. — Точно, твоя неуклюжесть — это нечто, — они оба с горечью, но теплотой, тихо смеются. Палата, насыщенная светом нового дня, наполняется теплотой. Омега покидает палату с облегченным сердцем, но роем мыслей из-за беспокойства за Юнги. Тут он правда бессилен. Чимин на мгновение медлит, замечая, что дверь приоткрыта, хотя он точно её закрывал. Попрощавшись и подарив бете утешающую улыбку на прощание, он быстро выходит и плотно прикрывает дверь. Хосок сидит на скамейке, прислонившись затылком к стене. В руках очередной букет на замену увядающему в вазе, он висит между разведенных ног. Он медленно поворачивает голову в сторону омеги, лицо не выражает эмоций, только в глазах немая боль. Омега не слышит его аромата, только чувствует исходящего от него альфу и… сожаление. Он не хотел подслушивать, но и уйти не смог. Пак ничего не говорит, лишь смотрит в ответ, отчасти сочувствуя ему, но только отчасти, а затем просто уходит. Хосок еще долго просидит на том же месте, так и не решившись побеспокоить Юнги.

***

Небольшая комната, больше подходящая для кладовки в масштабах этого дома, дышала прохладой и запахом медикаментов. Густой полумрак, повисший в помещении, скрывал углы, а недалеко от приоткрытого круглого окна занимала своё почетное место белоснежная больничная койка, оснащенная самыми современными технологиями. Рядом — хромированный аппарат, издающий прерывистый писк в такт ударам сердца. Чонгук останавливается у подножия постели, цепляется взглядом за оставленную книгу на стуле у изголовья. Хосок, как всегда, в своём репертуаре: приходит, порой, высиживает час и тихо читает одну из его любимых книг. Как всегда, слишком сентиментален. Отделенный тенью от помещения, Чон нависает над фигурой, укрытой белоснежным покрывалом. Прикованный к койке, мужчина казался тенью самого себя прежнего. Бледная кожа натянута на острых скулах, морщинистое лицо выражает вечную боль. Тонкие трубки, подобно змеям, уходили под больничную пижаму, доставляя лекарства и кислород в измученное тело. Он лежал неподвижно, словно восковая фигура, и лишь слабое движение груди выдавало жизнь. Когда-то великий образ Чон Хонджина стёрт из памяти, и теперь на его месте — этот немощный организм. — Мой брат встретился с Ли? — сухо интересуется омега, внимательно вглядываясь в лицо отца. — Он только что вышел из клиники, едет к нему на́ встречу. — И что в клинике? — Чонгук поворачивает голову к Лиману, и тот тут же рапортует подготовленный ответ: — Ничего. Он около тридцати минут просидел у палаты, встретил выходящего оттуда мистера Пака, но они не разговаривали, после чего он уехал. Чонгук хмурится, задумчиво отводит взгляд. — Что вдруг? — Вчера вечером, — Лиман мешкает лишь мгновение, затем продолжает, — господин Чон был в больнице. Оттуда он вернулся уже с мистером Кимом. Он просил его о помощи с меткой, после чего ваш брат уехал в офис. — О, — омега изгибает брови, затем улыбается, обращаясь вновь к мужчине: — Кажется, я все же разворошил осиное гнездо. Понятно. А документы? — Всё подготовлено. — Перевозка подготовлена? — Да, господин. — Спасибо. Доложишь, что насчет Ли. Теперь оставь нас. Лиман делает чёткий поклон головой и выходит из комнаты. Чонгук вновь гипнотизирующим взглядом разглядывает родителя, прислушивается к ровному писку аппарата. — До чего жалкое зрелище, отец, — шепчет Чон, касаясь кончиками пальцев края постели. Омега выходит из комнаты, защёлкивая дверной замок и прячет ключ в карман. Он оборачивается и замирает на месте. Суро, словно чёрт из табакерки, оказывается перед ним, заглядывает на дверь и только потом на сына. — Почему ты меня туда не впускаешь? — Не строй из себя благодетеля, пап, — ерничает в ответ омега, обходя старшего, собираясь покинуть кабинет. — Хосока ты туда впускаешь, — бросается обвинениями, идя следом. — Ну, — тянет Чонгук, — он его сын. — А он мой супруг! Чонгук замирает на пороге кабинета, оборачиваясь к омеге. Суро выглядит рассерженным, что видно по его колючему взгляду и поджатым губам. — Чувства взыграли? Суро в привычном жесте хватается за локоть, пощипывая кожу. Чонгук отмечает жест, и ему это не нравится. — Почему ты не разрешаешь? — переходит на шепот старший. — Не хочу, — обрубает любые другие вопросы. Суро вздрагивает, делает шаг к сыну, прожигая его взглядом. — Прими лекарства, пап. Мы же не хотим конфуза, а если объявятся гости? — Ещё я хочу увидеть омегу твоего брата, — быстро чеканит старший, игнорируя слова о лекарствах. — Не сейчас. Омега недовольно цокает, дёргает уголком губы, затем проносится мимо Чонгука, буквально испарившись в широком коридоре. Омега лишь делает глубокий вздох и закрывает массивные двери в кабинет. Паркет под ногами, выложенный замысловатым узором, поблескивает в ярком освещении из раскрытых окон. Каждый шаг отдаётся приглушённым эхом, он доходит до своей спальни, отмечая, что дверь приоткрыта. Пройдя внутрь, он слышит аромат свежеприготовленного чая. На столике у постели покоится поднос с напитком и выпуклый конверт. Чонгук касается поверхности конверта, когда замечает, что их повар преподнёс ему фирменные печенья. Губы трогает улыбка. — Правильный выбор, Сокджин, — шепчет он.

