Портрет Дракона

Искривлённый свет ложится тенью в зеркале,

плачет, содрогается теряя грацию.

А шепот растворяется и ложится на плечи страхом.

Страхом, призывающим к рассвету.

Уютный двухэтажный дом и тихо скрипнувшая половица на убранной веранде. Кресло пустует, столик пуст, и открывшаяся дверь, а за ней мягкий свет, рисующий полоску на полу. Манящая бездна в сладостной улыбке, что не хуже полусладкого вина. Он делает шаг в очередную неизвестность. На душе преданная червячком осторожность и много-много мыслей. Чимин с дрожащими пальцами осознает, что хочет здесь быть. Он хочет видеть Чонгука, хочет слушать его, хочет понимать. А о чём молчит Чонгук? Его чувства глухи, не отзывчивы. Его тело податливо, но не отдаёт должного тепла. Его слова равномерны, громче любого крика, но не живые. Его действия понятны, требовательны, четкие и в то же время мягкие. Узнав его тайну, Чимин присматривается, замечает то, что было скрыто от его глаз. И наконец – омега. Нутро не обманешь, Чимин цепляется за эту деталь, ощущает дрожь, что толчками расползается по телу. Это похоже на искажение, соприкосновение с плотным полем, опутывающим Чонгука. Чимин впервые ориентируется на свою природу, пробуждая свою дремлющую омегу, заставляя её превратиться в хищницу. В спальне Чонгука, в этот раз тепло, окна плотно закрыты, а запах масла и красок всё ещё балует рецепторы. Аглия повисает между ними плотным полотном, когда старший касается ладони Чонгука, ведет пальцами к запястьям, вверх по выпирающим венкам. Чон тут же ловит горячий импульс под кожей, быстро поворачивает голову к Паку и внимательным взглядом впивается в его лицо. — Что ты делаешь? — в голосе нет недовольства, там озадаченность. Они так и замирают посреди спальни. — Тебе неприятно? — встречный вопрос и ответный взгляд карих глаз. Он подходит совсем близко, всматривается в темные зрачки. Омега Чона слегка тревожится, пока носитель выглядит абсолютно спокойным, и Чимин не давит, замирает, всем естеством запоминает это мгновение. Всё зависит от ответа младшего в эту секунду. — Щекотно, — отвечает, опуская взгляд на пухлые губы. Воздух между ними тяжелеет, по рецепторам проскользнуло что-то еле-еле уловимое. Ягоды. Будто вкус леденца взрывается на языке разными вкусами. Чонгук шумно вдыхает через нос, разворачивается к старшему и вновь делает вдох. Это аромат лесных ягод – истинный аромат Чимина. Темные глаза мечутся по лицу, а его омега внутри урчит, тянется, и тогда в груди приятно вибрирует. — Твой запах, — Чонгук облизывается и любопытствует. — Он другой. Почему? Ты же должен был потерять его. — У меня нестабильный цикл течки, поэтому в её преддверии запах может вернуться, природа ещё на что-то надеется, ведь мой истинный всё ещё жив. Когда его не станет, этот запах пропадёт. — Как интересно, — Чонгук склоняется немного к старшему, замирает у его виска и дышит ровнее. — А что будет с тобой? — Моя репродуктивность прекратится, течка сойдёт на нет, и омега внутри меня медленно зачахнет. — Я спросил, что будет с тобой? — младший перехватывает руку Пака и возвращает взгляд к его лицу. Странная нотка власти проскальзывает в этом вопросе. — Кто знает, я могу заболеть или зажить как обычная бета, — Чимин пожимает плечами, а хватка на руке усиливается. Он чувствует, как сердцебиение немного ускоряется в чужой груди, почему-то вдруг хочется ухмыльнуться. Чонгук точно волнуется в этот миг, хотя внешне всё так же беспристрастен, если не считать той хмурой морщинки, что пролегла меж его бровей. — Но из-за своей травмы я слишком сильно прикипел к аромату папы, поэтому омега во мне всё ещё живёт. Мы с ней, однако, очень сильно хотим жить. — Значит, ты должен жить и дальше, — Чонгук как-то внезапно отпускает его, отходит к столу, где покоятся стопки картин, а одна из них запечатана в бумагу, похожую на пергамент. Чимин сжимает кулак, внимательно смотрит в спину Чона, концентрируясь лишь на нём. — Не сможешь без меня? Ну, — он видит, как младший убирает запакованную картину, — если вдруг я умру от болезни. Чонгук ведёт головой, упирается в стол бедром. — Тебе нельзя умирать, — бросает как можно небрежнее ответ и тянется к белой коробочке и стакану с кистями, ловко сменяя тему. — Я хочу порисовать. На тебе. Можно? Чимин пару раз моргает опешившим взглядом, не найдя сразу, что ответить. Чонгук подходит к нему с предметами в руках: — Я принесу закуски и выпить. — Пить буду я один? — старший изгибает бровь. — Нет, — тонкие губы изгибаются в улыбке. — Я понял, что ты пытаешься сделать, поэтому позволь показать. На тебе, — Чонгук взглядом указывает в район груди Пака. — Поэтому снимай футболку и садись на пол, я сейчас вернусь. Чонгук ногой поддевает стул, подтягивая его к краю ковра, ставит туда коробочку со стаканом, полным кистей, и выходит из спальни. Чимин понимает в который раз, что Чонгука таким способом не обхитрить, но его радует, что мальчишка не закрылся от него, а решил пойти навстречу. Какое-то лёгкое волнение одолевает его. Он опускается на ковёр, но не спешит снимать футболку. Чонгук возвращается к нему с бутылкой вина и подносом, наполненным крупным виноградом и сыром, он ставит это рядом с ними, включает привычное музыкальное сопровождение на ноутбуке и убавляет громкость, оставляя его на постели. — Это безопасная акварель, легко смоется, — младший омега тянется к коробке, раскрывая её и ставя прямо между ними. И Чимин наконец-то стягивает с себя футболку. Чонгук замечает, как немного, но тело старшего изменилось. Жизнь с дедушками пошла ему на пользу, а тяжелые тренировки в театре лишь вдохнули жизнь. Хороший и ровный цвет кожи, мягкие и в то же время изящные изгибы стали выделяться, там больше не было колючей худобы. — Ты выглядишь намного здоровее, чем раньше. Это приятно видеть. — Спасибо, — Чимин опускает взгляд, но выпрямляется в спине, укладывая руки на колени. — Расслабься, это дело не быстрое, я сам подлезу, как мне будет удобнее, это не проблема. — Под размеренный голос Чона и четкие движения рук, Чимин не сразу замечает, как в руках младшего появляется кремового цвета ткань. — Это чтобы ты не подглядывал. Не проблема? — Нет, — звучит тихо, а глаза уже связывают, надавливая тугим узлом на затылке. Чимин погружается во тьму, он слышит, как открывают бутылку и разливают напиток, затем ему в руку помещают бокал. — Ты нервничаешь? — голос Чонгука звучит где-то совсем близко, он чувствует аромат его духов. — Немного. Чимин облизывает губы, и младший тут же мягко надавливает на руку с бокалом и подносит к его губам. — Расслабься. Напиток кажется приторно сладким и кислым одновременно, а терпкость покалывает язык. Первое прикосновение прохладной краски к коже заставляет немного вздрогнуть. За движением кисти почти не уследить, Чимин прислушивается к ощущениям, чтобы хотя бы примерно представить, что там за образы, но тщетно. — Я слышал, что ты писал некоторые стихи для пьесы? — на фоне тихой мелодии голос Чонгука звучит довольно звонко, но это лишь кажется. — Угу, — Чимин чувствует, как мягкий ворс кисти скользит по впадинке на груди, вырисовывая дугу и движется в правую сторону. — Он иногда разрешает мне подобное. — А чем ты вдохновляешься? Чимин облизывает липкие губы, аккуратно отставляя бокал в сторону. — Обычно это просто образы в моей голове, слова сами собой ложатся на лист бумаги. Рифма там не обязательна, но и её придерживаться