Портрет Дракона

Сожги дотла боль, что душу скручивает спазмом.

В подреберье покалывает, ровно на вдохе и отдаёт резью. Редкая и мимолётная боль, но заставляет раскрыть глаза. Хосок сжимает пустую подушку, понимая, что в постели он один. За окном небо вбирает в себя остатки солнечного дня, часы немного перевалили за пять, силуэт Чонгука у окна заставляет облегченно выдохнуть. А ещё стоит странный запах, еле уловимый, терпкий. Альфа приподнимается с постели, осматривает пустую спальню, когда Чонгук разворачивается к нему у окна. — Сколько ты не спишь нормально? — Чонгук подходит к постели, Хосок потирает лицо и прикрывает глаза, в них словно песка насыпали. — Ты проспал гораздо дольше меня. — Я сплю, просто мало, — хрипит старший и слезает с кровати, тут же вглядываясь в брата. — Как самочувствие? У Чонгука немного расширены зрачки, и пахнет от него табаком, осуждение застревает на корне языка, альфа лишь ухмыляется. — Это просто сигарета, расслабься. Захотелось что-то, кстати, у тебя же и стащил, — Чонгук присаживается на край кровати и задирает голову на омегу. — Ты же бросил? — Вот поэтому и таскаю с собой, — ворчит недовольно и трет лицо двумя ладонями. — Проверка силы воли? — тонкие губы улыбаются. — Тебе бы привести себя в порядок. Чонгук обводит цепким взглядом фигуру альфы, его помятая одежда и небрежный внешний вид забавляют. — Сейчас этим и займусь, что за запах? — Хосок поворачивает голову в сторону двери. — М? — Чонгук выгибает шею и глубоко тянет носом воздух. — Не чувствую. Хосок косит на него взгляд, хмурится, задумчиво обводит взглядом и затем тянется ладонью к его лбу. Чонгук на этот жест прикрывает глаза. — Всё нормально, — словно ничего не было, и прошлым вечером Хосок не умирал от сковывающего страха. — Не делай так больше, пожалуйста, — просит тихо, хотя знает, что звучит по-глупому. Чонгук открывает глаза и долго смотрит в ответ. — Не буду, хён. Дурацкое обещание, которому он может верить или не верить. Хосок проводит ладонью по мягким темным волосам и наконец-то выходит из спальни, отправляясь в свою комнату, Чонгук же отправляется вниз, еще в комнате он из окна увидел бесцельное брожение старшего омеги по территории дома. Накинув куртку и переобувшись, он выходит за дверь. Суро он находит уже у скамейки, неподалеку голые деревья и высокий забор. — Пришёл в себя? — Суро оборачивается, когда слышит шаги позади себя. — Что ты здесь делаешь? — Чонгук слышит лай сторожевых собак и замечает движение у ворот. — Прогуливаюсь, нельзя? — Суро щурится, тоже реагируя на звуки. К ним уже спешит один из охранников, на регулируемом поводке один из псов. При виде Чонгука пёс пробегает вперед мужчины и, виляя хвостом, прогибается к земле, высунув язык из пасти. Младший омега опускает на него взгляд, тут же присаживаясь. Рука касается морды, и шершавый язык тут же вылизывает её, пока мокрый нос тычется в ладонь. — Там к Вам, господин Чон, — мужчина жестом головы указывает на ворота, где появляется уже знакомый силуэт. Гость останавливается, задрав голову, внимательно осматривая дом издалека. — Любопытно, — тихо протягивает Суро, слегка прищурившись. — Это его я видел у вашей квартиры? — Не знаю, тебе виднее, — небрежно бросает он в ответ. Чонгук даже мысли себе не позволил о том, что Чимин всё же приедет. Праздное любопытство играло на дне карих глаз, но не более того. Потрепав пса по голове, омега поднимается на ноги и направляется к воротам. Стаффорд дергается почти следом за ним, но послушно оседает рядом, стоит только мужчине усилить хватку на поводке. А Суро тут как тут, спешит следом за сыном. Чимин замечает их, немного напрягается, но кланяется, обращая особенное внимание на старшего омегу. Внимательные, темные глаза впиваются в черты лица Чимина, с какой-то жадностью изучая каждый его миллиметр. Паку самую малость некомфортно. — Добрый вечер, молодой человек, — Чимин видит, как Чонгук не сдерживается и закатывает глаза, выдыхая клубы пара. — Чимин, — кивает он, тут же быстро исправляясь, — Пак Чимин. — М-м, — тянет с улыбкой Суро, протягивая покрасневшую ладонь. Чимин тут же касается её и зачем-то снова кланяется. — Чон Суро, папа Чонгука. Он не говорил, что у него есть такой очаровательный знакомый. Хосок сказал, что вы еще и модель моего сына? — Ты приехал недавно, не было повода, — тут же отзывается Чонгук, касаясь их рук и перехватывая ладонь Чимина, крепко сжимая её своей. — И да, модель и очень хороший друг. Суро не прячет эмоции, вопросительно изгибает бровь, бросая взгляд то на одного, то на другого. — Извините, я без предупреждения, но Чонгук сказал, что я могу в любое время приехать, — Чимин чувствует себя странно и пока в природе этих чувств он не разобрался. Может быть, его немного взбудоражило определение «друг», а может быть, то, с каким ревностным жестом Чонгук его вдруг перетянул на свою сторону. — Ничего, — старший омега одаривает Чонгука долгим взглядом, — скажу, чтобы Сокджин накрывал стол. Будет повод наконец-то поужинать вместе. Суро уходит сразу же, а Чимин чувствует, как пальцы Чонгука сжимаются на его руке сильнее. — Непременно, — младший произносит это буквально сквозь зубы. Тянет его вдруг за собой, Чимин лишних вопросов не задаёт, тут воздух можно ножом резать. Они чуть ли не весь двор обходят, прежде чем останавливаются, Чимин только открывает рот, чтобы что-то сказать, как Чонгук становится совсем близко, тянет ещё немного за руку на себя, и прижимается губами к его губам. Поцелуй сухой, резкий, заставляет слегка подавиться воздухом. Младший другой рукой обхватывает его шею, зарываясь пальцами в волосы прямо под шапку, и Чимин размыкает губы, прикрыв глаза. Горячий язык ласкает, приятно, он делает ещё один шажок к Чону, обнимает за талию, отвечая на поцелуй. Мысли назойливо буравят, не дают расслабиться, но Чимин старается не выдавать собственного напряжения. Когда благосклонность Чонов закончится, что будет? Какой Чонгук, когда окажется в гневе? Ему же писан гнев? И эта неизвестность теперь будет постоянно терзать его. Почему же Хосок всё ещё ничего не рассказал брату? Пальцы на затылке усиливают хватку, оба шумно выдыхают и медленно разлепляют губы. Чонгук смотрит на него, задышав тяжелее. — Интересно, стало как-то даже легче, — дыхание у Чона горячее. — От поцелуя или от того, что папа ушел? Чонгук резко поднимает глаза и смотрит прямо на старшего. — От поцелуя. Чимин хмыкает, а Чонгук ухмыляется, отпускает руку старшего, обнимает за шею, затем вновь прижимается к губам, сразу же углубляя поцелуй. Старший обнимает его за талию, прижимаясь теснее. Неподалеку слышится лай, Чимин вздрагивает и отстраняется первым, когда рядом слышны чужие шаги, Чонгук же, наоборот, остаётся спокойным. — Ладно, идём в дом. В гостиной уже почти накрыт стол, Чимин украдкой поглядывает в сторону Сокджина, тот мягко улыбается ему в ответ, пока его помощник, другой омега, помогает с подачей еды. Хосок спускается к ним, когда уже они рассаживаются на свои места, альфа сначала удивленно натыкается взглядом на Чимина, затем садится во главе стола, напротив Суро. — Куда-то собираешься? — омега оценивает строгий костюм Чона. — Да, нужно по делам съездить. Чимин садится рядом с Чонгуком и тянется к стакану с водой. — Чимин? — старший омега, не стесняясь, разглядывает Пака. — Как ты познакомился с Чонгуком? — На выставке, — взгляд сначала цепляется за невозмутимый профиль младшего, у того отличается еда. Ему подали только суп. Оторвав взгляд от тарелки, он тут же переводит внимание на Суро. — Меня и нескольких ребят из труппы пригласил господин Чон. — О, у Чонгука несварение со вчерашнего дня, поэтому не обращай внимания, — Чон замечает всё до единой детали, а вот Чонгук совершенно не реагирует, пробуя наконец-то свой суп. — Вот как, из труппы? А чем ты занимаешься? — Выступаю в театре. — Как интересно, — тонкие брови Суро изгибаются. — Значит, искусство вас свело? — Да, — Чимин медленно кивает и улыбается. — Попробуй