***

Чимин резко останавливается и заворачивает в соседний переулок. Стоит около стены, вперившись взглядом себе под ноги. Знакомый автомобиль с открытой дверью и севший туда руководитель отдела немного выбивает почву из-под ног. Чимин аккуратно возвращается к углу дома и медленно выглядывает, чтобы убедиться. Это точно машина Хосока. Ли Бенын с улыбкой кивает одному из людей Чона и садится внутрь, а затем они уезжают в противоположную от него сторону. Чимин чувствует себя в каком-то дешевом боевике, он точно не должен был этого видеть. Отсидевшись еще какое-то время неподалеку, он всё же направляется к зданию. Тэхён выполнил его просьбу и добился, чтобы Донгю всё же пригласил его в офис. Чимину было интересно: если парень является предателем, значит, Чоны должны всё знать, так почему он до сих пор вхож в их семью? Уйма вопросов и логических цепочек, которые никак не переплетаются. В крошечном кабинете, напичканном проводами, мониторами и несколькими системными блоками, оказывается не только Донгю, но и Тэхён. Ким стоит у стены, ближе к двери, одет как «капуста» и нервно грызет ноготь на большом пальце, но, по крайней мере, его внешний вид уже чуточку лучше и не такой болезненный. А вот сам парнишка сидит, сгорбившись, перед своим компьютером, вбивая какой-то текст. — Прошу, — он быстро скрывает окно и разворачивается к омеге, указывая раскрытой ладонью на рядом стоящий стул. Чимин послушно садится, кидая еще один взгляд на Тэхёна. От него очень сильно разит духами, и всё помещение пропахло ими. Насколько успел понять Чимин, Тэхён никогда не был любителем выливать на себя полфлакона, порой даже не использовал их вовсе. Странности продолжаются, а ответов всё так же нет. — Ничего тут не трогай, расскажи, как взломать твой сайт, там наверняка информации на годы вперед, — Донгю осторожничает, и это было ожидаемо. — А в чём у тебя, собственно, сложность? — Чимин хмыкает, не удержался. Донгю поджимает недовольно губы и шумно вздыхает через нос. — У тебя тут куча одноразовых ссылок, невозможно их просто так генерировать. — Почему? Устанавливаешь сервер, и он работает, — Чимин пожимает плечами, любуясь тем, как у Донгю вытягивается лицо. — Где ты мог откопать целый сервер с бесперебойной работой? — Кто знает, — омега переводит взгляд на горящий монитор, прекрасно понимая, что Тэхён на этот выпад ничего не скажет. Теперь не скажет. — Но это уже неважно, открывай сайт, будем ломать. Донгю какое-то мгновение не спешит, мечется взглядом по клавиатуре, а Чимин вновь переводит взгляд на Тэхёна, тот всё так же теребит большой палец. Его вообще будто всего колотит, хотя и держится стойко с беспристрастным лицом. — Запусти ссылку и вбей этот код в командную строку, — Чимин вносит пароль в блокнот на телефоне и показывает его Донгю. Парень хмурится еще больше, поднимает взгляд: — Что-то мне не верится, что всё так просто. Чимин улыбается, расплывается в улыбке, какой никогда раньше не было, опуская телефон перед парнем. — Хорошо, что не веришь, но и выбора у тебя нет. Ты же понимаешь, что из-за временных ссылок его не взломать, ты его просто закроешь и всё. Если там что-то и хранилось в истории, всё сотрется, — спокойно объясняет он и чувствует, как Тэхён вдруг напрягается, отстраняется от стены. — Сервер заглохнет. — Чимин бросает взгляд на Кима, Донгю смотрит то на него, то на старшего. — Вам проще его просто уничтожить. На создание у меня ушло несколько лет, возиться с таким у меня пока нет желания. — А если ты сломаешь мне тут всё своим самоликвидированием? — парень слегка бледнеет. — Шеф, я думаю, проще оставить всё как есть! Я вообще уже думаю, что было неправильно его открывать! Тэхён вдруг обмирает, впивается хмурым