Портрет Дракона

Я буду медленно тебя ломать, надрывая твои незажившие раны.

Я заставлю тебя смотреть мне в глаза.

Сокджин бежит как никогда быстро, сдирая горло в загнанном дыхании, ноги несут его вперед. Живот пульсирует мягкими покалывающими ощущениями. Еще совсем ранний срок, прорастающая жизнь в нём отдаёт приятной волной теплоты, особенно когда касаешься ладонью. Сокджин резко тормозит, прислушивается, объявляется посадка на рейс. Кажется, он не успел или это не рейс Чимина? Взгляд мечется по огромному пространству аэропорта. Он запутался от волнения, а позвонить рискованно, ему теперь кажется, что он как на ладони. Совсем не в безопасности. Взгляд загнанный, грудь ходит ходуном, а руки трясутся. Шумная и особенно выделяющаяся группа ребят привлекает его внимание, среди них он замечает знакомое лицо Марко, в отдалении от них сидит Чимин, а рядом Юнги. Младший смотрит в телефон, сидя в расслабленной позе, нога на ногу и подпирает голову ладонью, что-то говорит Мину. Сокджин делает шаг, всего лишь один, и замирает как вкопанный, когда видит, что сбоку к ним подходит Чонгук. Чимин поднимает голову, удивленно заламывает брови, мешкает секунду, затем поднимается на ноги, и на его губах расцветает мягкая улыбка. Другие ребята украдкой переглядываются, а Марко выглядит расслабленным, словно довольный кот. Юнги остается сидеть на своём месте, поднимая привычный, напряженный взгляд на Чона. А Сокджин впивается в его образ: мальчишка одет совсем просто, словно он такой же, как и все. Мягкий, юный, безобидный, так странно и устрашающе подходящий для Чимина. Значит, пришел проводить. Их первые гастроли в Пусане, а Сокджин примчался сюда чтобы «что»? Чтобы разрушить его хрупкий мир? Видимую надежду на прекрасное будущее? Ким делает шаг, затем еще, сглатывает вязкую слюну и вырастает тенью за спиной Чонгука. Чимин ловит его взгляд сразу же, карие глаза расцветают в узнавании, полные и мягкие губы расплываются в улыбке. Какой же он сейчас счастливый, и это для Сокджина? — Хён, — бархатно, с нежностью, Чимин порывается к нему с объятьями, а Чонгук отступает в сторону и оборачивается, прожигая в Сокджине черную дыру. Потому что его взгляд по-другому не умеет. Чон видит в этих объятьях обволакивающую и уже знакомую заботу, защиту. Почему они все обнимают Чимина так, словно защищают от него? Почему эти прикосновения выглядят так? Он смотрит, медленно моргает и пытается понять, ощутить. Сокджин льнет к Чимину, обнимает так крепко, тонет лицом в темных волосах младшего. — Чимин, — шепчет почти неразборчиво и горячо в самое ухо, опаляя кожу, — осторожно, прошу тебя. Он волк в овечьей шкуре. Сокджин лишь на мгновение сталкивается взглядом с напряженным Юнги, а ведь он столько всего хотел сказать, но все слова выбивает напрочь. Чимин же, притаившись, услышал, улыбка медленно меркнет, взгляд бездумно пялится на других людей за спиной старшего, пока он на носочках тянется в его руках. Каждый раз он слышит предупреждения, каждый раз его одергивают и просят быть осторожным. — Спасибо, что пришел, — отвечает Чимин и медленно отстраняется, заглядывая в лицо старшего омеги. — Я всего лишь на месяц уезжаю, а провожаете будто на несколько лет. Пытаясь отшутиться, Сокджин улыбается, гладит по голове и касается его щеки, разглядывая