нужно. Это скорее как такт в музыке, ты попадаешь в ту или иную ноту и ведешь её дальше, переплетая с другими. — Звучит сложно, — слышится шорох, и Чонгук склоняется к нему в район груди, задерживаясь там кистью. — Не сложнее твоего искусства, — Чимин немного склоняет голову, так, словно бы он наклонился к младшему. — Я просто срисовываю, переношу увиденное на холст. — Срисовать нужно ещё уметь: смешать краски, нанести тот или иной мазок, уместить между собой цвета, отметить правильный угол тени – это всё не «просто». Ты не ценишь свой талант, ведь у тебя есть картина, не похожая ни на что. И я уверен, у тебя таких было много и есть, те, которые ты не покажешь никому, в которых частичка твоей души и чувств. Чимин чувствует теплое дыхание на коже, а кисть замирает на ней. — Душа и чувства? — Да, Чонгук, — старший немного расслабляет плечи. — У всего есть начало: музыка, что пишет композитор, книга, которую создаёт автор, стихи, сочинённые поэтом. Всё это имеет свою душу, свой вклад, что-то личное, что хотел бы донести человек до других. И даже ты, со своей особенностью, вложил нечто особенное в ту картину, но застрял на образе человека, это и выражает твои чувства в моменте. Это сложно, но возможно понять, а в твоём случае ещё не всё потеряно. — А что ты смог понять? — Пока только то, что в этом человеке на картине концентрируется твоя точка боли или же облегчения, — Чимин ведёт головой и слегка запрокидывает её, расслабляя позвонки. — Пока ты не осознаешь, кто это и чего он хочет, картина останется недосказанной. А ты всё так же и будешь возвращаться к одному и тому же. Из раза в раз. — Я просто её рисовал, каждый раз по-разному. — Почему ты начал её? Ты помнишь, о чём думал? — Чимин не уверен, что Чонгук ответит, потому что между ними повисает тишина. Сколько она длится? В этом молчании кажется будто вечность. Лишь звук мягкой мелодии, наполняющей спальню, даже дыхания Чона не слышно. Чувствует, как кисть медленно касается кожи на шее, и кожа реагирует моментально. Мурашки расползаются по шее, вдоль плеч и вниз по рукам. — Первая попытка была, когда я думал о моей семье. Тогда это был просто черный холст. Я чувствовал тяжесть во всем теле, и эта тяжесть теперь в плечах, руках и в районе солнечного сплетения. С каждым нарисованным объектом боль в теле постепенно пропадала, но она всё ещё не закончена, и я не знаю, продолжу ли её. Чимин понимает, что так не должно быть. — Чонгук, ты никогда не хотел выговориться? — старший неуверенно прикусывает губу. Не слишком ли это нагло — вот так спрашивать его об этом, будучи в таком теперь подвешенном состоянии? — У меня нет в этом потребности. Есть здесь и сейчас. Голос Чона звучит очень твердо и спокойно, скорее всего, он мог бы и пожать плечами на этих словах. Чимин не находит, что ответить, он лишь немного отклоняет голову в сторону, потому что Чонгук касается его подбородка и медленно направляет, касаясь кистью шеи за ухом. — Мои слова задели тебя? — Нет, — легко отзывается старший, а затем замирает, потому что чувствует у лица теплое дыхание с привкусом алкоголя. — Разомкни губы, — просит и прижимается своими губами к его, передавая откушенную ягоду винограда. Прикосновение отдаёт приятной вибрацией по всему телу, от их близости волоски встают дыбом, но Чимин не притягивает к себе, лишь облизывает губы и клянется, что кожей ощущает игривое настроение Чонгука, на его тонких губах точно ухмылка. Кисточка касается подбородка, Чимин невольно вздрагивает, сглатывает сладкий сок и сжимает челюсть, пока ворсинки ведут по мягкому очертанию выпирающего кадыка, вниз к яремной впадинке. — Словно два мира: один здесь, другой — на изнанке. — Прикосновение обрывается в районе солнечного сплетения, а затем на ребрах слева чувствуется влага. Чонгук касается этого ладонью и медленно ведет размазанным жестом вверх к груди. — Один мир я вижу собственными глазами, другой для меня не изведан. Чимин даже дышит реже, когда чувствует прикосновение щеки младшего к своей. — И я впервые ощущаю дискомфорт от мыслей, что могу ошибиться, ведь я могу сделать и тебе больно, — шепот Чонгука щекочет ухо и влажную кожу от краски. — Я не вижу граней, Чимин. Я рассчитываю свои действия, прикидываю последствия и просто действую. Я не посвящаю тебя в мою жизнь потому, что жалость и сочувствие – это первое, что пробуждается в людях, а затем, может быть, злость, отвращение. Мой брат тонет в жалости и сожалении. Мой папа — в отвращении, отец — в безразличии. А что будет в тебе, я пока не знаю. Узел на затылке слабеет, когда повязка снята с глаз. Чимин не спешит открывать глаза: всё вокруг, особенно яркое даже сквозь прикрытые веки, давит. — Запомни это ощущение, когда ты выходишь из тьмы на яркий свет. Так же я почувствовал себя, когда обратил внимание на тебя. Старший слышит, как рядом шевелится Чонгук, как что-то достает и возвращается к нему на ковер. — Открывай глаза постепенно. Побыв в темноте относительно недолго, веки всё равно открываются с трудом. Приходится быстро заморгать, коснуться глаз пальцами, немного потереть и наконец поднять взгляд. Перед ним, в руках Чона, небольшое квадратное зеркало. А в отражении первое, что бросается в глаза — это выведенное животное с белоснежной шерсткой. Краска мягкая, слегка подтекает от контакта с теплой кожей, но даже так четко прорисована мордочка лиса. Взгляд прищурен, хищный, словно у притаившегося зверя, с яркими кровавыми всполохами по кругу, будто языки пламени. Оттуда тянутся черные, кривые узоры на правую сторону, словно ветви прорываются вверх, к шее, где у заветной пахучей омежьей железы расцветает еще не раскрывшийся бутон, кажется, похожий на лилию. А под стать краске с огненной рыжиной, ведет полоска от подбородка вниз. Она будто делит голову лиса пополам, доходя почти до пупка. Чимин не помнит, чтобы чувствовал там прикосновение кисти. И наконец, та самая левая сторона, где было влажное прикосновение — там просто развод черной бесформенной кляксы, а одна из ладоней Чонгука как раз испачкана краской; она стекла от ладони вниз к кисти и там же засохла. — Яркий, страстный, хитрый хищник, окутанный мягкой белоснежной аурой. Вот что ты для меня. Всё очень просто, Чимин, я зацепился за тебя, пока выводил свой черный цвет. Я не опишу чувства, но показываю тебе цвета и образ твоего омеги. И ты не умрешь от потери своего истинного, твоя природа не такая слабая, как тебе кажется. Ты гораздо сильнее, и она тебе поддалась. Моя же немного другая, она отвернулась от меня, не дала мне истинного и возможности зачать новую жизнь, но я не люблю, когда что-то выходит из-под моего контроля. Поэтому, я её взял под контроль. Чимин смотрит в отражение прищуренных глаз лиса и затем медленно поднимает глаза на Чонгука. Тот в излюбленной привычке смотрит на него в ответ, слегка склонив голову набок. — Только здесь и сейчас, — отвечает старший, и Чон медленно кивает, а затем отставляет зеркало в сторону. — Что ты чувствуешь сейчас? — Отчаянье, — шепчет Чимин, а Чонгук легко изгибает одну бровь. — Поч… Младший не договаривает, замолкает на полуслове, потому что Чимин опускает лицо, горбится и утыкается в ладони. Всхлипов не слышно, значит, не плачет. Пак выглядит так, будто его накрыла непосильная усталость. Чонгук смотрит на него с нескрываемым любопытством, пододвигается ближе и немного наклоняется к нему, чтобы уткнуться лбом в его