взглядом в Чимина. — А вы сломайте, и увидите. Если что, то я всё еще тут, — Пак протягивает обе руки, обнажая кисти. Между ними повисает тяжелая тишина. Тэхён весь изгибается от напряжения, Донгю тоже выглядит настороженным, они смотрят на омегу как на восьмое чудо света. Чимин поднимается на ноги, забирая телефон. — Нет так нет, просто закройте его и не используйте, ничего не изменится, доступа к запросам у меня нет, о них знали только те, кто обращался ко мне напрямую, а таковых уже давно не наблюдается, потому что мой старый телефон был с ними связан. У нас ведь была договоренность, и я не нарушил ни одного из условий. Булыжник летит в сторону Тэхёна. Очередная завуалированная колкость прилетела прямо в него. Тэхён прекрасно это понимает. Он вдруг отворачивает лицо, кусает губу и резко отдает приказ: — Уничтожь его, введи этот код. Чимин, не глядя, протягивает телефон Донгю, внимательно разглядывая профиль Тэхёна. Звучит вздох «Да, шеф». Чимин горько ухмыляется и звучно хмыкает, Ким реагирует, смотрит вновь на него. Звучит щелчок клавиш, команда введена, и Чимин прячет телефон. Старший омега видит реакцию на мониторе: резко всплывает окно с сайтом, экран чернеет и появляется тот же рабочий стол, как ни в чём ни бывало. Парень тут же погружается в работу, позабыв о двух омегах, стараясь найти хотя бы малейшее изменение в системе. Между омегами повисает какой-то немой диалог, и только звонкий голос Донгю заставляет развести их внимание. — Всё чисто, — тот улыбается во все тридцать два зуба. — Я еще проверю, на всякий случай. Тэхён ловит улыбку Чимина, опущенное лицо и то, как он прячет руки в карманы куртки, обронив еле уловимое «поговорим?». Старший остаётся на месте, впиваясь взглядом в спину Донгю. Чимин выходит, и через несколько минут звучит мелодия входящего вызова. Он сбавляет громкость на динамиках. — Да? — Какие дела у твоего начальника с Чоном? — вопрос звучит как гром среди ясного неба. Тэхён на ощупь находит дверную ручку и вылетает из кабинета, уходит в сторону курилки и прячется там. — Что? — Я видел, как начальник твоего отдела садится в тачку Хосока. Её я узнаю из тысячи, видел не раз, когда тот приезжал к Юнги, — Чимин говорит тихо, но твёрдым голосом. — Я не… нет, никаких! Какие ещё дела, чёрт возьми? — шипит Ким. Он сейчас точно с ума сойдёт. — Я надеялся, что ты так ответишь. — Что? Что ты имеешь в виду? — в голове рой мыслей, голова сейчас просто опухнет. — Не вздумай переводиться или увольняться, в случае проверок начнут лететь головы, и это точно будут не прямые руководители, — чеканит младший, слышно, что тот вышел на улицу. — Если тебя отстранят от дела, это будет ещё один повод прицепиться к тебе. Не делай ничего, Тэхён. Ледяная ладонь ложится на лоб. — Что ты… — Похоже, ты даже не понял, каким гиблым делом занялся, когда взялся за Чонов. Правое дело на благо другим, м? Неужели ты не понимаешь, какую цепную реакцию вызвал? Мне жаль, Тэхён, кажется, в этом есть и моя вина. Я ведь так жаждал правосудия для Сонтэ, только правосудие для таких людей — не писаное правило. Таких надо уничтожать сразу. То, каким голосом говорит Чимин, как динамик искажает его привычный голос, как шумит окружающая его улица, всё в голове Кима перемешивается, a затем резко отделяется, остаётся лишь его голос. Ровный, чертовски спокойный. — Чимин? Что ты хочешь сделать? — Тэхён переходит на шёпот, его берёт мандраж. Новость о начальнике и связи с Чоном выбивает всю почву из-под ног. — Пока ничего, сейчас лучше не делать ничего. Скажи, насколько Хосок теперь в курсе твоих дел? И моих, судя по всему. — Всё, — на выдохе и как можно односложно силится ответить Ким, потому что связь с альфой заставляет проглотить