мясо, очень сочное, — старший омега облокачивается на спинку стула, касаясь тонкой ножки бокала, наполненного белым вином. — Сокджин у нас прекрасно готовит. — Да, конечно, — Чимин разрезает тонкую полоску мяса. У них всегда такая атмосфера или Чимин слишком на взводе? Нет, он-то как раз в норме, а вот среди членов семьи Чон явное напряжение. Он отчётливо слышит лайм, он будто лёгкой дымкой оседает поверх стола. — Очень вкусно. Суро улыбается, и Чимин понимает, чего не хватает в этом фарфоровом лице. Искренности. Всё натянуто, как оскомина набита. Манеры, речь, интонация – всё это как привычная цикличность, ни капли души. То, как он держит бокал, делает глоток, держит спину и смотрит непроницаемым взглядом. Грубое величие и ужасная отстраненность. — Ваш дом очень красивый, — Чимин прожёвывает и решается на развитие диалога. Такие люди любят, когда делаешь на чём-то дорогом акцент, а особенно если это «что-то» принадлежит им. — У него есть история? — Извините, — Чонгук внезапно откладывает ложку и быстро встает из-за стола, Хосок напрягается всем своим естеством, Чимин же взглядом преследует удаляющуюся спину Чонгука. — Видимо, ещё не оправился, — протягивает Суро. — А история у дома проста, — Чимин возвращает своё внимание к нему, — этот дом построил мой супруг, я спроектировал его, и он воплотил в жизнь. Подарил на нашу свадьбу, мы сразу же сюда въехали. — Вы архитектор? — Чимин изгибает брови. Он ничего толком не слышал о супруге Хонджина. — Да, обучался за границей, успел там оставить после себя два проекта: детский сад и приют для сирот, — Суро улыбается, видно, что ему льстит реакция Чимина и такое любопытство. — До брака я занимался архитектурой, было интересно создать что-то исключительно своё. Моё достояние и гордость. — Да, папа постарался на славу, — они не замечают, как возвращается Чонгук, заметно побледневший. Садится на своё место, отодвигая в сторону тарелку. — Здесь всё спроектировано им: мебель, украшения, посуда. Даже ковры. Достойное наследие, не так ли? На века. — На века, — тихо отзывается Суро, впивая свои черные очи в сына и делая большой глоток вина. Странная игра слов, Чимин шкурой ощущает дискомфорт, Хосок, видимо, полностью солидарен с ним, он тихо откашливается и впервые обращается к Чимину. — Кстати, о театре: рабочие не сильно мешают вашим репетициям? — Нет, всё в порядке, они уже приступили к отделке внутри, — Пак кивает Чону, сжимая в руке вилку, — они работают очень быстро и аккуратно. — Хосок тоже довольно неплох в этом, решил пойти по моим стопам, — Суро салютует бокалом в сторону альфы, — но ему ближе искусство и благотворительность. Не так прибыльно, как хотелось бы, но пока довольно удачно. Кстати, Чимин? — Да? — Пригласите меня на ваше выступление? — Моё приглашение Вам не нужно, семья Чон там всегда самые желанные гости. — Прекрасно, — Суро обнажает белоснежные зубы. — Чонгук, а ты будто воды в рот набрал? Чимин с легкой тревогой оглядывает младшего. — Папа, не донимай его, ты видишь, что ему нездоровится, — Хосок заступается, а Чимин никогда не думал, что за какие-то доли секунды можно уловить столько эмоций на утонченном лице. Суро точно передернуло, как бы он ни держался. На его лице проскользнуло откровенное отвращение, пренебрежение, а грудь тяжело поднялась от набранного воздуха в легкие, а затем уголки губ дернулись в снисходительной, натянутой ухмылке. — Ты интересуешься гостем, зачем мне встревать в разговор? — сухо отзывается Чонгук. — Поддержать разговор, — как-то слишком небрежно бросается словами старший омега. — Я впервые тебя застаю за ужином, хочу слышать и тебя. Твои впечатления о твоём друге. Хочу заметить, единственном за всю твою жизнь. Колкость застревает между ними. — О-о, — Чонгук тянет холодную улыбку, поворачивая голову к родителю. — Он изумительный друг. Других определений я и не подберу. Мне очень повезло с ним познакомиться. — А что ты думаешь, Чимин? — в глазах Суро зажигается странный огонек, когда он резко разрывает зрительный контакт с сыном и обращается к Паку. У Чимина в груди всё горит. Он ощущает. Дурацкая его привычка быть слишком наблюдательным. Здесь за столом ни капли теплоты, спокойствия. Здесь промозглый холод. Суро весь — сплошной холод, колкость и отвращение. Будто бы этого человека ничто не может радовать, там зияет прожорливая дыра, точно такая же, как и сейчас в его черных глазах. Так похожих на глаза Чонгука, только в Чонгуке есть нечто живое, еще не совсем пустое. Там бьется жизнь, она есть и в его омеге, такой разной, хоть и грубой, отстраненной. Чимину так горячо в груди, что хочется накричать на Суро, сбить всю ту спесь и горечь, что теперь оседает и на губах Чимина. — Я думаю, Чонгук — прекрасный человек, несмотря на тот изъян, с которым он отчаянно борется и по сей день, — голос Чимина звучал ровно, но взгляд потемнел от гнева. Суро сжал в руках ножку бокала. — Изъян, имя которому — собственный отец. Хвалить вашего сына должны Вы, а не я. Но раз уж Вы так настаиваете, я скажу. Он сложный, очень сложный; порой кажется хладнокровным, а если понадобится, то и грубым. Но доброты и заботы в нем не занимать, только проявляет он их не словами, а поступками. Вот его качества. Как жаль, что Вы не вложили в него элементарные чувства. Суро встает из-за стола, Хосок пораженно уставился на Чимина, а Чонгук молча смотрит перед собой. — Много ли ты знаешь? — холодно и по-грудному отзывается старший омега. — Мне и не нужно, если Чонгук считает нужным не делиться чем-то. Я Вас разозлил, господин Чон? — Чимин поднимается следом и делает ровный, быстрый поклон. — Извините, но Вы хотели услышать моё мнение, а я не имею привычки юлить. Мне достаточно того, что я увидел. — Я же сказал: он изумительный, — Чонгук поднимается на ноги, одаривая Суро ухмылкой. Хосок вдруг хрипло смеется, сжимает переносицу двумя пальцами. Суро резко переводит на него взгляд. — Да, в этом весь Чимин, он и меня осадил однажды. Выдохни, Суро, — альфа обращается к нему, не исправляясь теперь на обращение «папа», и омега хмуро сводит брови. — Ладно, судя по всему, ужин как обычно «удался». Я уезжаю скоро, — альфа поднимает взгляд на Пака, — собирайся, я отвезу тебя домой. — Хорошо, господин Чон, — Чимин кивает, всё еще стоя на своем месте и сжимая в кулаке полотенце. Суро ничего не говорит, даже не одаривает его взглядом, выходит из гостиной. Хосок аккуратно задвигает стул, смотрит на двух омег и выходит следом за Суро, оставляя их наедине. — Фу, у меня, кажется, давление подскочило от напряжения, — Чимин бросает полотенце на стул, хватается за лоб и с широко открытыми глазами уставился на Чонгука. — Прости, меня понесло вперед мыслей, это было невыносимо терпеть. Он ужасный! Боже, снова прости! Чимин шлепает себя по губам, сжимая рот, а глаза грозятся вообще вылезти из орбит. Чонгук же, наоборот, выглядит расслабленным с ухмылкой на губах. Он подходит к нему и отводит руку от рта. — Всё нормально, успокойся. — Ничего не нормально, — бормочет Чимин, всё еще ощущая дискомфорт в груди, касается её ладонью и тяжело выдыхает. — Правда, прости, я не хотел так испортить вечер… — Чимин? — Чонгук ловит взгляд старшего, — я сказал, всё нормально. Выдыхай. Чимин угукает, кивает и снова делает вдох и выдох. — А почему тебе плохо стало? — Несварение же, но мне уже лучше. Чимин вглядывается в лицо младшего, но, как обычно, ничего там не находит, ни капли смятения или растерянности, он абсолютно беспристрастен. Чимин соврёт, если скажет, что ему вовсе не трудно с Чонгуком. — Что? — младший слегка склоняет голову к левому плечу. — Ты так рассматриваешь меня, ищешь что-то? Чимин не сразу находит, что ответить. Опускает взгляд и медленно пожимает плечами, цепляясь взглядом за тарелку с нетронутым супом. — Не знаю, — спустя некоторое время молчания проговаривает Пак. — Вечер не удался, твой папа заставил меня понервничать. Знаешь, я не встречал таких людей, для меня всё это, — он разводит