мягкие ореолы, в которых застревает немой вопрос. — Это же твоя первая поездка, должно быть волнительно, — мягко отзывается Ким. — Я очень рад за тебя, Чимин-а. Чимин улыбается, ведет взглядом в сторону Чонгука, ощущая уже знакомую атмосферу. Чонгуку некомфортно, и если бы у него был другой характер, он давно бы уже отошел от них, отдалился, спрятался. Именно последнее его настораживает в это мгновение. Марко отвлекает от мыслей, торопит ребят собирать свои вещи и двигаться в сторону посадочных стоек. Юнги поднимается на ноги. — Тебе уже пора, — напоминает Мин, и Чимин кивает, забирает из его рук небольшую дорожную сумку. Оба старших остаются позади, а где-то между ними — Чонгук. Лишний будто бы. Какой-то горький осадок. Чимин нервно облизывает губы, быстро оглядывается на ребят. — Подумай над моим предложением, Чонгук! — бросает он и пятится назад, впиваясь взглядом в глаза младшего. Тот смотрит, как обычно, беспристрастно и лишь кивает. — Вы так плохо притворяетесь, — наконец-то говорит Чонгук, когда Чимин отворачивается и спешит за труппой к стойкам. Ким и Юнги переводят на него напряженные взгляды. — Добродетели, без смеха и не взглянешь. Как же вы стараетесь, а сами-то такие взрослые, знающие, предостерегающие. Что же вы вьетесь вокруг, как гиены, и смотрите? Давно бы сказали ему, как я могу обидеть эту кроху. У каждого из вас рыльце в пушку, а вините лишь меня. Смешно. Чонгук холодно ухмыляется, оценивающе рассматривая Юнги, перекатывая колкий взгляд на Сокджина. — Не тебе упрекать нас в молчании! — цедит Юнги слова, осознавая слова младшего, но не желая с ними соглашаться. — Ты же непредсказуемый Чёрт. Сокджин напрягается всем своим естеством, не вмешивается. Он уже давно понял, что между Мином и Чонгуком какая-то своя ситуация, и вмешиваться он не имеет права. Всё, чего он желает, — это лишь хрупкая безопасность для Чимина. — Господин Мин, то, что вы спите с моим братом, не развязывает вам язык. Осторожнее, от страха можно всякого наговорить, — Чонгук говорит медленно, будто расставляя слова, а взгляд обращен в сторону толпы у стойки. — Господин, — Сокджин поджимает губы, когда видит, как резко обращаются на него темные омуты. — Чимин очень дорог для нас, мы лишь желаем, чтобы он был в безопасности. — А что вы сделали, чтобы он был в безопасности? — Чонгук скалится в ухмылке, смотря сначала на одного, затем на другого. — Один был вхож в его семью, другой проявил акт милосердия и забрал под своё крыло, думая, что Пак не будет его искать. Так почему же я всё еще большое зло для него? Для Чонгука это простой вопрос, для них оказался сложным. Оба всё еще смотрят с напряжением, выискивая в вопросе что-то еще. Но у Чонгука нет ресурсов, чтобы разбираться. Он отворачивается и уходит, теряясь в потоке людей, оставляя очередной вопрос без ответа. Они все видят в нём одно и то же. Это не вызывает каких-то особенных чувств, лишь легкое раздражение. Как мешающая пылинка в глазу, которую легко смахнуть. Ему некогда с этим разбираться, некогда угнетать себя в странных чувствах. Потому что там внутри оказывается столько всего, что Чонгук просто стоит на краю и отказывается что-то чувствовать, разбирать и раскладывать. Лишь ехидная ухмылка внутренней Боли и очередной мазок, чтобы залепить очередную дыру.