все слова. На той стороне тишина, только назойливый сигнал светофора. — Вот как, — на удивление спокойно звучит голос Пака. — И ты не хотел мне об этом сообщить? — Не мог, бук-валь-но, — запинаясь, с остановкой по буквам. Чимина это озадачивает и очень сильно. Он удивлен такой странной дикцией Кима, словно того что-то удерживает. — Как это понимать? — М-м, — Тэхён раздраженно мычит, сцепляя губы, затем выдавливает с напряжением, — приказ! — Тебе приказали? — Чимин резко останавливается. Смотрит на проходящих мимо людей и не понимает ни черта. Что может настолько удерживать Ким Тэхёна? Мысли назойливым роем копошатся в голове, и одна из них вылетает вперед всех. — Истинный? Ты нашёл истинного?! Связанного с Чонами? Ты шутишь? — Мне посмеяться? — нервно отвечает Ким, потирая лоб до красной кожи. — Это оказалась очень неожиданная встреча! — М-да, всё чудеснее и чудеснее. Поэтому ты в последнее время такой странный, — поведение, внешний вид, всё теперь в голове омеги складывается в один цельный пазл. — Странно, почему меня еще не линчевали? Может быть, Хосок ничего не делает из-за Юнги? Не видит во мне прямой угрозы? Я ведь и не делал по сути ничего за всё это время. Чимин хохочет, качает головой и продолжает, пока Тэхён готов лезть на стену и кричать внутри себя, что Чонгук тоже в курсе и там далеко не Хосок решает. — Ладно, хуже уже не будет… — Ты серьезно? Подвешенным вверх ногами – это для тебя не самое худшее? — перебивает старший, наконец-то хоть что-то озвучив. — Мне терять нечего, Тэхён, — Ким закрывает на этих словах глаза и тяжело набирает воздуха в легкие. — Разберемся по мере поступлению проблем. Просто ничего не делай, я не смогу тебе помочь, если ты будешь и дальше лезть на рожон. — Чимин… — У меня было много времени подумать обо всем, так что прибереги исповедь для кого-нибудь другого. Я не ты, по головам не хожу, и, может, в этом моя проблема, но ты отчасти теперь фигурируешь в моей жизни, я просто хочу жить по совести, не более, — Чимин протяжно и устало вздыхает. — Посмотрим по ситуации, в этом дерьме я уже погряз. Что будет, то будет. Сонтэ — мой приоритет, был и останется. — Я услышал тебя, хорошо, — очень тихо отвечает старший омега и, прежде чем Чимин сбросит вызов, он задаёт всё еще волнующий его вопрос. — Скажи, ты ведь что-то сделал с компьютером Донгю? — А ты, несмотря на риски, отдал приказ. В голосе младшего сквозит улыбка, и тот отключает вызов. Тэхён опускается на корточки и двумя руками обхватывает голову. Весь диалог бьёт набатом, но ещё больше тревожит его первый вопрос. — Что, блять, происходит? — выплевывает горечь Ким и тянется за пачкой сигарет. Там лишь одна сигарета, а в последнее время он слишком сильно налегает на них. — Шеф! — в курилку залетает Донгю, застаёт странную картину. — Что с вами? — Дома проблемы, — бросает Ким, так и не обернувшись, сладко затягиваясь едким дымом. — Что такое? — Система реально чистая, всё в норме, — Тэхён на это лишь кивает и хмыкает, как же «чистая», но то, что говорит следом парень, заставляет его медленно подняться на ноги и развернуться к нему. — Господину Чону может не понравиться, что мы вызывали Чимина. — Да что ты говоришь, — ерничает омега и делает шаг к парню. — А ты рот на замке подержи хоть раз. Или насиженное место не дорого? Донгю делает шаг назад. — Думаю, об этом я могу не докладывать. — Какой молодец. А теперь проваливай отсюда, — цедит сквозь зубы Ким, и тот выходит, хлопнув дверью. Омега невидящим взглядом уставился на дверь. Он выбрал Чимина как холодное оружие против семьи Чон, но как бы это ни обернулось полным крахом, действия начальника сильно пошатнули его веру во всю операцию. Как бы они все теперь не пошли ко дну.