руками, — впервые и немного странно. И я, честно говоря, совершенно запутался в тебе. Ты вроде всё такой же, но каждый раз я не знаю, чего ожидать от тебя. Ты слишком снисходителен со мной за всё это время. А я же напортачил. Чонгук изгибает бровь, слегка щурится. В тёмных зрачках лишь отблеск яркого освещения, а бледное лицо точно не показатель, что он чувствует себя лучше. Сейчас он очень похож на вампира из книжек. — Ты хочешь что-то конкретное услышать? — голос у Чона тихий и ровный. — Нет, ничего не хочу, я просто пытаюсь понять, что происходит… — Хочешь знать, испытываю ли я раздражение, злость или досаду? — перебивает, и Чимин вдруг поджимает губы. — Нет, не испытываю. — Грусть? Какой-нибудь другой дискомфорт? — Дискомфорт? — Чонгук изгибает уголки губ и тянет руку к плечу старшего, сжимает его, и тот вдруг вздрагивает от крепкой хватки. — Ломота в теле, кажется, что каждая частичка тела горит. Но сейчас, — он разжимает пальцы и видит в карих зрачках тревогу, — ничего. Всё нормально, как я и сказал до этого. — И что ты делаешь, чтобы это прекратилось? — По-разному, — Чон пожимает плечами, улыбаясь шире. — Всего и не упомнить. — Чимин? — омега вздрагивает, резко переводит взгляд на появившегося из ниоткуда Хосока, уже при полном параде. — Поехали. Сейчас. Чимин снова смотрит на младшего, внимание Чонгука рассеивается, и он опускается на стул. — Иди, дорога не близкая, и я рад, что ты приехал. Аглия витает вокруг них, Чимин тянется к его лицу, бережно касаясь щеки. Почему сердце сжимает крепким жгутом? Тревога забивается где-то под кожей. Чонгук выглядит как обычно, но всё нутро вдруг будоражит. Чимин не может его понять, нащупать и вытащить наружу. Хосок не уходит, стоит словно скала в дверном проеме. — Чонгук? — Чимин проглатывает тяжелый комок в горле. Сандал пробивается сквозь мягкую кожу, и вот она — искорка. Омега Чонгука! И как он раньше не обращал внимания? Вопреки его особенности, немощи в выражении чувств, его омега слабым маячком пульсирует внутри. Хосок хмурится, прислушивается и буквально принюхивается. Сандал и еще какой-то совершенно незнакомый ему аромат, похожий на целый лес? Нет. Нечто другое, почти незаметное, будто фруктовое. — Иди, — ровным тоном отзывается младший. Касается его руки и убирает от лица, сжимая своей холодной ладонью. — Всё нормально. Чимин лишь кивает, делает один шаг, затем другой и вот уже уходит следом за Хосоком. Оборачивается, уже будучи за дверью. Он видит тонкий профиль Чонгука. Младший сидит, подперев подбородок рукой, и смотрит куда-то перед собой. Немного сгорбленный, бледный и абсолютно одинокий. Чимин с щемящим чувством отводит взгляд и поднимает его на спину мужчины. Они идут в сторону гаража, альфа садится уже в знакомый автомобиль, но на место водителя, Чимин же прячется с другой стороны, на заднем сиденье, пребывая в некой дымке. Он на автомате тянется за ремнем безопасности. Звучит щелчок, и спина прижимается к сиденью, пока они аккуратно выезжают во двор. Над головой черное небо, двор ярко освещен, а дом выглядит холодным изваянием. Лишь в трех окнах горит свет на первом этаже, в остальных же темно. Кроме последнего, в самом углу, там мерцает нечто слабое, почти неуловимое. Так, будто бы кто-то прошел с горящей лампадкой. Они выезжают за ворота, взгляд цепляется за охранников, их особенно много рассеяно по территории, Хосок тоже это замечает. Альфа выкручивает руль, бегло обследуя территорию, мягко давит на педаль газа и выезжает наружу. — Что-то не так, господин Чон, — бормочет Чимин, сжимая лямку ремня. — Не то слово, — отвечает альфа, выезжая на дорогу и оставляя позади них всё еще раскрытые ворота особняка. Чимин разворачивается назад, смотрит на дом, территорию и шныряющих туда-сюда охранников. — Возможно, это папа со своими спонтанными приказами, — отзывается альфа, поглядывая в переднее зеркало. — Особенно если он не в духе. А из-за стола он ушел взбешённым. — Извините, — буркнул Пак и сел прямо. — Извиняю, — Чон пожимает плечами и тихо хмыкает. — Устроил ты, конечно, представление. — Я не специально, извините, правда… — Брось, что случилось, то прошло. Иногда его нужно спускать с небес на землю, у тебя это получилось. Обычно это прерогатива Чонгука, так что я ожидал большего скандала. Хосок переключает передачу, поддавая газу, Чимин же заламывает пальцы. Всё же он чувствует вину, а еще неловкость. Подобное чувство уже было, когда альфа заходил к нему в тот день в спальню, и у них состоялся очень странный диалог, а еще из-за сцены в больнице. Неловкость покрывается корочкой, и деть себя буквально некуда. Ну и вишенка на торте — это осведомлённость Чона. «Почему он делает вид, что ничего не происходит?» — Чимин кусает губы, кидает беглый взгляд в зеркало, Хосок устало моргает и смотрит лишь на дорогу. — «Может, и правда, ради Юнги?» Но мысли теряются, когда автомобиль немного замедляется. — Что за? — Хосок кренится немного в сторону. Сначала смотрит в боковые зеркала, затем опускает стекло и быстро выглядывает в окно, оборачиваясь назад. Чимин резко разворачивается, чуть шею себе не свернув. Кусок горизонта и неба заполняется дымом, и виднеются еле заметные рыжие всполохи. Глаза наполняются ужасом. Машину дёргает, Чимин прижимается к сиденью, пока альфа делает резкий поворот и буквально вдавливает педаль в пол. Они несутся обратно к особняку, а на дне глаз вспыхивает отблеск происходящего. Особняк горит. Его половина второго этажа клубится едким, чёрным смогом, пока за другими несколькими окнами облизывается пламя. Они тормозят прямо на дороге, не заезжая на тропинку к воротам. Хосок пулей вылетает из салона, Чимин почти следом, но тормозит у капота, альфа же в нескольких шагах впереди. Они оба замирают на месте. Огонь разрастается, вспыхивает яркими языками, дым косит из стороны в сторону из-за лёгкого ветра. А у ворот, под руки, держат Суро. Старший омега с немым ужасом смотрит на горящий особняк, затем обессиленно падает на землю. Охрана рассеяна перед воротами, собаки лают, мечутся на коротких поводках, где-то среди них он замечает Сокджина с небольшой дорожной сумкой в руках и опущенной головой, он будто потерялся среди них. — Потушите! — Суро срывает голос от крика, дергается со своего места в попытке встать, но один из мужчин крепко придерживает его. — Ну же! Потушите это чёртово пламя! Он с отчаянием смотрит на охрану, на Лимана и только потом резко поворачивает голову в сторону. Чимин мечется взглядом и наконец-то находит Чонгука. Он стоит к ним боком, смотрит прямо на старшего омегу. Чимин делает небольшой шаг, приглядывается: они выглядят невредимыми, будто бы… Чимин ёжится, обхватывает себя за плечи, сжимаясь от осознания, и делает шаг назад. — Это ты! — Суро изо всех сил дёргает в сторону сына, но крепкая хватка не даёт и шагу ступить. — Ты это подстроил! Мелкий дьявол! ОТРОДЬЕ! ЗАЧЕМ?! Суро вопит, срывая голос до хрипоты, голос ломается, лицо искажает гримаса, а щеки заливают истеричные слезы с привкусом горечи. У Чимина сердце на мгновение замирает, ему дико, как же чуждо это все. Хосок же всё еще стоит на месте, так и не попытавшись приблизиться. Какофония звуков, Чимин никогда бы не подумал, что огонь можно слышать. Всё нутро обостряется в один щелчок, усиливая все чувства разом. — Твоё отродье, — Чонгук подходит к Суро, вставая почти лицом к лицу с ним. — Твоё. Суро рычит, дергается назад, всхлипывает и упирается в грудь альфы позади себя. Его трясет, в глазах, полных слез, слепой ужас. — Когда ты убивал своих детей, ты так не переживал, — у Чонгука такой ровный голос, что это режет слух. — Я хотел лишь вернуть тебе твой дар. Младший омега тянет руку, и Суро вбирает воздух в легкие с абсолютным презрением. Ледяные пальцы касаются его подбородка. — Удивительно, ты плачешь, — губы расплываются в улыбке. — Посмотри на себя, помнишь ту ночь, когда нас было трое в спальне? Помнишь, я вижу. Я так долго хотел показать тебе, каково это было. Суро