голову. Странный порыв, но это первое, что он захотел сделать. Чимин же отнимает руки от лица, но не разгибается. Этот жест такой невинный, странный и… теплый. Такого человека, как Чонгук, должно потрясти нечто сильное, особенное, чтобы там, внутри, всё разбилось вдребезги и родилось нечто иное. Но Чимин такого не знает и помочь не сможет, несмотря даже на эти мгновения, когда Чонгук вот так касается его или просто целует. Всё, что он может — это быть пока что рядом. Он уверен, омега Чона не врет, он просто пока глух к её метаниям. А сейчас она мечется в его клетке, откуда он её упорно не выпускает в такие моменты, пока ему это угодно. И Чимин прикипел к ним обоим, с горечью, но прикипел, и Чонгук прав: рано или поздно он сделает ему больно. Но в этот раз Пак не прячется, он ныряет туда с головой. Чимин тянет ладони к Чонгуку, приподнимает лицо и целует. — Спасибо за такую откровенность, — шепчет и утыкается лбом в его лоб. Чонгук тянет носом воздух от прикосновения и прикрывает глаза. Аглия сейчас особенно мягкая, цитрус раскрывается сладостью, а Чимин на эту метаморфозу лишь слабо улыбается.

***

Тэхён огибает очередную узкую улочку, идя вдоль покосившихся от старости стен и заборчиков. Взгляд с жадностью цепляется за любую табличку с адресом, а чутье подсказывает, что они уже совсем близко. В наушнике звучат голоса его напарников с коротким отчетом, было ли что-то найдено. В нос ударяет едкий запах влажной земли и отдаленные ароматы приготовленной пищи. Ноги несут дальше, в глубь улиц Курён-Дон. Это один из неблагополучных, бедных районов столицы в относительной близости от района Каннам. Здесь абсолютный контраст видов и достопримечательностей, граничащих лишь со старыми торговыми лавками, заброшенными крошечными магазинчиками и отелями с офисами. Где-то отдаленно слышен звук радио, телевизора и хриплые разговоры. Омега двигается быстро, виляет между поворотами и наконец-то находит закрытый гараж с потертой от времени цифрой «5» и рядом стоящий двухэтажный отель. Неоновая вывеска не работает, скрипит, покачиваясь, но сквозь грязные стеклянные двери виден свет. Тэхён отдаёт команду, чтобы все собрались в одной точке, окружив здание. Они действуют по четкой схеме, разбиваясь на команды. Тэхён проходит через главный вход вместе с двумя альфами. За комнатушкой, огороженной толстым стеклом, сидит мужчина и, при виде омеги, тут же поднимается с места, только сейчас замечая, что вечерние гости явно не расположены для увеселительной ночи в их стенах. Он дергается, порываясь выскочить наружу через заднюю дверь, когда Тэхён направляет на него ствол пистолета. — Стой на месте, здание окружено, — один из ребят уже пробегает за ним и хватает альфу, скрутив и прижав к стене. — Сколько сейчас здесь посетителей? — Пятеро… — хрипит мужчина. — Начинайте обыск, — Тэхён отдаёт команду в микрофон. — Никого не выпускать. Зловонный запах на этажах, обтертые обои и местами чернеющие от плесени углы. Старые двери в номера, едкая вонь табака, спиртного и потных тел. Пока они рассеянной массой, словно муравьи, разошлись в рассыпную, Тэхён выбирает нижние этажи, обходя каждый чертов номер. Такие места, как правило, лишь промежуточный пункт, сюда хороших клиентов не приводят, но по наводке они должны были здесь найти очередные жертвы проституции. Ким чувствует особенно неприятный запах, когда подходит к последней двери, рядом с ним один из членов команды осматривает другую половину. Они переглядываются, и парень толкает дверь. Лестница ведет вниз, оттуда разит вонью, будто из канализации и кислятиной, и множество других запахов, перемешанных между собой в тугой комок. К ним присоединяются еще три человека. Лестница бетонная, немного влажная от плотного воздуха, местами уже отбитая по краям. Яркий отсвет фонарей играет на стенах в хаотичном движении, пока они не оказываются посреди огромного подвального помещения. — Капитан, — скрипит звук в наушнике. — Вам нужно взглянуть на это… мы на втором этаже, комната «17». — Скоро буду, — сухо отзывается Тэхён, опуская напряженную руку с пистолетом. Под ярким светом фонариков они находят около восьми человек. Все омеги, они жмутся друг к другу, скопившись в углу помещения, за железными койками. У каждого на лице непонимание, страх и волнение. В разномастной одежде, при макияже и с удушающим запахом дешевых духов. — Выводите их, — как-то устало тянет Ким. Затем разворачивается и старается как можно скорее подняться наверх. Воздух нигде не лучше, стоит ужасная вонь, или это уже Тэхён слишком остро ощущает здешний воздух. Взгляд блуждает по толпе у открытых дверей, мимо выводят еще двух человек: альфу и бету. Они ядовито ругаются, дергаются, бросают беглый взгляд на Кима, но омега проходит мимо, отстранившись ближе к стене. Его команда расступается, а шаги вдруг становятся тяжелыми. В небольшой комнате по полу раскиданы темные матрасы, раздербанены покрывала, не стиранные черт знает сколько времени, и в самом углу, на одном из матрасов, в самый уголок забивается четверо детей. Им от силы лет семь, из-за их внешнего, потрепанного вида тяжело точно определить. Худые, с опухшими щеками от слез, жмутся загнанными зверьками и мечутся ошалелым взглядом. Дрожат, тихо пыхтят, друг друга обвивают лиловыми руками, где расцветают давние синяки и ссадины. Тэхён на мгновение замирает, смотрит на этот «клубок», отчетливо отделяя каждый детский взгляд, напитанный тихим ужасом. Один из мальчиков, выглядит он куда спокойнее других, впереди, словно прячет за своей хрупкой спиной, с другим оттенком в глазах. Звереныш, готовый вот-вот ринуться в бой, получал он точно больше других. В этом взгляде карих глазенок Тэхён замечает уже знакомый оттенок: жажду защитить. Кима будто откидывает во времени назад, точно такой же, только уже повзрослевший, приправленный яростью, в допросной. Ким медленно опускается на одно колено, достигнув одного уровня с детьми, плавно прячет оружие за спину и затем демонстрирует раскрытые ладони. Он смягчает голос, раскрываясь для напуганных зверьков. — Тише, мы не причиним вам вреда, — почти шепчет, плавно протягивая ладони. Мальчик, который защищает других, мечется взглядом по Киму. — Малыш, — Тэхён мягко улыбается, — клянусь, им и тебе ничего не грозит. Злые дяди сюда больше не придут. Они больше не причинят вам боли, я обещаю… «Обещаю…» - Киму неприятно самому от себя, но в этот раз он говорит искренне. Этому ужасу точно настал конец. — Они всегда приходят, когда маленькая стрелка на большой цифре 9, — голос мальчонки дрожит, взгляд бегом косится на часы над их головами. — Видишь, — Тэхён опускается на колени, упираясь в край грязного матраса, и ему так откровенно плевать сейчас на это. — Стрелка уже перевалила за большую цифру. Они не придут, я прикажу запереть это место. — Честно-честно? — у мальчика дрожат губы, распятые руки подрагивают, а другие быстро оглядываются друг на друга. — Честно, малыш, самое честное-пречестное, — Тэхён ощущает, как предательски глаза щиплет, но быстро справляется с этим уколом чувств. Ким тянет руки, и мальчик неуверенно, на самый короткий шажок, ступает к нему навстречу. Рука у ребенка мягкая, словно игрушечная, Тэхён касается его почти невесомо, прежде чем он вдруг льнет к нему всем своим тельцем, и дыхание у Кима спирает. Не от отвращения, а от щемящей боли внутри. Другие дети шевелятся, касаются одежды старшего омеги, будто