***

Ли Бенын только при первом шаге в этот ресторан ощущает всю атмосферу утонченной роскоши. Мягкий свет хрустальных люстр отражается в безупречно отполированных мраморных полах. Столики, накрытые белоснежными льняными скатертями, уставлены мягкими стульями цвета слоновой кости. В воздухе витает легкий аромат экзотических цветов, а тихая живая музыка создаёт расслабляющую и элегантную обстановку. Официанты в отглаженных фраках бесшумно скользят между столиками, готовые исполнить любой заказ. Альфа сразу же находит строгую фигуру Чона у самого дальнего столика возле панорамных окон. Хосок приветствует его доброжелательной улыбкой и мягко кивает. — Чем обязан, господин Чон? — зеркалит мужчина улыбку и присаживается напротив. — Ваши люди так тщательно меня проверили, что я уже засомневался, что еду на дружескую беседу. — В целях безопасности, всего лишь, — Чон пожимает плечами, отклоняется немного на спинку стула, укладывая локти на подлокотники и скрещивая пальцы на животе. — Как продвигаются ваши дела с продвижением в губернаторы? — О, я только начинаю, пока просто подготовка и подача заявления на участие, — Хосок уже сделал заказ: на аперитив у них разлито игристое вино и тарталетка с черной икрой и кремом из копченого лосося. Грех не угоститься. — Приятно, что вы интересуетесь. — Будете окончательно отходить от дел в службе? Неужели нашли себе достойную замену? — Чон тянется к бокалу и мягко салютует, приглашая сделать первый глоток. — Знаете, — Бенын смакует напиток, вино с тонким ароматом красных ягод и бриоши, — да, замена с перспективой есть, но поработать еще пока придется. Молодой, пытливый ум, нужно этот самородок отполировать и только потом отпускать в вольное плавание. — Подготовить ко всем подводным камням, это верно, — Хосок понимающе кивает, разглядывая оппонента внимательным взглядом. — Ну куда же без них, что в вашем деле, что в нашем, это вы верно подметили, господин Чон, — Ли откладывает бокал и немного расслабляется на своем месте. — Но право, хватит о делах, для чего вы хотели встретиться? Помнится, однажды я уже встречался с вашим отцом, но по делу с Паком, дело было мелочным, но он очень настаивал. Неужели и в этот раз то же самое? И почему же вы пригласили меня, а не Хонджина? Хосок не улыбается, смотрит пронзительными карими глазами на мужчину, разглядывая его пухлое лицо. — Этот вопрос давно интересует вас, не так ли? — медленно, с расстановкой проговаривает он. — Он интересует многих, — кивает альфа, — такая значимая фигура, и вдруг пропадает. Вся верхушка всполошилась, но, я заметил, вас приняли. Неплохая временная замена, вы хорошо держите позиции. — Было у кого научиться, — уголки губ Чона слегка изгибаются в улыбке, — не переживайте, отец скоро даст о себе знать. — Улыбка медленно исчезает с лица, а в глазах Бёнына зажигается неподдельный интерес и так же быстро гаснет со следующими произнесенными словами: — В этот раз вас никто не просил способствовать Паку, не расскажите, чем он вас так заинтересовал? — С чего бы вам делать такие выводы? Я в его отсрочке не играю никакой роли, — гладкий лоб Ли тут же морщится, он недоволен. — Правда? — Хосок с любопытством склоняет голову к правому плечу, всё ещё разглядывая лицо мужчины, а затем останавливается на его глазах. — А покушение на моего брата, разве вы не вместе планировали? — Я попрошу вас! Такие обвинения в мой адрес! — альфа краснеет от гнева, заводясь с полуоборота, хотя еще крепко держится на своем стуле. — Мистер Ли, едва ли. Мы оба знаем, где ложь, а где правда, — Хосок укладывает обе руки на стол, выпрямляясь в спине. — Поговорим начистоту? — Мне не о чем с вами разговаривать! — Думаете, на вас нет никакого материала? — Ли уже поднимается на ноги, когда мертвенно спокойный голос пришпоривает его к месту. — У вас на нас равноценно, почти. Только пока начнут разбирательство с нами, вас разнесут в пух и прах. Это система. Нерушимая. Вы всё же символ справедливости и силы. Правосудие, в конце концов. У вас будет куда громче и дольше. Мужчина поджимает губы и сжимает челюсти. Руки сжимаются в кулаки, гневный взгляд впивается в самодовольное лицо Чона, он не сразу, но опускается обратно на своё место. — Замечательно, — кивает Хосок и тянется к своему бокалу, отпивая небольшой глоток. — Что вам нужно, если дело не в Паке? — Отнюдь, дело и в нём тоже. Всё, что у него есть на моего отца, отдайте мне, и перекройте его бизнес навсегда. Все его точки, до единой, даже вашу самую любимую, — Хосок достаёт из внутреннего кармана пиджака телефон, кладёт на стол и пододвигает к мужчине. Экран зажигается, и уже по стоп-кадру Ли всё прекрасно понимает. Он бледнеет на глазах, его губы еле заметно, но трясутся. — Милый ребенок, не так ли? Кадр занятный. Ах да, о чём это я? — Хосок скалится, обнажая клыки. Ли резко отрывает взгляд от экрана и смотрит на него, покрываясь испариной. — Дайте ему небольшой срок, чтобы он смог потом выйти по условно-досрочному освобождению, но не сообщайте ему об этом. Пусть посидит в неведении, потяните время насколько это возможно. Он это вполне себе заслужил. Мужчина потеет, тянется за платком и прижимает к шее за ушами, смотря на Чона с широко открытыми глазами, полными ужаса. — Жаль вашу замену, наверняка он еще не подозревает, какой у него наставник. Что ж, — Хосок забирает телефон и убирает его в карман. Поднимается со своего места, поправляя за собой стул, и делает короткий поклон головой. — Приятно было встретиться. Кстати, счет оплачен, поэтому скоро принесут основное блюдо, там отменное филе веллингтон из мраморной говядины, я его обожаю. Отведайте. Хосок уходит, оставляя мужчину в одиночестве, под тем самым утончённым сводом дорогого ресторана, в котором он так мечтал побывать, с гниющим червём в груди.