кричит, просто кричит, смотря в лицо сыну. Этот крик выворачивает внутри всё, в нём звучит отчаянье. Неумение, бессилие, легкое узнавание и понимание в глазах, в голосе. Чонгук опускает руку и делает шаг назад. Он будто сковырнул что-то внутри Суро и выдернул наружу. Хосок наконец-то двигается. Огонь сжирает почти весь второй этаж и уже давно перебрался на первый, а Чимин смотрит и боится пошевелиться. Младший омега оборачивается к ним, и ему хватает лишь доли секунды, чтобы поймать шокированный взгляд Пака, прежде чем Хосок замахивается и ударяет брата по щеке наотмашь, со всей силой. — Не надо… — шепчет онемевшими губами Чимин. — Что ты делаешь?! — кричит альфа, едкий аромат корицы бьет по рецепторам, смешиваясь со всем окружающим, а Чимин находит в себе силы двинуться с места. — Это наш дом! Наш, Чонгук! Где отец?! Ты там его оставил?! Чонгука кренит в сторону, ладонь прижимается к щеке, охрана шевелится, но лишь по инстинкту, они пока ничего не делают. А черные омуты смотрят в ответ с усмешкой, у Хосока дрожь по рукам проходит, единственное желание — это сейчас выбить всю дурь из брата. Он был слишком снисходителен, слишком старался понять и разобраться, на то, что сейчас произошло, у него просто нет сил и трезвости. Чимин вихрем проносится мимо него, одергивает Чонгука, заводя его за спину, и задерживает дыхание, потому что от аромата ему сразу становится плохо. — Не надо! Вы даже не поняли ничего… Не надо! — у Чимина глаза блестят, сердце бьется в груди с такой силой, что становится невыносимо больно даже просто дышать. Он не переносит это насилие, а Хосок явно не собирался остановиться лишь на пощечине. Янтарь в глазах плавится, почти что заполняет собой карий цвет. И тут впервые уже действуют охранники. Где-то совсем вдалеке слышится сирена пожарных машин и скорой помощи. — Чимин, — Хосок скалится в улыбке, он точно не в себе от ярости, — одумайся. Тебе незачем его защищать. Поверь мне, незачем! — Лиман, — Чимин вздрагивает, когда слышит голос Чонгука позади себя и чувствует пальцы на ладони. Он оборачивается и быстро качает головой в отрицании, но младший вдруг совсем мягко улыбается, глядя на него. — Увези Чимина домой. Его родные будут беспокоиться. — Я не хочу! — Пак противится, когда верный прихвостень крепко удерживает его под руку и тянет за собой. — Лиман, живо! — приказывает, усиливая акцент на имени. Мужчина одним рывком поднимает Чимина с земли, словно пушинку. Тот барахтается, дергается, смотрит с протестом, пока его буквально не заталкивают в салон автомобиля. — Чонгук! — уже яростнее кричит старший, дергая за заблокированную дверную ручку. А Чон Чонгук просто смотрит на него через стекло. Улыбка медленно спадает с губ, а чернота глаз проглатывает внутрь себя. Чимин не может оторвать взгляда, пока бушующая стихия огромной махиной вырастает за его спиной. А затем пропадает из его поля зрения, становясь всё дальше, дальше, дальше. Он постепенно приходит в себя, головокружение проходит, а тяжелые удары сердца просто ускоряются от пережитого адреналина. Чимин пытается выровнять дыхание, косит взгляд на молчаливого мужчину, вновь оборачивается и видит лишь дым на фоне черного неба. Шок от увиденного и услышанного мертвым грузом оседает на его плечах, обрывки фраз крутятся в голове заезженной пластинкой. Голову разрывает от мыслей, догадок. Он прикрывает глаза и пытается выровнять дыхание, Лиман же молчит всю дорогу. В этот вечер он впервые сам обнимает Валенти, жмется к нему всем своим естеством, пока мужчина оторопев обнимает в ответ и гладит по волосам. Ему не задают вопросов, даже вышедший к ним Уджин молчит. Чимин вдыхает запах дедушки и жмурится с силой. Тепло, верность, покой – всё это заполняет его. Несмотря на то, что было в прошлом, его папа смог закрепить в Чимине именно эти правильные чувства, но он немного сбился, запутался в собственном кошмаре. Валенти целует его в висок, заглядывает в лицо и теребит щеку. Между ним и Чонгуком такая большая пропасть, что Чимин не дотягивается. Утонув в отзывчивости Валенти, он только сейчас понимает, как сильно режет ему сердце от мыслей о Чонгуке. Это не жалость вовсе и не то самое понимание и оправдание его поступков, это что-то другое. Это похоже на нежность, почти невесомую, осторожно подкрадывающуюся, но Чимин страшно боится этого чувства. Одинокая фигура омеги за столом со сгорбленной спиной тогда в доме и его же силуэт на другой стороне пропасти с пылающим небосводом за спиной, с гордо поднятой головой и темнотой в глазах. Всюду он один, словно неприкаянный. Ненужный. Лишний. Как белый шум.

***

Недели декабря пролетают очень быстро. Новость о сгоревшем особняке Чонов еще долго крутится в новостных лентах, а еще более шокирующим событием становится обнародованное интервью Чон Хосока об отце и его тяжелом состоянии здоровья. Верхушка оживает, словно муравейник: они ведь ничего не знали о главе семьи больше года, и все взгляды устремлены на первого наследника, но выбор оттягивается, возникают споры, сомнения, косые взгляды и осуждение. Резкое неприятие глав конгломерата, ведь им нужен конкретный ответ главы, и не важно, в каком виде. Хосок ощущает напряжение, сцепив зубы. Только после того как пожар был потушен и ему озвучили, что больше в доме никого не обнаружили, его слегка подкосило. Он смотрел на брата, и внутри всё переворачивалось. Чонгук так ничего и не ответил, не дал ему надежды, что отца в пожаре не было. Он испытывал его, в который раз. Наказывал. Его и Суро. Старший омега семейства увядал на глазах, событие его подкосило куда сильнее, чем альфу. Тот налегал на таблетки, бродил призраком по их квартире и каждый раз шарахался от Чонгука. Хосок лишь несколькими днями позже пытался понять то, что услышал между двумя омегами, но Чонгук, как всегда, молчал. Он проводил дни в своей мастерской, готовился к сдаче сессии и возвращался домой уже за полночь. Чонгук вел себя как обычно, а Хосок совсем позабыл о собственном состоянии и даже на мгновение позабыл о Юнги. Бету выписали, а он так и не виделся с ним после того инцидента. Как будто всё вокруг разом рухнуло на его плечи. Отец теперь лежал в больнице, под присмотром врачей, Чонгук вел какой-то только ему ведомый обет молчания, Суро изводил своим присутствием всех вокруг. Конгломерат же ждал вердикта и становления наследника, но у него на руках ничего не было, лишь переданные дела с застройками и развитием новых проектов. Кажется, что та грязь с подпольем осталась где-то в далеком прошлом, но рано было радоваться. У них всё еще весомое бельмо на глазу – это Пак Сонтэ и Ли Бёнхён. Отбелить честь семьи оказалось сложной задачей. Пока Хосок вел переговоры, терялся в залах заседаний и разъезжал по объектам, поддерживая деятельность, Чонгук делал своё дело из тени. Завершение года давалось им особенно тяжело, а СМИ, словно стервятники, кружили над ними, выкручивая новость за новостью с теориями, размышлениями и никому не нужными выводами. Хосок чувствовал себя зажатым в тиски. Один неверный вздох или слово может стоить ему провала. Поэтому он стоит в час ночи у двери, так и не решившись нажать на звонок. Голова самую малость мутная от выпитого виски, так, для храбрости, но судя по тому, что он тут стоит добрых пятнадцать минут и ничего не делает, напрашивается один вывод: капля уверенности не придала сил. Альфа собирается уже уйти, когда створки лифта открываются, и он видит Юнги. Бета выходит и замирает на месте, на нем простой спортивный костюм, куртка поверх, шапка и большой пакет продуктов. Они смотрят друг на друга, а Хосок с особой жадностью. Бета совсем поправился, наверняка на месте раны теперь остался шрам. — Давно тут стоишь? — хрипловатый голос Юнги вызывает в нём стаю приятных мурашек, ведь он так сильно скучал. — Давно, — кивает Чон. Юнги подходит к нему, слегка прищуривается и втягивает носом воздух. — Ещё и напился? — Немного, для уверенности. — И как? Хосок пожимает плечами, шумно выпуская