бы принюхиваются, шепчут о том, что этот взрослый пахнет иначе. А их защитник вдруг превращается в один сплошной нерв и громко разрывается в плаче. Тэхён закрывает глаза и прижимает его к себе крепче, укачивая в объятьях, пока другие дети хаотично гладят его по спине, ногам и рукам, причитая с улыбками: — Хёну, всё хорошо, не плачь. Не плачь, братик. Тэхён улыбается сквозь гримасу странной боли внутри. — Теперь всё хорошо, Хёну. Давай уйдем отсюда, ладно? Мальчик быстро кивает, хватаясь за Кима как за спасительную соломинку. Дети облепляют его вокруг, когда он вместе с Хёну поднимается на ноги и движется на выход из комнаты. Медицинский персонал уже здесь, все омеги, они быстро находят подход к детям, успокаивая их своим присутствием, но Хёну мертвой хваткой уцепился в Тэхёна и не выпускает. — Капитан, мы тут всё сделаем, — тихо рапортует его подчиненный с твердым взглядом. Тэхён на какое-то мгновение замирает с ребенком на руках. — Полагаюсь на вас. — Да, капитан! Тэхён окидывает взглядом это гиблое место и уходит за остальными, пряча голову мальчика на своей груди, окутывая его спокойствием и приятным ароматом дыни. Хёну успокаивается и даже проваливается в дрему, всё еще цепко удерживая его в своих пальцах. Тэхёна гложет вина. Такая страшная и всепоглощающая, что всё тело сводит в судороге. Он точно испытывает свой персональный ад. Он обязан был раньше уничтожить Сонтэ. Раздавить его. Сейчас, с истерзанной виной, он укачивает на руках чужого ребенка и чувствует себя грязным, виновным, участником. Словно вся тяжесть от чувства несправедливости в глазах Чимина сковала его и душит, душит, душит. . Мальчик в его руках слегка шевелится, а пряный, незнакомый аромат в его волосах щекочет рецепторы. Тэхён пренебрегает своей щепетильностью к чистоте и порядку, он прижимается носом к темным волосам и думает, что этот мальчик гораздо старше семи лет, и он точно может стать альфой. Хорошим и сильным альфой, если справится со своим прошлым. Ким Тэхён впервые испытывает странные чувства, напоминающие инстинкт родителя: желание защитить, помочь и уберечь от этого страшного большого мира за этими стенами. Дети – это безусловная любовь. Это часть тебя, и самое страшное, что каким бы ты ни был родителем, он всецело твой, с такой разной, но слепой любовью. У Тэхёна внутри будто мир расщепляется. Его мысли, чувства — в сплошном хаосе. А когда они приезжают в больницу, Хёну с жадностью, криками и отчаянием в глазах не желает отпускать Тэхёна. — Я навещу тебя завтра, ладно, Хёну? — шепчет Ким, поглаживая по голове. — Доктор должен осмотреть тебя и твоих друзей, они накормят вас и устроят в мягкие кровати. Постарайся отдохнуть, чтобы я завтра смог прийти. — Ты точно придешь? — хрипит мальчик с невыплаканными океанами в глазах. — Обещаю, я приду к тебе. Мальчик поджимает губы, лицо влажное, перепачканное, но в глазах расцветает надежда. — Я буду ждать тебя! А у Тэхёна мир переворачивается.

***

Хосок замирает на месте, ладонь упирается в стену, а дыхание вдруг спирает, приходится принудительно заставить себя сделать вдох. Суро, идущий за ним по пятам, замирает, хмурится и косит на него взгляд. — Что такое? Альфа молчит, продохнуть не получается, перед глазами плывут темные круги, и он прикрывает глаза, чувствуя, как альфа внутри него начинает выть от дискомфорта. Он так ждал этого вечера, и сейчас всё идёт к чертям. Лиман, преданной тенью, уже тут как тут. — Господин? — он не смеет прикасаться к альфе, но на расстоянии чувствует странную метаморфозу в нём. Звонок в дверь оповещает их о прибывшем госте, первым активируется Суро. — Я открою! — Только выкинь что-нибудь, я задушу тебя собственными руками! — рычит сквозь сжатую челюсть Хосок, и Суро косится на него с ухмылкой. Чон рычит и подпирает плечом стену, делая наконец неровный вздох. — Доктора, господин Чон? — Нет! — альфа небрежно отталкивает Лимана и проклинает в сердцах всю эту ситуацию. Что-то происходит с истинным в данный момент, раз его так скрючило от боли в такой неподходящий момент. На пороге одиноким силуэтом с дурацким чемоданом стоит Юнги. И, честно признаться, бета очень сильно постарался перешагнуть через себя, чтобы оказаться здесь. Его не страшила мысль встречи с Суро, который во всей красе сейчас стоит перед ним, раскрыв двери в квартиру, его страшила сама мысль о переезде и эта самая дебильная жертвенность, чтобы оказаться рядом с Хосоком. Он злится сам на себя в это мгновение, осознавая, на какое же он дерьмо обрёк себя. Как же некомфортно. Но желание быть рядом с Чоном оказалось куда более сильным. Это ненормально, но что поделать. Он теперь стоит здесь с тяжелым чемоданом, и назад он не сдаст. — Мин Юнги? — Суро ощупывает произнесенное имя, с любопытством изучая бету перед собой. — Добрый вечер, — Юнги кланяется, всё еще держась за ручку чемодана, как за спасательную соломинку. Суро присматривается, отмечая первым делом внешность, затем одежду. Этот Мин выглядит неплохо, но недостаточно для старшего омеги, всё же он не играет важную роль для семьи. Хосок подходит к ним, берет бету за руку и заводит в квартиру. — Лиман, перенеси чемодан в нашу спальню. — Да, господин. Юнги в ответ крепко сжимает ладонь альфы и идет следом, сразу же подмечая его странное состояние. — Тебе нездоровится? — шепчет он, когда Хосок зачем-то заводит его в кабинет, усаживает дрожащими руками в кресло у стола и каким-то странным взглядом смотрит сверху. — Я сейчас подойду, будь здесь, хорошо? Юнги быстро кивает, Хосок буквально срывается с места, выскакивая за дверь. Он уходит в самую дальнюю ванную, расположенную в спальне Чонгука, запирается там и, почти не глядя, выискивает номер Кима. Звучат долгие гудки, первый вызов остается без ответа, тремор в конечностях становится более ощутимым, а в груди щемит до спертого дыхания. — Что с тобой произошло?! — звонок наконец пробивается, и омега отвечает на вызов. Он чуть ли не кричит в телефон. Ему необходимо хотя бы просто услышать голос омеги, и его отпустит, должно по крайней мере. — Я на задании был, что тебе нужно? — голос Тэхёна звучит приглушенно, устало. — Что с тобой случилось, что меня здесь выворачивает наизнанку? — шипит Чон, упираясь рукой в раковину и прикрывая глаза. Спазмы в теле слабеют, в груди тяжесть немного отпускает. — Эмоциональное потрясение — это так обычно называют, — холодно отзывается Ким, слышно, как тот несколько раз чиркает зажигалкой. — Эмоциональное потрясение, — повторяет как дурак Хосок. — Замечательно. — Сильно задело? — после затяжки интересуется Ким. — Мне тоже было некомфортно, пока ты кайфовал с Юнги на днях. Но я тебя не беспокоил. Мог бы и перетерпеть. — Это разные вещи, — цедит сквозь зубы Чон. — Было ощущение, что ты там чуть ли не подыхаешь! Тэхён ничего не отвечает, его и правда сильно измучила ситуация с детьми, еще и истерика Хёну в больнице, ему будто бы сердце наживую выдирали, он и сам не ожидал, что его это так сильно заденет и скажется на альфе. — И ты, — Хосок нервно облизывает губы, — чувствуешь, когда я с ним? Тэхён вдруг надломлено смеется. — Да. Но подавители и успокоительные очень выручают в последнее время, так что развлекайся, дорогой. Тэхён завершает вызов ядовитым «дорогой». Хосок тяжело выдыхает, прикрыв глаза. Мышцы наливаются свинцом, и почему он не вспомнил о подавителях, это ведь неплохой выход. Или очередная попытка избежать проблем?