***

Хосок возвращается в особняк уже ближе к вечеру и застаёт Сокджина в гостиной. — Они уже поужинали? — уточняет альфа. Сокджин останавливается с подносом в руках, осторожно поднимая взгляд на Чона. — Поужинал только господин. Ваш брат не спускался, Лиман сказал, чтобы его не беспокоили, — чётко рапортует Ким. Хосок вопросительно изгибает бровь, стягивает удушающий галстук и идёт к лестнице наверх. — Хорошо, принеси всё же ужин к нему в спальню, я буду там. Сокджин согласно кивает: «Будет сделано, господин Чон», а затем скрывается на кухне. Быстрые шаги отдаются эхом по коридорам. У дверей в спальню Чонгука Хосок избавляется и от пиджака, проходит в мрачную спальню, прикрывая за собой дверь. Свет погашен, постель пустая и даже не разобрана. Только дверь в ванную приоткрыта, оттуда тянется тёплый свет. Альфа сжимает в руках пиджак и осторожно стучится, но ответа не следует. Ни шума, ни всплеска воды не слышно. — Чонгук, ты там? — уточняет, и в груди вдруг нарастает странная тревога. — Чонгук? Ответа нет. Он влетает в душное помещение и замирает на месте, не веря собственным глазам. Здесь душно из-за пара, пол местами залит водой, ванна наполнена до краёв, пахнет не только влагой, но и табаком, кислым, неправильным. На темной тумбе у раковины чёртова пластина с ненавистными таблетками и табак в недокуренной самокрутке. Его обнаженный брат лежит в ванне, завалив голову к плечу. Хосок в это мгновение забывает обо всем, его сердце забывает, как биться, лишь скручивающая лихорадка во всем теле. Страх обуял его и вцепился в него мертвой хваткой. Он бежит к ванне, чуть не поскользнувшись, бросает пиджак на пол и подхватывает омегу на руки, вытаскивая из теплой воды. Опускается с ним на пол, держа на руках и трогает лицо, заправляет волосы, оглаживает порозовевшие щеки, целует в лихорадке шершавые губы. — Чонгук, нет! Чонгук! Ты слышишь меня?! Чонгук?! — ревет зверем, он еще на окраине своего сознания слышит стук в дверь, узнает Сокджина и зовет его, раздирая горло. — Сокджин! Сюда! Ким тут же залетает в спальню, на мгновение теряется, но видит раскрытую дверь в ванную. Оставляет поднос с шумом, что-то всё же из посуды падает и разбивается вдребезги. Залетает в душное помещение. Ему хватает доли секунды понять, что произошло. Он тут же подрывается к альфе. — Он не приходит в себя! — в глазах леденящий ужас, но Сокджин действует хладнокровно и быстро, хотя и у самого сердце сделало уже несколько раз кульбит, а живот скрутило спазмом. Он буквально выдирает мальчишку из рук Чона, наклоняет его вперед и, разжав челюсти, всовывает два пальца в рот, надавливая на корень языка, вызывая рвотный позыв. Чонгук дергается в их руках, давится, и его рвет на пол. Сокджин не отступает, давит снова с усилием, заставляя омегу раскрыть рот, и того вырывает во второй раз. Мальчишка надрывно хрипит, пытается вдохнуть, подавить позыв, но крепкие и отточенные движения не дают сопротивляться. Чонгук мертвой хваткой цепляется за руку Сокджина, его начинает трясти. — Воды! — командует Ким, и Хосок послушно, в лихорадке, с трясущимися руками, подрывается с пола, находит пустой стакан и наполняет его ледяной водой. Сокджин хватает стакан, проливает немного на Чонгука, но прижимает края к губам. — Пей! Ну же! — Ким сцепив зубы рычит. — Поддержите его за спину! Хосок падает обратно на пол, за спину брата и поддерживает, пока Сокджин пережимает нос упертому омеге, и тот с надрывным вздохом глотает воду. — Вот так, хорошо, — дрожащим голосом. Стакан отставляется в сторону, в мутных темных глазах Чонгука ни капли осознанности. Сокджин повторяет те же самые действия, вызывая рвоту, и Чонгука сгибает пополам, его трясет как осиновый лист. В его желудке нет остатков еды, лишь желчь и остатки еще не до конца переварившихся таблеток. Чонгук начинает