воздух из лёгких. — Не очень, так и не смог позвонить. — Понятно, — кивает Мин и шумит ключами в кармане. — Пойдём, выглядишь ты действительно не очень, небось и сам за руль садился. — Угу, — мычит Чон, послушным хвостом следуя за бетой, еле улавливая от него запах духов. В квартире всё так же, как и запомнил в последний раз альфа. Только теперь пусто, Чимин остаётся у дедушек, о его присутствии напоминает лишь свежий, но слабый аромат сандала, смешавшийся с запахом одежды в коридоре. В зале, на столике стоит открытый ноутбук и внушительные пачки с бумагой, видимо, Юнги приступил к работе сразу же, как выписался, и что примечательно, из его издательства были самые лояльные статьи о семье Чон. И Хосок соврёт себе в первую очередь, если не скажет, что переживает об их общем секрете. Они оба прекрасно понимают, какое весомое оружие на руках у беты. Но пока тишина, лишь сухие выдержки конкретно и по делу о вставшем бизнесе Чонов. — Разогреть поесть? — в тоне Юнги всё же чувствуется сухость, он уходит на кухню, оставляя пакет на стуле. — Нет. — Кофе, чай? Крепкое предлагать не буду, — бета открывает верхний шкафчик, когда альфа подходит к нему сзади, обвивает талию руками и утыкается лицом в макушку, шумно потянув воздух носом. Юнги напрягается, но тёплый мандраж от прикосновения всё же трогает его, только повисшая ситуация между ними не даёт поддаться. Он тоже очень скучал, но не так это должно быть. Расцепив кольцо рук, он разворачивается к Чону и смотрит прямо в глаза. Хосок понимает, сначала опускает виноватый взгляд, затем вновь поднимает его на Мина, готовясь к тяжёлому разговору. — Как ты узнал об истинном? — В первый раз тогда на вечере в театре, куда Тэхён пришёл с братом, — с готовностью отвечает Хосок, но потом уже говорит тише. — Я был не уверен, но подтвердилось уже в клинике, когда пошло разбирательство над сиделкой папы Чимина. Юнги медленно кивает, отходит от Чона и занимается тем, что достает покупки из пакета, выкладывая всё на стол. — Относительно давно, времени достаточно прошло, — бормочет Мин. — Я не был с ним близок… — Но ты поставил ему метку! — Юнги срывается, самую малость повышая голос и с шумом ставя на стол консервную банку. Он тут же поджимает губы, не хотел же вспылить, он обещал себе не поддаваться эмоциям. — Да, поставил, — кивает Хосок на выдохе. — Мне нужен был контроль над ним, и ты прекрасно знаешь зачем, ты как никто другой это понимаешь. — Нет, не понимаю, — Юнги бросает пакет. — Объясни, потому что я правда не понимаю. Знаешь, Чимин вас пытался защитить, пытался до меня донести вашу природу, я вроде бы понял, но в то же время нихрена не понял. Представляю, какой для него будет шок, когда он узнает, кто твой истинный, еще и помеченный! Поэтому да, я нихрена теперь уже не понимаю, и что мне делать, тоже. Хотя, нет, вроде понимаю, у меня как бы один вариант! Юнги замолкает, прекращая говорить очень быстро и сбивчиво. Хосок обмирает на месте, проглотив комок в горле. — Отпустить тебя, а вы там уже сами разберетесь, притираться вам друг к другу или как! — Юнги, не надо… — Чон качает головой в отрицании. — Почему «не надо»? Я не понимаю! — Мин разводит руками. — Что мне делать-то? Твой гон и так выходил мне иногда боком, я не приспособлен физически это выносить! И что же делать? Сидеть дома и ждать, когда ты вернешься из недельной ебли с Тэхёном?! Каков охранительный почти тройничок. Да давайте вообще втроем соберемся! — Юнги… — пока бушует Мин, он делает небольшой шаг в его сторону, а тот в ответ несколько назад. — Нет, подожди, — бета тычет пальцем в Чона. — Скажи, как ты это видишь?! — Я всегда контролировал себя, всегда держался, Юнги! Несмотря ни на что. — Но теперь всё иначе, хватит закрывать глаза на очевидные вещи! Ты не всесильный! Я не панацея, я простой человек, что мне делать, когда ты сорвешься? — Юнги затихает, поджимает губы, уводит влажный взгляд. — Я, блять, с ума схожу от этих мыслей… Говорил тебе валить к черту тысячу раз, а ты всё крутился вокруг, зачем было всё это так запускать, говна ты кусок… — Потому что полюбил тебя, — Хосок кусает губы. Юнги от переполняющего негодования топает ногой, рычит и быстро разворачивается, уходя в гостиную подальше от этих слов, но Хосок быстро преодолевает расстояние между ними. Одним рывком сгребая в объятья и прижимая к себе со всей силой, не давая даже продохнуть. — Я не хочу, чтобы ты сдох! Идиот! — Юнги брыкается. — Чтобы вы оба сдохли из-за своей сраной природы! Я не хочу этого, но и отпускать тебя не хочу! Бесишь! Как же ты бесишь! Хосок закрывает глаза, жмурится, сдавливая Юнги и не давая тому вырваться. Он всё прекрасно понимает, такой день неизбежен, но как же эгоистично ему не хочется отпускать Юнги. Он чувствует себя жадным, вечно голодным в последнее время, чувства обостряются с каждым разом, и ему кажется, ещё немного, и он просто тронется умом, расщепившись. Юнги напрягается, когда видит, что в глазах Хосока вспыхивают янтарные прожилки альфы. — Не хочешь отпускать, не хочешь, чтобы я сдох, значит, ты останешься со мной, — чуть ли не рычит альфа. — Запрусь на семь замков, но не сорвусь к нему, а если буду подыхать, то рядом с тобой. Тебе жаль и Тэхёна? Прости, но так это не работает, к сожалению. Я люблю тебя, и ты никуда от меня не денешься! — Эгоист сраный! — Юнги бьет его в грудь ощутимо, но альфа даже не вздрагивает. — Да, эгоист, — Юнги сдаётся, против такой силы не попрёшь, но Хосок тут же касается его подбородка, утыкается собственным лбом в его и целует в кончик носа. — Называй меня как хочешь, но я вижу, что ты тоже неравнодушен ко мне и давно. Мы в полной заднице, но я тебя не отпущу, занеси это в свою голову как прописную истину, и ничего ты с этим не сделаешь, а вздумаешь сбежать, всё равно найду. — Звучит хреново, — Юнги хватает Хосока за кисть, сжимая её очень крепко. — Да, именно хреново, согласен, но как есть, — голос альфы смягчается, объятья немного разжимаются, и он утыкается носом в шею. — Я очень рад, что ты поправился, и прости, что я вернулся к тебе с такой плохой новостью, если бы я мог, то сделал бы что угодно, чтобы не обижать тебя. Хосок склоняет голову и ловит губы Юнги. Целует, отпечатывая свою власть, желание. Всё его естество урчит в сладостной неге, когда бета всё же отвечает и обнимает в ответ, словно это и есть его омега. Природа переворачивается, протестует, всё вверх дном, за что она так с ними и почему не отпускает? Он чувствует заветное облегчение, когда мягкие ладони касаются его лица, когда язык до жадности исследует его, когда дыхание спирает у обоих. Точка удовольствия вперемешку с тоской. Взаимность и принятие двух партнеров, казалось бы, вот она, высшая точка. Хосок рассыпается, дышит полной грудью, когда в его руках привычное податливое тело. Язык изучает каждый миллиметр, каждую родинку и крошечный, аккуратный шрам на бледной коже. Он чувствует покой и сладкое удовольствие ниже живота, его не скручивает животное желание, его ломает от этой самой отзывчивости, взаимности в чужом, горячем дыхании. Юнги отбрасывает тягучие мысли, растворяется в желании, позволяя себе обнажиться, и тут же тянется к надоедливому костюму, дышит через нос, вдыхая теплый шоколад, и как жаль, что его естество не реагирует должным образом. Ему лишь приятен этот запах, шоколад и горячая кожа альфы, пахнущая лёгким потом и жизнью. — Я люблю тебя, — до дрожи и желанной наполненности между ног. Юнги выламывает, он жмется к альфе, выгибаясь, пока сидит сверху на нём. Сам двигается с жадностью, зарываясь в тёмные пряди, оттягивает назад и дышит в губы. — Я тебя… тоже… очень люблю, — лихорадочно, под такт толчкам выдыхает во влажные губы. Эта связь не выглядит фальшивой, животной. Она мягкая, страстная, горячая и желанная. Им обоим предстоят ужасы выбора, но думать не хочется. Переплетая пальцы и ясно вглядываясь в глаза друг друга, под новым углом они медленно сгорали в темной гостиной, выстанывая взаимность.