***

Чимин не помнит тот момент, когда уснул. Ему было жаль смывать рисунок, Чонгук на это лишь фыркнул: «Нарисую еще сотни раз, если нужно», и утащил в душ. Кажется, это была их первая и особенная близость, не считая того вечера перед заседанием. Так много всего произошло за эти два месяца, голова была затуманена всем и сразу. Но разморенный под теплым душем, под умелыми руками, он в очередной раз сдался. В этот раз Чонгук был странным, немного резким и оттого не менее страстным. Чимин бессовестно упивался этим жаром, с удовольствием задыхаясь у его губ с ухмылкой, ощущая себя вдруг до одурения желанным. После душа у него даже получилось уговорить Чонгука посмотреть что-нибудь отвлекающее, младший лишь скептически изогнул бровь, но послушно лег рядом, упираясь взглядом в мерцающий монитор ноутбука на коленях Чимина. Где-то в этот момент он и провалился в сон. Потянувшись в постели, замечает, что он один. На часах раннее утро, а Чонгук, как обычно, уже бодрствует. Он поднимается с постели, ощущая легкий дискомфорт в спине и тяжесть в ногах. Натянув джинсы и футболку, он выходит из спальни и идет на звук, доносящийся из кухни. Чонгук стоит у микроволновой печи и смотрит в окно. Только что пробудившиеся лучи солнца расползаются по помещению, расслабленный, задумчивый, он стоит совсем один, упирается руками в края столешницы и о чём-то своем думает, разглядывая пустую дорогу. Чимин только сейчас замечает, что на столе разложена посуда и уже дымится заваренный чай. Щелчок, и микроволновка затихает. Чонгук достаёт оттуда тарелку с круассанами и, разворачиваясь к столу, встречается взглядом с Чимином. — Доброе утро, — голос у младшего немного хрипловат, значит, относительно недавно он проснулся. — Доброе, — Чимин проходит к столу, внимательно рассматривая младшего и следя за каждым его плавным жестом. — Завтрак от Чон Чонгука — приятная неожиданность. — Вот думаю, что зря готовился, — Чонгук прищуривается. — Не думал, что ты выберешь такую сопливую мелодраму и бросишь меня одного. — «Привидение» — классика, и это не просто сопливая мелодрама, — фыркает старший. — Мог бы и выключить. — Но мне было интересно, — Чон пожимает плечом, касаясь ворота халата, после чего садится за стол и кивком указывает Паку сесть рядом. — На какие-то мысли подтолкнуло? — Чимин поворачивается лицом к омеге, внимательно разглядывая его черты лица, усаживаясь рядом. Заваренный чай пахнет приятно — клубникой и сливками. — Кажется, я видел подобное, — младший опускает веки. — Один знакомый был влюблен в омегу так сильно, что не замечал ничего и никого вокруг. А я видел их любовь и её последствия. Но для меня эта любовь оказалась уродством, я её не понял. Но в фильме она была другой. Чонгук открывает глаза, а у Чимина от волнения мурашки по телу бегут. — Я тебе не смогу это объяснить, — отвечает Чимин, когда Чон смотрит на него. — Такова жизнь и чувства людей, они все разные. А где теперь тот омега? — Он ушел. Когда понадобилась помощь его альфе, он не явился в виде призрака, — Чонгук фыркает и странно ухмыляется. — Так что сказка остаётся мыльной мелодрамой, но красивой. Мне понравилось. Они завтракают в тишине. Чимин не спешит проводить параллель истории с ситуацией любовника его отца, он вообще старается об этом не думать. Чонгук не поддаётся, не смягчается и прошлое не открывает. А этого и глупо было бы ожидать. Младший избегает упоминаний о своей семье, он лишь говорит о настоящем, о самом Чимине. Единственное откровение, которое между ними было, — это упоминание о Суро, дальше Чон не пускает. И он сдаётся. На самом деле сейчас его в особенности беспокоит Хосок и его действия, и на мгновение Чимин чувствует себя гадко. Он отставляет откушенный круассан и смотрит перед собой. Сейчас, лишь на короткое мгновение, он понимает позицию Тэхёна. Никогда бы не подумал, что примерит на себя это уродство. Ведь если Хосок разрушит его шаткий мир, он не побрезгует. Чимин не скривится в душевных метаниях, он нанесет удар в ответ, нанеся вред и Чонгуку тоже. Пак чувствует прикосновение к ноге, выше колена, медленно опускает взгляд на ладонь младшего и только затем поднимает взгляд на него. Тот смотрит с немым вопросом в глазах, а Чимину ответить нечего. Осознание бьет по вискам: он не промолчит в этот раз, если Сонтэ в который раз избежит наказания. А еще есть Юнги. Чимина пробирает холод, он моргает и смотрит в темные очи перед собой — вот что значит быть одержимым. Сонтэ остаётся его вечным проклятием. — Выглядишь так, будто готов убить в эту секунду, — голос Чона прорывается будто из-под воды, и Чимин моргает, сбрасывая с себя минутное помешательство. — Вспомнил об отчиме и отложенном заседании, — Чимин вбрасывает эти слова, словно нечто грязное, неприятное, что обжигало его легкие, и что так давно хотелось произнести вслух. Младший изгибает бровь, опускает чашку на блюдце и сильнее сжимает ногу старшего, словно успокаивает, или Чимину кажется? — Что тебя беспокоит? — он склоняется немного ближе, внимательно вглядываясь в карие омуты, точно жаждущие возмездия прямо сейчас. Чимин бы сказал, что его беспокоит Хосок и его встреча с Ли, но это будет как минимум очень глупо. — Что он снова отделается от правосудия, — звучит даже для себя странно и глупо. Чимину вдруг хочется рассмеяться от слова «правосудие». — Тебе не сообщили? — Чонгук говорит с какой-то ленцой, его уголки губ вдруг расплываются в улыбке. — Его бизнес крошится на глазах. Пока он там сидит и ждет, его империя рассыпается, а те, кто был связан с ним, отвернулись. Представь, он сидит там в одиночестве и сходит с ума. Каждый день ему приходит новость о том, сколь многого он лишился. Ты переживаешь зря. — Не зря, этого мало, — сухо отзывается старший. — Этот таракан выживет и после. Чонгук медленно склоняет голову, опускает взгляд на колени старшего, и на его лбу пролегает морщинка задумчивости. Чимин смотрит на него с маниакальной жадностью. Губы вдруг сушит, он с трудом проглатывает комок в горле. — Ты хочешь его смерти, — Чонгук не спрашивает, а у старшего мурашки вдоль позвонков. — Но что ты можешь? — Возможности человека безграничны, особенно если его вогнать в стресс, — проговаривает старший омега. Чонгук поднимает взгляд, мечется по его лицу, замечая в мягком оттенке зрачков тьму. — Тебя накажет это самое правосудие, — тихо отзывается Чон. — Плевать. Мне есть чем ударить, Чонгук, — отзывается Чимин, видя уникальную метаморфозу на лице младшего. Тот улыбается так широко, как никогда, слегка откидывает голову и смеется так бархатно, как никогда. Словно он искренне радуется его словам. Он видит его таким впервые. Это выглядит