дышать быстро, измученно. Его откидывают назад, и Хосок тут же окутывает его своим теплом, крепко сжимая в руках на груди, так, словно сейчас у него попытаются забрать мальчика. По его щекам текут слезы, Сокджин касается влажного лба Чона, убирая пряди назад. — Ему нужна капельница, физраствор, надо прочистить кровь, — Ким старается говорить как можно ровнее. Хосок быстро кивает и жестом указывает на брошенный пиджак. — Телефон там. Набери контакт «Ван», он наш доктор… Сокджин действует всё так же быстро, обтирает пальцы о рубашку, потому что сенсор не сразу слушается, и когда вызов завершается, они оба замирают в немом пережитом ужасе. Смотрят на сжавшийся комок Чонгука у груди Хосока и видят, как его грудь беспорядочно шевелится в неровном дыхании. — Зачем ты так… зачем? — голос альфы надламывается, помещение наполняется ароматом шоколада в попытке быть услышанным. — Чонгук… Сокджин отворачивается, ищет глазами полотенца, заглядывает в шкафчики и затем помогает укутать в них и отнести на постель. Хосок опускается следом, ложится и прижимает к себе безвольное тело брата. Жмется своим лбом к его лбу, гладит лицо, плечи, спину и старается успокоиться. Сокджин возвращается в ванную, наводит там порядок, одежда на нём практически вся промокла, а затем возвращается в спальню, зажигая хотя бы прикроватную лампу. — Я встречу доктора, если его опять начнет рвать, вот, — омега оставляет у кровати глубокую посуду, говорит как можно тише, но чтобы Хосок точно его услышал. — Спасибо… Спасибо, Сокджин… — шепчет альфа, поднимая покрасневшие глаза на омегу. Ким мягко кивает и выходит из спальни, оставляя их одних. — Чонгук, милый, — Хосок рассыпается, гладит большим пальцем щеку омеги, всматривается в прикрытые веки и слипшиеся ресницы. Зовет без устали, пока в груди набухает очередная волна горечи. — Мой мальчик, ну же, всё хорошо. Всё хорошо, слышишь? Что же мне сделать, чтобы тебе стало легче… Что? Шепчет без устали, прижимая к себе. Целует, целует, целует, отдает все тепло, что только есть, в надежде, что лед на его сердце когда-нибудь хоть немного оттает. Пока безвольное тело в его руках успокаивает своё дыхание, пока секунды тянутся как вечность, пока милое сердцу лицо не откроет глаза, Хосок не может спокойно вздохнуть и выдохнуть. Доктор на самом деле приезжает настолько быстро, насколько это возможно. Он устанавливает капельницу, не задавая лишних вопросов, обследует омегу с тщательностью, пока альфа грузной тенью горбится в кресле рядом. — Всё будет хорошо, господин Чон, вы проделали быструю работу с прочисткой желудка, это было правильно. Ему нужно отдохнуть и выспаться, будьте просто рядом. Хосок кивает, хриплым голосом благодарит, скрывая изнурённое лицо в ладонях. Ван уже тише обращается к Сокджину: — Приготовьте ему лёгкий, нежирный суп, пусть поест завтра, ближе к обеду. Только немного. Желудок будет раздражён, поэтому его может снова стошнить. Я останусь в гостевой комнате и буду периодически менять капельницу. Ким кивает, делает поклон, когда доктор выходит. — Сокджин, — зовёт тихо Хосок, и тот замирает уже почти на выходе. — Спасибо ещё раз, мне жаль, что тебе пришлось это увидеть. — Это не выйдет дальше этих стен, господин Чон, и… пожалуйста, правда. Я рад, что всё обошлось. Отдыхайте. Сокджин уже собирается выйти, когда видит в дверном проёме Суро. Омега держится за левую руку, сжимая её выше локтя, и смотрит прямо на постель сына. Ким проходит мимо, оставляя дверь открытой. Хосок переводит взгляд на старшего омегу. Между ними повисает свинцовая тишина. В глазах папы ничего, только тень задумчивости, сведённые тонкие брови и цепкий взгляд на тело сына в постели. — Будь ты проклят, Суро, — едко шипит Чон, поднимаясь на ноги и в несколько шагов преодолевает расстояние до двери, захлопывая её перед его носом.