***

— Какого хрена происходит? — Сонтэ шипит, чуть ли не слюной брызжет, когда его адвокат обрисовывает обстановку по его текущим делам. — Новые показания и подробности вашего бизнеса, и агентство уже закрыли, — мужчина кивает головой, сжимая пальцы в замок. — Боюсь, если так и дальше пойдет, все ваши базы прикроют. Ким Тэхён всё еще занимается вашим делом, плюс всплыли еще какие-то материалы от неизвестного источника. — Какой нахрен источник?! — рычит альфа, двигаясь немного вперед. — Я тебе вообще за что плачу?! — Господин Пак, я делаю всё, что возможно в такой ситуации. Доказательств слишком много, и это не даёт мне возможности прыгнуть выше головы! — Так. И сколько они хотят на меня повесить? — Сонтэ нервно трет щеку. — Пока до пятнадцати лет, но мистер Ким и прокурор требуют пожизненное. Но если Чоны пойдут на контакт, я смогу вырвать вам лет десять, и там не за горами выход по условно-досрочному. Пак нервно ухмыляется. — Из-за пожара и вскрывшегося тяжелого состояния господина Чона они вообще притихли, я пока не могу подступиться к Чон Хосоку, — продолжает адвокат. — Думаете, стоит пойти радикальными методами? Сонтэ тяжело переводит взгляд на мужчину, раздумывает. Он прекрасно понимает, что если сейчас подорвет репутацию семьи Чон, то ему тем более не стоит ждать помощи, но, с другой стороны, у него появилась плавающая, но защита от руководителя разведывательного отдела. Какое из зол выбрать? Риски есть с обеих сторон, а его бизнес рушится на глазах, скоро у него не останется ничего. Слышится звук электронного замка, и в комнату входит Ли. У Сонтэ сердце ёкает, уж кого-кого, но самого Ли он не ожидал здесь увидеть. Адвокат тут же встаёт со своего места, и, судя по приоткрытой двери, его без лишних слов выпроваживают на выход. Бёнын провожает того взглядом до тех пор, пока дверь не закрывается, затем проходит и садится на его место. Сонтэ с жадностью смотрит на мужчину по ту сторону стекла и нервничает как никогда. — Ты облажался, Пак, — бархатный тембр голоса сквозит раздражением. У альфы сердце заходится тревогой, руки предательски дрожат. Он нервно облизывает губы. — Господин начальник, я же обещал, что дам вам всё… — Мне некогда с тобой сопли разводить, — обрубает Ли. — Меня здесь вообще не должно быть, это в первый и последний раз. Сейчас наверху очень неспокойно, и один неверный шаг — полетит не только твоя голова. — Я не хочу отдуваться за вас всех! — Сонтэ сжимает края стола. — Вы все пользовались моим бизнесом на ура, а теперь прячете головы в песок, трусливые псы! Какого хрена?! — Закрой рот, — еле шевеля губами отвечает Ли, поджимая и без того тонкие губы. Пухлые щеки краснеют от нарастающего гнева. — Тебе не стоило изводить мальчика и так откровенно маячить перед Кимом! Я тебя предупреждал: не лезь на рожон! Ты вообще соображаешь, какая бомба замедленного действия сейчас заложена, жалкая ты крыса! — Чон угрожал вам? — Сонтэ мечется безумным взглядом по лицу мужчины, соображал он всегда быстро. — Этот сопляк приходил и к вам?! — Какой сопляк? Это ты Чон Хосока назвал сопляком? Побойся бога! — Сонтэ холодеет изнутри от произнесенных слов, он не верит в услышанное, у него путаются все мысли, там полный кавардак. — У него ничего нет на вас, начальник, клянусь! — Чёрту своему клянись! Я умываю руки, Пак, нравится тебе это или нет. Делай что хочешь с информацией, я найду и другие пути, но на этом мои полномочия всё. Я и так оттянул твои заседания, — Ли качает головой, поднимаясь на ноги и видит в глазах альфы немой крик. — У тебя в запасе еще пару месяцев, дальше сам. Бенын уходит, Сонтэ лихорадит, он подскакивает с места, бьет со всей силой по столу. Охрана за дверью реагирует молниеносно, Пак сдавленно мычит, пока его волокут обратно к камере, видит, как удаляется дверь, и чувствует, что земля уходит у него из-под ног. Он даже не осознал, какую цепочку событий запустил после убийства Сонха. Все проклятия в сердце альфы обрушиваются лишь на невинного пасынка, чье лицо теперь маячит в его худших снах, словно кость поперёк горла.

***

У Чимина нет волнения, ладони сухие, а тексты словно картинки с его помарками, одобренные улыбкой Марко. Это его стихи, до единого слова, знака и эмоции. Марко любил ставить не только сказочные или абстрактные выступления, затрагивая в них важные темы, ему не было чуждо и мистическое. С этим он работал впервые, рискнув выбрать эту пьесу для премьеры. Новый жанр, другая подача, больше костюмов, сложнее грим и много движений. Чимин соврёт, если не признается, что дико уставал после репетиций. Да и все ребята выматывались, а чем ближе премьера, тем яростнее и требовательнее становился Марко, выводя их игру до автоматизма, сумасшедшей синхронизации и сбивчивого дыхания, раздирающего лёгкие. Ведь эта история была посвящена любви между человеком и мистическим существом, в их случае — демоном. Чимин чувствует в этой истории иронию. Многие поначалу беспокоились дурацким клише, но Марко не желал делать из демона красавца с оттаявшим сердцем. Нет, партнёру Чимина приходится носить тяжелую одежду и сложный грим, и там не было счастливого конца, это была одна сплошная мука невинного и глупого человека, который проникся к демону теплотой и жалостью. В этой истории не было любви, понимания, лишь эгоизм, отчаянье и разбитое сердце. У Чимина стихи сами собой получились, в один из таких дней, когда его партнер Гаон, в роли демона, сидел на гриме, и к ним пришёл Чонгук и ещё двое ребят вместе с преподавателем. Они тогда впервые встретились с Чоном после пожара, но не обмолвились и словечком. Двое парней увлеклись эскизами для грима, а Чонгук сразу взялся за Гаона со словами: «Я уже вижу образ». Сел перед ним, развернув чемоданчик со всеми необходимыми красками, кистями и спонжами, углубляясь в процесс, нанося цвет за цветом. Его преподаватель и Марко старались не стоять над душой, но всячески крутились неподалеку, с любопытством разглядывая скрупулёзную работу студентов. А Чимин в этот момент сидел в коридоре, напротив раскрытых дверей, и просто смотрел, не отрываясь, на Чонгука и Гаона. Исписанные, зачеркнутые местами слова на бумагах, лежавших на коленях, Чимин в который раз выводил буквы. Смотрел, зачеркивал, писал новые, пока целостные предложения словно в шахматном порядке не обретали смысл. Чимин чувствовал в этой истории такую иронию, что становилось тошно. Если перенести, перевернуть наизнанку эту суть, можно перенести на множество жизней в их реальности. Стоит понимать не буквально. Как зрители отнесутся к этой пьесе? Поймут, осудят – всему есть место, или же там будет полный провал. Чимин смотрел на тонкий профиль Чонгука, на его сосредоточенное выражение лица, полный покой в чётких жестах художника. Он ужасно талантлив и прекрасен в своём искусстве. Чимин выглядит так же на сцене? Он так же одержим? Чонгук – в запахе красок, бумаге, масле, Чимин же – в скрипящей древесине, выстиранной ткани и пудре. Чонгук с испачканными, уставшими руками разворачивает Гаона к зеркалу спустя долгие часы. Марко и преподаватель с другими толпятся рядом. Лицо Гаона искажено алым ожогом, глубоким шрамом, от которого по лицу расползаются чёрные прожилки и прячутся где-то ниже шеи под одеждой. — Как это хорошо исполнено, — Марко с жадностью и любопытством разглядывает каждый мазок, его улыбка становится всё шире и шире. Он преисполнен этим великолепием, его радуют эскизы других ребят, он выбирает самые полюбившиеся для другой части актеров и чуть ли не пищит от восторга. Марко Ромеи в предвкушении, он уверен, эти стены содрогнутся в овациях. А Чимин завершает написание последней строчки. Глядит в зеркало и натыкается на Чонгука. Они просто встречаются взглядами, и Чимин думает в этот момент, что его собственная история под сердцем, так ревностно оберегаемая, должна будет выйти в свет в далёком будущем. Может быть, она тоже найдёт свой отклик? И может быть, даже в этих непроглядных тёмных глазах. Чимин первый обрывает зрительный контакт и уходит в сторону кабинета Марко, чтобы оставить стихи на столе. И вот он, Чимин, на сцене в роли человека с истерзанным сердцем, чернеющей душой. Под