прекрасно? — Я буду рядом, чтобы ты ударил, со всей силой, Чимин, — младший перестает смеяться и мягко склоняется к нему, замирая в паре миллиметров от его губ. — Я помогу тебе уничтожить этого таракана. Обещаю. Чимин тянет носом воздух, его пробирает дрожь, у него даже слегка кружится голова от странной эйфории. Запретная капля кровожадности скрутила его внутренности, и вдруг стало так легко. Он обхватывает лицо младшего ладонями, целует со странным, голодным желанием. Поднимается со своего места, напирает, заставляет Чонгука развернуться к нему, раздвинуть ноги и обнять за талию, чтобы подпустить к себе ближе и задрать голову. Губы пощипывает от укусов, сильный и напористый язык давит, дыхание спирает, и Чонгук сдавленно мычит, прикрыв глаза. Забирается ладонями под футболку старшего, проводя ногтями по коже на боках, пока Чимин оголяет его плечо и прикусывает кожу в районе ключицы, сжимая предплечья. Чонгука пробирает легкая дрожь от этого укуса, лишь на мгновение кажется, что, если бы Чимин был альфой, он бы прокусил его до крови, оставив метку, но это лишь короткое мгновение и какое-то странное помешательство. Старший тянет Чона одним рывком на себя, заставляя встать и прерывает поцелуй. Младший вдруг превращается в безвольную куклу, отдаваясь этой власти. Сандал перемешивается с уже знакомым ароматом лесных ягод, вытесняя собой первый. Вчера вечером сорвался Чонгук, сегодня — Чимин. Их отношения приобретают другой оттенок: незнакомый, странный, опьяняющий с каждым разом всё сильнее. Чимин целует его под скулой, немного одергивает полы халата, подхватывает младшего за ногу, сгибая её и упирая в стул рядом. У Чонгука весь воздух выбивает из легких, когда его толкают к краю стола и помогают сесть на самый край. Они вновь будто кусаются, углубляя поцелуй. Старший напирает, а Чонгук спешит расправиться с молнией на его джинсах и белье. Чимин в этот момент касается его члена, собирая ладонью всю влагу от выделений, дыша особенно глубоко носом, вбирая полные легкие послушной аглии. Чон раскрывается перед ним, опирается одной рукой позади себя, выгибается, хрипло стонет и морщится, когда влажные пальцы касаются ягодиц и средний палец надавливает на упругий вход. Чимин прикусывает губу, любуясь раскрасневшимся лицом перед собой, опущенными веками и припухшими розовыми губами младшего, когда, не жалея, вводит почти полностью палец, готовясь добавить туда второй. Что-то очень темное бурлит в нём сейчас, он путает это со страстью, диким и нарастающим желанием, кажется, их странные отношения раскрываются иначе. И это настолько обоюдно, что выглядит разрушающим. Оно с каждым разом разбухает в них обоих. Рано или поздно оно разрушит их. Ни Чимин, ни Чонгук ничего с этим не делают: находят уязвимые места, прикипают, чтобы потом оторвать с болью. В этой бездне он тонет с первого дня встречи. Он каждый раз обжигается, но всё равно тянется. — Войди… так, — шепчет змей, касаясь ладонью себя между ног, надавливая и толкаясь ближе. — Я хочу… сейчас, хён. В голове что-то взрывается, пальцы сжимают волосы младшего на макушке, тянут назад, а с горла срывается надрывной стон, в нём и боль, и удовольствие, когда он упирается головкой в колечко напряженных мышц и с давлением толкается внутрь. Чонгук внутри узкий, это болезненно, но ноги подкашивает от нарастающей страсти и желания обладать. Чонгук дрожит, ему больно, он еще недостаточно растянут, но эта же боль приносит ему странное облегчение. — Полностью, давай… — младший подмахивает бедрами, срывается на вскрик и на мгновение слабеет в руках Чимина, откидываясь назад. Стул с грохотом падает, а посудная утварь со звоном отодвигается в сторону. Ноги обхватывают поясницу, и Чонгук внезапно кончает. Распластанный на столе, хватает руками за края и дышит загнанно, пока Чимин буквально сходит с ума, наращивая и усиливая толчки, любуясь растекающимся семенем на впалом животе. Чонгук выгибается, пытается развязать узел пояса, но старший перехватывает его руку, хватаясь за кисть, сдавливает и тянет на себя. Ткань халата перекручивается, пояс сдавливает, давит узлом над пупком, мешает, но какой же обзор на распластанное тело. Чимин упивается этим видом, вгоняя ногти в мягкую кожу на кисти. Чон стонет в голос, немного задыхается, двигаясь в такт толчкам. Потолок перед глазами плывет, внутри всё скручивается в удовольствии, а на периферии сознания — острый взгляд Чимина, в котором он с удовольствием растворяется. — Ты… был прав, — шепчет сквозь стоны, смотря из-под полуприкрытых век, — омега чувствует… омегу… а ты чувствуешь… меня особенно… Чимин сбавляет толчки, он не хочет кончить так быстро, наклоняется к Чону и прикусывает кожу под грудью, собственными глазами видя, как кожа покрывается мурашками. — Это катастрофа, Чонгук, — хрипит Пак, поднимая взгляд исподлобья. Чонгук расплывается в улыбке, откидывает голову обратно на стол, отпускает наконец край стола, нащупывает плечо старшего и с его помощью приподнимается. Обнимает его за шею и льнет всем телом ближе, растекаясь от плавных толчков внутри, странно любуется покрасневшей кожей на другой руке и затем прижимается к губам Чимина, углубляя поцелуй. И пусть сама земля сейчас содрогнется, ничто не заставит его отстраниться от этого жара, пахнущего лесными ягодами, окутывающего заботой и чувством. Чонгук в это мгновение ловит себя на мысли, что хотел бы будущего с Чимином, чтобы они остались одни на белом свете, с пережитым прошлым, повзрослевшие, плечом к плечу, может быть, они бы могли завести ребенка? Чонгук утыкается лбом в плечо старшего, странно слабеет и тихо, надломано стонет, брови заламывает от дискомфорта в груди. Там становится странно и больно. Щемит. И очень сильно, непонятно. — Больно? — Чимин замирает, у самого внизу живота скручивает, хочется кончить, хочется ускориться особенно быстро, но Чонгук странно затихает в его руках. — Нет, — младший поднимает голову, не смотрит в глаза, жмётся к губам и надавливает на поясницу Пака. — Кончи внутрь. Чимин шумно выдыхает через нос, сжимает податливого младшего в руках, вновь наращивая амплитуду толчков, упивается напряжением в своих руках и особенно сильно прикусывает нижнюю губу Чонгука, толкаясь до самого основания и, наконец, кончает. Они ещё долго пробудут в таком положении, лениво целуясь, касаясь горячей кожи и не обращая внимания на беспорядок вокруг. Чимин и правда единственный, кто чувствует его. Чонгук прикрывает глаза, сжимает объятия и зарывается носом в местечко на шее, где вчера вечером красовался нераскрывшийся бутон лилии. Пока под грудью вырастает странная боль, о которой Чонгук еще не совсем понимает.