***

Что-то тёплое и одновременно холодное касается его кожи, перекатывается по венам, вдоль руки, к плечу, шее и растворяется где-то во всем теле. Чонгук с трудом разлепляет тяжёлые веки, потолок перед глазами покачивается, правая рука болит, он немного шевелит ею, чувствуя дискомфорт в коже. Повернув голову, он видит катетер, вставленный в вену, и ладонь Хосока. Альфа лежит с другой стороны, у него под боком, протянув руку поверх его живота и бережно держит его руку чуть ниже. Так вот откуда тепло. Чонгук лениво моргает, поворачивает голову в сторону брата и видит, что тот спит. Измождённое лицо и тревожно дёргающиеся веки. Пошевелиться нет сил, желудок покалывает тупой болью. Он прикрывает веки, пока мир всё ещё качает его, и через какое-то время снова проваливается в сон. Он слышит тихий шепот где-то справа. Тепло под боком всё ещё греет, альфа греет его, напитывает как может, но с осторожностью. Боль в руке немного усиливается, и снова лёгкий холодок по венам. В этот раз открыть глаза не получается, он вновь проваливается в пустоту. Когда в следующий раз сознание прорывается наружу и пробуждается, Чонгук, приоткрыв глаза, видит, что в спальне светло. Хосок шевелится рядом с ним, касается лба, оглаживает лицо и касается шеи. Он наконец-то медленно переводит взгляд на него. Всё как всегда, его брат всегда рядом с ним, молчит, не осуждает вслух и ищет в глазах напротив ту самую панацею. Но у Чонгука нет ответа. Никогда его не находит, а Хосок просто остаётся рядом. — Хочешь воды? — шепчет альфа и приподнимается на одной руке, Чонгук лишь кивает. Пока тот отвлекается на кувшин, поднимаясь с постели, омега тянется к игле в вене, отдирает пластырь и вытаскивает катетер. — Чонгук! Нет! — Хосок отставляет стакан, через постель подрывается к младшему, а тот, покачиваясь, уже сидит на краю и безумным отливом черноты в глазах пришпоривает хёна к месту. — Уже всё в порядке, — хрипит Чонгук, капли крови выдавливаются из прокола, и он небрежно вытирает её остатками пластыря, быстро сгибая руку в локте. — Хотя бы до вечера… — Не хочу, я в порядке, — обрубает он старшего на полуслове. Хосок лишь на мгновение теряет самообладание, схватив брата за плечи, резко валит обратно на подушки, встречая всё в тех же родных глазах отторжение. — Да что с тобой такое?! Почему ты снова это делаешь?! — он дёргает младшего, припечатывая его между подушек, кричит уже от отчаяния, нависая над ним неподвижной глыбой. Чонгук упирается ему в плечи. — Отпусти… — выдавливает он сквозь зубы. — Если дело в терапии, давай её продолжим? Сухие губы Чонгука расплываются в улыбке, он сначала хихикает, затем заливисто смеётся, сжимает кулаки, продолжая упираться в плечи брата и смеётся хриплым, ослабевшим голосом. В голове режущей болью проносится искажение образа Суро, и Хосок резко разжимает руки, будто обжигается. Выпускает омегу из захвата, выпрямляется, всё ещё нависая над ним, и с ужасом прислушивается к его заливистому смеху. Он бьётся об толстый лёд. Ведь трещинки были, там ведь был просвет… Смех затихает, а сухие губы перестают улыбаться. Чонгук успокаивается, безвольно опускает руки вдоль своего тела, смотрит из-под опущенных ресниц. — Дело ведь не в терапии, мой дорогой хён, — хрипло отзывается омега. — Так расскажи мне, боже, скажи уже наконец-то, что не так? Как умеешь, но скажи! Чонгук с трудом, но приподнимается, опираясь руками в постель, они замирают лицом к лицу. — Я просто ошибся, — чётко, выделяя каждое слово. — Вчера немного переборщил. А ты выдумываешь и беспокоишься почём зря. Хосок захватывает лицо брата в ладони, вглядывается в глаза, ищет там хоть малую искру, но там спокойно и тихо. Он прижимается губами к уголку губ омеги, вдыхает через нос слабенький аромат аглии, жмётся лбом к его щеке, ведёт носом по ней. На кончиках пальцев искрится тепло альфы, Чонгук чувствует его. В груди концентрируется его омега, урчит от ласки, и он всё же немного поддаётся ей. Прикрывает глаза и судорожно вздыхает, Хосок слабо, но улыбается, прячась в тёмных волосах, прижимает к себе обнимая. Чонгук всё равно ничего не скажет, не облегчит больную голову от уймы вопросов. Поэтому Хосок старается утопить омегу в своём существе, подминая под себя ослабевший организм, пользуясь его слабостью. С появлением доктора в спальне омега категорически отказывается от капельницы, косится на суп, принесенный Сокджином, но принимает его и немного ест. Чонгук возвращается в постель и, прежде чем вновь провалиться в сон, шепчет тихое: «Спасибо». Сокджин его прекрасно слышит, потому что помогает уложиться на подушках. За тот небольшой срок, что он рядом с наследником, он успел понять: говорит он всегда сухо и по делу, а подобные вольности исключительны. В ответ на благодарность Сокджин позволяет себе мягкую улыбку, затем забирает всё лишнее и покидает спальню. А Хосок понимает: к сожалению, Чонгук только под легкими наркотиками становится более гибким, а то, что он вчера принял, еще даже не выветрилось из него. Теперь он вновь спит, укутавшись под толстым слоем одеяла. Чон остается рядом, жмется сзади как можно теснее. Чонгук не скажет, но тепло родного альфы всегда приносило ему небольшое, но облегчение.