нарастающие звуки барабанов, струнной мелодии, где от каждой тональности сердце заходится, где его герою мучительно, страшно. Ведь демон желает его. Они двигаются в такт, под счёт в голове, будто единение, сложная работа, выбивающая сердце от волнения. Уродливое лицо маячит перед ним, убегать, сдирать горло в репликах, теряться в гаснувшем свете. — В этом лунном серебре, пташка бьется. Ищет путь в небесные врата, — клыки обнажаются, клацают перед лицом, а губы в сумасшедшем оскале. — Лишь эхо отбивают эти стены, не внемлет тебе твой Бог. Так отбрось свой страх, любви мне дай своей испить. Человек сбивается, множество теней опутывает его, как и звонкий хор голосов. — Вижу красоту ушедших дней твоих. О милый, — слова с бестелесной бумаги оживают, когда лицо демона нависает над уровнем груди запыхавшегося человека. — Связаны мы навек над этим багряным сводом. Слышишь, как разрушительно мое пламя? Когтистая лапа сжимает горло, тьма перемешивается с багровым. Эта история не со счастливым концом. Она разобьет многим романтикам сердца, скептики одобрительно съежатся, покачают головами и дадут свои оценки — от самых отвратительных до хвалебных. Человеку вообще свойственно искать свой смысл, копать там, где вроде бы и не нужно, находить другие оттенки и дарить свой смысл, завлекая других, подталкивая к рассуждениям. Чимин и его герой на сцене одни, под мертвым куполом тишины, с рассеянной тьмой и багровой землей под ногами, прохладная, окрашенная густой краской вода приятно холодит измученные голые стопы. — Он - дьявол, и любовь его – лишь голодное пламя. Теперь я вижу, — приподняв подбородок, взгляд цепляется за тьму в зале, голос хриплый, совсем ослабевший, почти на срыве. — В его улыбке оскал зверя, в сладостном шепоте обман. Моё счастье он растоптал. Я позабыл, что разочарован не в нём. Я разочарован в себе самом. Ведь это я подарил ему сердце, и его же развеял в прах. Мелодия нарастает, багровый цвет увядает, демон вырастает за его спиной, сжимая его в своей тьме, проглатывая без остатка и не давая несчастной душе спасительного перерождения. Гаон остаётся один, Чимин сбегает за кулисы в темноте, пока массовка выплескивается на сцену. — И в омуте грехов, утонешь ты, мой милый. А твою историю я развею прахом над этой бренною землей, ведь ты теперь в моих ладонях. Любовь моя. Демон смеется, свет гаснет, а музыка обрывается. Зрители еще лишь мгновение сидят в тишине, затем видят закрытый занавес. Чимин слышит первые хлопки, следом еще, по нарастающей. Зал взрывается овациями, затихая лишь на миг. Их театр впервые переполнен зрителями, билеты выкупались все три дня. Для их маленького мира в этих стенах это была оглушительная победа, в Марко разглядели творца, его необычную подачу и страсть к делу. Они оценили. Эйфория заполняет каждого актера, каждого помощника, участвующего в этой пьесе. Они прислушиваются к благодарности и отзывчивости зрителей. Чон Хосок со спонсорами получили отдачу сполна. Чимин измучен, он сидит в своей гримерке, упирается лбом в ладонь, закрывает глаза и старается выровнять дыхание. Если честно, то он устал. Эйфория немного поутихла, азарт умерен, в теле лишь судорожная усталость. После оваций, бесконечных букетов цветов, он нашел Юнги и дедушек уже за кулисами, в узком коридорчике. Они словно воришки пробрались туда, только чтобы поймать его и не донимать уже позже в гримерке. Юнги впервые был таким оживленным, делился впечатлениями, пока Валенти и Уджин смотрели на внука с такой вселенской гордостью, что сердце щемит. Чимин принимает объятья, он правда счастлив, он окутан теплом, триумфом, но непрошеная мысль закрадывается в его голову и уже не отпускает. Сидя теперь в гримерке за столом с закрытыми глазами, он ощущал в себе пухнущую боль, тоску. Он слышит, что в дверь тихо стучат, но губы не двигаются, нет сил даже на то, чтобы просто их приоткрыть. Непрошеный гость всё же заходит, осторожно, и Чимин чувствует. Аглия касается его рецепторов осторожно, он с трудом, но раскрывает глаза, поднимает голову и опускает руку. Чонгук смотрит на него с высоты своего роста, и в этих глазах он впервые видит тревогу, немое «Что случилось?», а холодная ладонь касается щеки. — Это глупо, — шепчет Чимин, глаза блестят, но слез нет. — Я подумал о папе, всегда мечтал, чтобы он побывал хоть на одном из моих выступлений. Ведь я благодаря ему оказался в этом месте. Я знаю, скорбь когда-нибудь пройдет, но сейчас мне кажется, что она бесконечная… Ты понимаешь? Но Чонгук не отвечает, смотрит на слипшиеся ресницы, на тонкие, заломанные брови. Вместо ответа он обнимает Чимина и прижимает его голову к своему животу, оставляя одну ладонь в волосах, сейчас они жесткие от лака и немного липкие. Чимин выдыхает, обнимает Чона за талию, и они остаются в таком положении какое-то время, пока там за дверью бушуют шаги, радостные голоса и смех. — Скорбь только будет нарастать, никогда не бывает сразу по-настоящему больно, — голос Чонгука звучит как нежный бархат. — Когда ты осознаешь, что человека нет рядом, когда не к кому больше прийти, всегда больнее после. Ты будешь скучать всё сильнее и сильнее, а потом боль утихнет, станет совсем тихо. Чимин медленно поднимает голову, смотрит на Чона, в черных зрачках выглядывает какая-то усталость. — Ты чувствовал подобное? — неуверенно спрашивает старший. — Ваш диалог… тогда у дома? — Моему брату тогда от роду было несколько дней, — у Чимина желудок скручивает от того, что сейчас так спокойно говорит Чонгук. — Мне нравилось смотреть на его дергающиеся ручки, ножки, на круглое и смешное лицо. В ту ночь что-то в голове щелкнуло, мой папа просто смотрел на меня, пока рядом задыхался младенец. Смотрел и смотрел, точно так же, как сейчас я смотрю на тебя, одной рукой он держал меня, а другой давил подушкой на смешное личико брата. Я же не сделал ничего и даже не рассказал о том, что случилось. Ты первый, кому я говорю об этом спустя столько лет. А инцидент у дома вышел немного из-под контроля, ни ты, ни Хосок не должны были это увидеть. Чимин впервые не находит что ответить, он просто пялится на Чонгука и лишь сильнее сжимает его рубашку на спине под пиджаком. Младший вдруг мягко улыбается уголками губ. — Я же сказал: теперь уже стало совсем тихо. Пак проглатывает комок в горле, утыкается лбом в его живот. Неловкая тишина не становится их камнем преткновения, Чонгук тут же нарушает её: — Мой преподаватель оценил твой портрет, так что я впервые сдам работу с первоначальным заданием. — Ты молодец, Чонгук, — Чимин поднимается на ноги, замирая лицом к лицу с младшим. — Ведь ты и правда очень талантлив, и ты справился. То, как ты загримировал Гаона и других ребят, — это правда очень здорово. И я так рад, что моё лицо помогло тебе преодолеть эту проблему. Чонгук смотрит в карие омуты и чувствует, как внутри что-то с истомой надрывается. Оно причиняет ему дискомфорт, будто царапина на коже воспалилась. Омега внутри него тревожится, а сам он не понимает, что это за новое ощущение. Он не может его изобразить. Боль внутри него отголоском маячит в отражении, а он просто стоит и смотрит в карие крапинки. Слышал ли он похвалу от кого-либо? Именно такую? Хосок не восхищался его работами, он видел в его картинах силу, возможность, золотую жилу. Он создал для него выставку, дал выйти наружу творчеству, но не более того. Всё желание Чонгука концентрируется на прикосновении, физическом. Вместо ответа или определения чувств, он касается губами мягкой щеки. От кожи Чимина пахнет пудрой, тональным средством и увлажняющим кремом, но даже это отдаёт теплом. — Отпразднуем этим вечером? Только ты и я? — горячее дыхание опаляет щеку, когда старший задаёт этот вопрос, и Чонгук медленно отходит назад. — Я буду ждать в доме, в квартире сейчас не лучшая атмосфера, — отвечает Чонгук. — Адрес помнишь? — Угу, — он кивает и мягко улыбается. — Поздравляю с победой, Чимин, — Чонгук отходит от него, бросает взгляд на зеркало. — Это было необычно. Ведь такие истории романтизируют, но Марко не оставил выбора зрителю. — Поверь, романтики найдут в ней свою изюминку. — Ну да, и то верно, — младший кивает с ухмылкой на губах.