***

Тэхён просматривает документы на мальчика и других спасенных детей: у кого-то только один родитель, у кого-то — полноценная семья. По иронии, Кан Хёну оказался сиротой, никто его не искал все это время, а после выписки его ждет приют. По результатам обследования, все дети были так или иначе подвержены насилию несколько раз. Тэхён убирает досье в папку и откидывается в кресле, потирая шею. У Сонтэ почти ничего не осталось, Ким постарался добраться до всего, что ему удалось найти, и он прекрасно понимает, что в этом дерьме были замешаны не маленькие люди. — Сильно занят? — звучит голос мужчины, и Тэхён быстро выныривает из собственных мыслей, поднимается и делает поклон. — Руководитель, извините, не услышал, как Вы вошли. — Всё нормально, — Ли мягко улыбается, машет ладонью. — Присаживайся, нужно поговорить. Тэхён бегло осматривает полный зал людей за стеклом. Руководитель обычно приглашал его в свой кабинет, неудивительно, что теперь многие косятся в их сторону. Он садится на своё место, а Бёнын — напротив него. — Я по поводу твоего будущего повышения, — приступает альфа без прелюдий и заискивающих взглядов. — У нас останется несколько формальностей, и я на совете выдвину твою кандидатуру, уверен, многие поддержат, так что в течение года будь готов. — Я могу отказаться? — вопрос звучит неожиданно. Ли изгибает брови, в его глазах — самый настоящий шок. — Как это — отказаться, Тэхён? — у него даже голос садится. — Ты столько лет борешься за это место и сейчас так внезапно говоришь об отказе? Ты себя хорошо чувствуешь? — Это был риторический вопрос, — Тэхён слабо ухмыляется, и это стоило того, чтобы увидеть столь ошарашенный вид мужчины. Их диалог прерывается странной суматохой в коридоре, в кабинет залетает один из сотрудников. — Руководитель, шеф! Здесь… — парень нервно облизывает губы и отпускает дверную ручку, — Чоны. У Тэхёна кровь отливает от лица, он медленно поднимается со своего места, упираясь ладонью в поверхность стола. Бёнын же выглядит слишком спокойным, он оборачивается с приготовленной улыбкой. — Точно, — но вот голос Ли напряжен. — Конечно же, пусть проходят. Охрана в черных костюмах остается снаружи, когда в кабинет первым входит омега с фотографии. Ким никогда не видел его вживую, а за ним — альфа. У Тэхёна спирает дыхание, он смотрит не отрываясь на лицо Хосока и чувствует, как сердце очень больно жалит. Чон же кивает и скупо улыбается Бёныну, позволяет в первую очередь опуститься на стул Чон Суро и становится рядом как безжизненный манекен, впиваясь наконец колючим взглядом в Тэхёна. — Что происходит? — еле шевелит губами Ким, переводя взгляд на поднявшегося Бенына. — Господин Ким, — мягкий тон Суро заставляет ощетиниться, словно загнанного зверя, и старший омега это чувствует, вдруг улыбается шире. — Наконец-то мы познакомились чуточку ближе. Ваш руководитель позволил нам встретиться и отметить Ваше будущее повышение. Видите ли, — Суро мягко кивает на дверь, и в кабинет заходит Юнги; у Тэхёна в глазах мутнеет, — снаружи очень шумно, и мы решили пригласить самого независимого журналиста, его очень ценят в редакции. — Что за представление? — чуть ли не рычит Ким, сменяя немой шок на неприкрытую ярость. — Объявление о помолвке, господин Ким, — Суро забирает на себя весь удар, буквально упиваясь всем этим цирком на всеобщее обозрение. Он улыбается обаятельно, а в тёмных глазах — дурман, окутывающий Тэхёна странным восхищением. — Мы уже встретились с вашим отцом, он выказал должное уважение и восторг нашему предложению. Бенын с напряжением оглядывается на Тэхёна, видя, что у того на лице полное отрешение. — И я, как старший семьи, полностью одобряю данный союз. И, как вы понимаете, это стоит осветить публике. Тэхён ощущает себя безвольной куклой, на его шее туго затягивают бечёвку и перекрывают кислород. Его чувства обостряются, он вдруг ощущает здесь ещё чьё-то присутствие: властное, напитанное и грубое. Он будто ощущает его за своей спиной и, если вдруг он сможет обернуться, то увидит там его — Чонгука. Почему их рты и глаза так похожи на его? Почему Юнги здесь? Что пошло не так, почему он участвует в этом? Под кожу забирается холод, а взгляд цепляется за лицо Хосока, тот смотрит на него в ответ, и в карих глазах — томящаяся боль. Намджун среди всех, там, очень далеко, за стеклом, и Тэхён вдруг желает оказаться рядом с ним. Он хочет его защиты — бесполезной, но защиты, хотя бы на короткое мгновение. В глазах мутнеет, головная боль нарастает, как и дикий звон в ушах. Он пошатывается и плавно оседает в кресло. Его руки касается чья-то ладонь. Ким медленно поднимает голову и видит Юнги. Тот протягивает ему стакан с водой и надломлено улыбается. — Дыши, — шепчет бета, касаясь его спины, — и аккуратно выпей, давай, — просит с сочувствием, и Тэхёна начинает трясти, края стакана касаются губ. Он хочет об эти края порезаться, желательно насмерть. — Думаю, представление закончено? — отзывается холодно Мин, поднимая глаза на Суро, а тот улыбается, как ребёнок. — Да, закончено, — Суро поднимается с места, оглядываясь на зевак за этими стенами. — Я так рад, как никогда. Идём, сынок? Оставим твоего жениха, он ещё под таким впечатлением. Вы проводите нас, господин Ли? — Конечно, — Бенын нервно улыбается и быстро кивает. Бросает ещё один косой взгляд на Тэхёна и выходит следом за Чонами, оставляя кабинет в тяжёлом молчании. — Что происходит? — еле шевеля губами, Тэхён пытается найти в карманах телефон. Юнги понимает его порыв, осторожно перехватывает руки и заставляет поднять взгляд на себя. — С твоим отцом всё хорошо, успокойся, — у Мина такой твердый взгляд, что Тэхён не может оторваться. — Они просто встретились и поговорили. Никаких угроз не было, твой отец просто принял предложение Чонов. Сам понимаешь, какой отец откажется от такой партии. — Какой партии… — Тэхён качает головой. — Это глупости… — Твой отец бизнесмен, и поверь, он знал, на что дает своё благословение, хоть и выглядел ошарашенным. Тэхён нервно улыбается. Точно, его отец, как и все, желает для своего сына-омеги чертову полноценную семью, достояние и благополучие. Тем более, когда его сын уже далеко за тридцать и все эти «шансы» уже были давно потеряны, как он говорил: «Ты засиделся в одиночках. Пора бы уже, Тэхён-а, обзавестись семейством». — Как до этого дошло? Что ты здесь делаешь? Почему ты согласился? — Тэхён мечется взглядом по лицу Юнги, видя сейчас перед собой единственного человека, который должен его ненавидеть всеми фибрами души, но нет, он садится рядом и пытается успокоить. — Дело в завещании Чона-старшего, — Юнги опускает взгляд и наконец-то убирает руки. — Половина бизнеса, та, которая касалась благотворительности и новых проектов, будет передана полноценно Хосоку только после брака с омегой. Другая половина остается Чонгуку, и он сможет… — Юнги вдруг недоговаривает, поднимает глаза на ошарашенного Тэхёна и не понимает, может ли он озвучить следующие слова. — Что? Что «сможет»? — напряженно цедит Ким, заметавшись взглядом по лицу беты. — Есть нечто очень ценное, что Хосок должен получить, иначе всему конец. Он в безвыходном положении. И только Чонгук может это сделать, потому что Чон Хонджин недееспособен. Тэхён хмурится, сжимает челюсть. В голове мысли бурлят, докапываясь до странной истины, которая как камень преткновения вбивается между двумя братьями. Юнги не озвучивает очевидного, потому что не хочет предавать Хосока, но Тэхён и без этого понимает, что происходит в подобных семьях с таким уровнем значимости. — А не липовое ли это завещание? — цедит Ким и с ужасом отмечает, как просто Юнги с ним говорит сейчас. — Кто знает, но заверено оно и подписано Чоном-старшим. Ты единственный шанс, — бета поднимает глаза. — Другого омегу они искать не будут, Хосок пометил тебя, чтобы защитить от Чонгука, но тот его обошел. — А Чимин… — Тэхёна обдает холодным потом, Юнги качает головой. — Я не могу силой уберечь его, он не видит в Чонгуке то зло, что видим мы, — Юнги потирает лицо. — Ты теперь ничего не можешь сделать, — голос звучит будто бы издалека, и Тэхён с трудом пытается сфокусироваться на нём. — Но помоги хотя бы Чимину с Паком. Не дай этому ублюдку выйти. — Я делаю всё, что в моих силах, — тихо отзывается омега. Юнги кивает несколько раз, тянется к сумке и достает оттуда пухлый блокнот. — Я посижу здесь? Набросаю пару строк, на нас смотрят, — он кивает в сторону окон, стараясь смотреть лишь перед собой, садится за стол и начинает что-то быстро писать. — Ты готов всё это терпеть… ради него? — Готов, — кивает Юнги, не поднимая взгляда. — Как человек – он прекрасен, но его семья — полное дерьмо. Ему и тебе будет гораздо хуже, чем мне, так что я справлюсь. Омега устало поднимает глаза и видит, что Намджун стоит в дальнем углу, буравя их тяжелым взглядом, отсюда даже чувствуется, как он готов ворваться в кабинет в любое мгновение, и у Кима сердце бухает в груди. Вот оболтус, у него же есть истинный, любимый и единственный, а Тэхён — лишь привычка и многолетняя дружба, нельзя ему так разрываться между ними двумя. Как же Тэхён не ценил своё прошлое, перечеркнув всё будущее. — Что будет, когда Чимин узнает об этом? — Тэхён задается этим вопросом в никуда, но Юнги реагирует, прикусывает губу и перестаёт писать. — Я не представляю, новость выйдет к концу месяца, — бета устало вздыхает, а затем прекращает писать и смотрит на омегу. Вопрос вырывается прежде, чем он окончательно решается его задать. — Ты хоть что-то чувствовал к Чимину? Ну, когда ты был с ним. Тэхён испытывает дискомфорт от заданного вопроса, видит, что Юнги пристально смотрит на него и ждет ответ, любой ответ. — Чувствовал, но амбиции взяли вверх. Я так сильно обидел его… — Значит, недостаточно чувствовал, — кивает Мин и разочарованно отводит взгляд. — Он действительно страдал, я видел, но не понимал, что это. К сожалению, он нашел утешение в Чонгуке, я думаю, он видит в нём себя. Каким бы ни был чудовищем Чонгук, он оберегает Чимина. И это всё охренеть как пугает. — Мне правда очень, очень жаль, — шепчет Ким, опуская голову и прикрывая глаза. Юнги замирает, не поворачивает головы к омеге, смотрит на кончик ручки и слышит глухой всхлип. В них обоих повисает обоюдное чувство боли, все эти события были запущены, и их закрутило слишком сильно и вязко. Юнги не альтруист, он испытывает горечь, похожую на изжогу, но ему вдруг становится самую малость жаль Тэхена. Он знает таких людей, которые поставят всё на кон, только чтобы добиться цели, видел это в нём с первого дня. И кто-то идет до конца, а кто-то, как Тэхён, сделав фатальную ошибку оглянулся назад, осознавая весь тот ужас, тянущийся за ним кровавым следом. — Ты, — Юнги запинается, собирается с мыслями и продолжает, — говорил с ним? — Говорил, — кивает Тэхён, так и не подняв головы. — Много раз. — Я в самом деле плохо знаю Чимина, — откровения сами собой льются из Мина. — Только то, что он позволил знать. И он похож на человека, который, если разрывает связь, то разрывает навсегда. Категоричный, упрямый. Я не знаю, способен ли он прощать, ведь он еще так юн. Не топчись в этом чувстве вины, ничего хорошего в этом нет. Сделай всё теперь правильно. — Юнги… — Ты выйдешь замуж за Хосока и поможешь ему с наследством, — Юнги захлопывает блокнот и наконец смотрит на него. Затем поднимается на ноги, берет сумку и прячет туда блокнот, а Тэхён смотрит на него и не верит в услышанное. — Хочешь быть любовником? Серьезно?! — слова звучат не как упрек, хотя очень хотелось, скорее, они звучат как отчаянный крик, попытка докричаться, образумить. В глазах Юнги холод, а тонкие губы трогает ухмылка. — Его сердце моё, без остатка, — слова звучат жестко и бьют под дых. — Я буду тем, к кому он будет возвращаться всегда, я буду его берегом. Каким бы дерьмовым ни было наше будущее, но он мой. Тэхёна почти сгибает пополам. В сердце точно прокрутили нож и вогнали на несколько сантиметров глубже. Юнги выходит из кабинета, оставляя его в тишине, и Ким не помнит, когда рядом с ним оказывается Намджун. Не выдержал, дурачина, сидит рядом и обнимает, обжигаясь о метку. Пытается успокоить, а Тэхён клянется, сейчас, в это же мгновение, Хосока скручивает в болезненных спазмах. Если так и дальше продолжится, то они не выдержат, оба.