***

Моргающая вывеска «Виниловый ковчег» на углу торгового района Сеула. Магазинчик, будто отшельник, притулился в самом дальнем углу, отгородившись от шумной суеты мегаполиса. Среди бетонных коробок и сверкающих витрин он казался крошечным островком другой реальности для самых отменных меломанов. «Ковчег» – это обычная одноэтажная лавка с приземистой крышей, выкрашенной в цвет морской волны. Фасад уже не раз перекрашивался, сейчас это глубокий зеленый, почти болотный цвет. Окна небольшие, но за ними горит теплый свет, позволяя увидеть, что внутри. Некоторые коробки с особенно старыми пластинками были закреплены по углам для эстетики, а давно не обновленный рисунок нотного стана почти облупился. Чимин отпирает скрипучую дверь, звучит привычный колокольчик над головой, уведомляя хозяина магазина о госте. Чхве Чанёль, которому передался магазинчик по наследству, реагирует не сразу, он качает головой в такт ритмичной мелодии, шелестящей с проигрывателя. Тонарм почти приближается к бумажной, слегка потертой круглой наклейке на пластинке. Пак подходит к прилавку, и Чанёль обращает на него внимание. Он омега, ему за тридцать, но влюблен он в музыку как ребенок. Выкрашенные в белый волосы растрепаны и кучерявы, а еще неизменные линзы: сегодня они у него голубые. Мужчина реагирует, узнает гостя и расплывается в широченной улыбке. — Джимми! — почему и когда этот омега стал так называть Чимина, он уже и не припомнит, вроде как причина оказалась проста: ему просто нравится звучание. — Какими судьбами? Тысячу лет тебя не видел! — Я столько не живу, — Чимин мягко улыбается и сжимает в руках теплую ладонь старшего омеги. — Привет, хён. Чхве и его «ковчег» в своё время были для Чимина спасительным местом, куда его однажды привел Со Канджун, а сам Чанёль впоследствии окончательно раскрыл талант к компьютерам. Ведь благодаря ему у него получилось тогда обчистить счета Пака. — Чую, ты по делу, — старший подмигивает. Он лавирует между прилавками, опуская жалюзи и приглушает свет, запирает дверь и меняет табличку на «Закрыто». — Там у тебя «чрево» взбрыкнуло, я видел, даже спрашивать не буду, как это у тебя получилось. Чанёль манит за собой жестом. Уже по привычному маршруту, в узкий коридорчик за прилавок, где множество пыльных коробок, некоторые всё еще запечатаны, некоторые так и стоят посреди кладовки в раскрытом виде. Омега с трудом, но отодвигает некоторые из них, открывая обзор на дверцу люка в полу. Они спускаются по скрипучей лестнице, стены в подвале всё такие же сухие с облупившейся краской, но зато в центре этой берлоги возвышается небольшой самодельный сервер. Сколько времени и сил убил на него Чимин, собранный буквально из «говна и палок». Тускло мерцающие индикаторы, усиленно работающие вентиляторы и монотонное жужжание блоков. На потертом временем столе покоится блок, и от него расползаются, словно змеи, толстые кабеля. Два монитора демонстрируют разнообразную картинку: обзор с камер, множество раскрытых командных строк и активности других компьютеров в сети. — Эта детка работает на износ, — кивает старший, пока Чимин садится в кресло. — Ой, это моё, — тот хватает пустую банку из-под колы и пустую пачку чипсов, — я тут пока ничего не трогал, только посмотрел. Столько всего, что я не сразу понял, чей комп ты взломал. Ты пожертвовал нашей крошкой ради этого? — Угу, — Чимин кивает, тянется к клавиатуре, быстро и сосредоточенно пробегая взглядом по экрану. — Мне повезло, я думал, что она начнёт сбоить. — Неа, работает как часики, — Чхве с шумом пододвигает стул и садится рядом. — Что искать будем? Там ещё пока качается информация. — Ну, наверняка, у него много интересного, — Чимин расширяет окно с камерой наблюдения. — Пока ничего не будем трогать, просто посмотрим, там тоже не дураки сидят, я так понял, Донгю будет периодически просматривать систему. — Донгю? Это его машина? — Угу, — Чимин сосредоточенно всматривается в экран и прикусывает нижнюю губу. — А ты сможешь поискать попозже информацию на Ли Бенына? Он руководитель этого отдела, — Чимин кивает на экран, поворачивая голову в сторону омеги. Тот забавно вытягивает губы в трубочку и указательным пальцем чешет уголок носа. — Могу, конечно, но я думал, тебя больше волнует отчим. — Волнует, но в последнее время дело пахнет неприятно, заседания оттягивают, и, похоже, как раз руководитель и замешан. Хочу понять почему. — Наверняка был в борделях Пака, — старший фыркает, а Чимин ведёт плечом, возвращая внимание к монитору. — Стал бы он из-за проституции так нервничать. — Тоже верно, — Чанёль пожимает плечами. — Всё очень плохо, Джимми? — Угу, — Чимин облокачивается на спинку кресла. — А может, я суну свой носик к Чонам? — стул скрипит под старшим, когда он наклоняется вперед и упирается локтями в колени. — Аккуратно. — Нет, — палец нервно отбивает глухой ритм по ноге, взгляд упирается в одну точку, а извилины в голове буквально шевелятся. — Пока нет. — Почему? — Они очень внимательные, — Чимин говорит странно тихо и медленно. — Хотя, их отец оказывается в больнице, Чон Хосок занят завоеванием места… — Чон Суро вообще не фигурирует в стране, только за границей, а его сын и вовсе неактивный, — заканчивает старший мысль за Паком, обращая внимание на хмурый профиль. — Что? Думаешь, этот Суро не так прост? — Он слишком эксцентричный и рассеянный, вообще незаинтересованное лицо, — бормочет младший. Чанёль изгибает брови в изумлении: — Чон Чонгук? — Они одна семья, — Чимин поворачивает голову к мужчине. — Они должны быть взаимосвязаны, но пока не могу сообразить как. Подчинённых всегда больше рядом с Хосоком, слушаются они и его, и брата. — Это естественно, — омега пожимает плечами. — Ты слишком вдумываешься, безопасность, конечно, высокая, комар носу не подточит, но даже у них могут быть прорехи. — Могут, — тянет Пак, и что-то всё же неприятно тянет внутри. — Но именно Хосок встречался на днях с Ли, надо сначала найти материал на него, а там уже посмотрим. — Думаешь, он всё же вытащит отчима из тюрьмы? Чимин тяжело набирает воздуха в легкие и затем шумно выдыхает: — Значит, я сяду во второй раз и уже надолго. — Эй, Джимми, — мужчина легко толкает парня в плечо. — Не вздумай делать глупости, этот урод заслуживает не быстрой смерти! Не бери грех на душу. Разберемся! — Угу, — в который раз он лишь согласно кивает. «Не бери грех на душу» — именно это ему и твердил всегда Чанёль, тюрьма – страшное место и всё такое. Чимину и в колонии было несладко, о том, что происходит в тюрьмах, он может лишь догадываться. И что там в тысячи раз хуже и страшнее, в этом он не сомневается, но ладони горят каждый раз, когда он представляет, как Сонтэ выпускают из-под стражи. Внутри начинает всё клокотать от несправедливости и страха.