***

— Привет, — Тэхён аккуратно заглядывает в палату. Мальчишка быстро поднимает голову на его голос и расплывается в широкой улыбке. Хёну сидит на больничной кровати по-турецки и до этого смотрел в сторону небольшого окна. — Ты пришел, — молвит мальчишка, расцветая на глазах, и тянет руки, когда Ким оказывается рядом. Они обнимаются, и омега медленно опускается рядом, сжимая в руках хрупкое тело мальчика. Хёну заглядывает ему в глаза и лепечет о том, что он ждал его еще вчера, как огорчился, что не дождался. Затем говорит о том, что у него был вкусный завтрак и что к нему здесь очень хорошо относятся. А еще он впервые выспался. Его болтовня такая непосредственная и откровенная, что заставляет кожу покрыться волнением. Он говорит о простых вещах так легко, даже не придавая значения тому, как это звучит страшно для взрослого, понимающего всю ту ситуацию, из которой он выбрался. Тэхён касается теплой спины, маленьких плеч и ведет взглядом по лицу мальчика. Аккуратный, мягкий овал лица, выразительный изгиб темно-карих глаз и две родинки под левым глазом. Хёну — метис, брошенный ребёнок на произвол судьбы, где его родитель не справился и просто отказался от него сразу же после рождения. Мальчик вызывает странный трепет в Тэхёне, и это немного непонятно, ведь с Хёну были и другие дети, с ними он тоже виделся и даже немного поговорил, но именно Хёну вызывает в нём странное, тянущее напряжение, желание касаться и дарить тепло своей омеге, а мальчик принимает с удовольствием. — Почему ты убежал из приюта? Тебя там обижали? — задаёт он аккуратно вопрос, ведя взглядом по лицу мальчика. — Нет, там было хорошо, — Хёну пожимает плечами. — Я сбежал, потому что просто захотелось посмотреть, что там снаружи, потом потерялся и не смог вернуться. — Большой мир встретил тебя опасностью, — шепчет Ким, аккуратно сжимая его плечо. — Я сам виноват, воспитатель предупреждал, когда ловил меня раньше у ворот, — Хёну виновато опускает голову и говорит уже тише. — Ты не виноват, — голос старшего звучит твердо, и он поднимает на него взгляд. — Твоей вины в этом нет, слышишь? Взрослые на то и взрослые, они должны были поступить иначе. Предупредить тебя, отвести в участок, но лишь воспользовались твоей беззащитностью. Ты не виноват, Хёну, запомни это! — Угу, — мальчик вяло кивает и натягивает губы в улыбке. — Можно мне называть тебя хёном? — Можно, — Тэхён улыбается, впервые за все эти месяцы он вдруг улыбается так открыто, пока внутри него разрастается необузданная нежность. — Называй меня хёном, малыш. Мальчик льнет в объятья, затихает, закрывает глаза и просто нежится в чужом тепле, как в пуховом одеяле. Этот взрослый под стать своей красоте великолепен и силен. Его новый знакомый по имени Тэхён выглядит словно ангел со страниц прочитанных книжек. Такой же красивый, мягкий, только лишь без крыльев. Волшебный и безумно теплый. Его руки не пугают, аура смягчает, а образ не вызывает отвращения и страха. Он будто бы дома. Это новое знакомство радует мальчика, вселяя надежду на то, что этот большой мир хранит в себе хороших взрослых. Мальчик очень счастлив. — Хён, навещай меня иногда, когда я вернусь в приют, — шепчет он, — я буду очень рад тебе. — Конечно, я буду навещать тебя. Обещаю. Теперь у него есть кого ждать. Взгляды в окна будут не бездумными, а желание вырасти обретает сакральный смысл. Теперь те коридоры выглядят не лабиринтом, а промежуточным местом, откуда он однажды сможет вырваться и найти человека, которому оказался небезразличен.

***

Отполированный гранит под ногами отражал свет встроенных в потолок дорогих светильников, создавая иллюзию бесконечного пространства. Широкий, величественный коридор тянулся вдаль, как артерия, пронизывающая огромное здание бизнес-центра. Чонгук шел по нему в сопровождении своих людей, Лиман держался строго на небольшом расстоянии от него. Взгляды редкие, но цепкие, фигуры людей в строгих костюмах, с деловыми лицами и напыщенными видами — каждый смотрел на него как на диковинку. Бесчисленные двери, раскрывающиеся створки лифтов, таблички: «Инновационные стратегии», «Глобальные инвестиции», «Корпоративное право» — всё здесь напоминало о величии, деньгах, амбициозных планах и власти. Мир больших возможностей и рисков, где каждое действие или слово могло стоить целое состояние. Конечно же, воздух пропитан лишь властью альф, сфера, куда не проникали омеги, не считая второстепенных должностей. Сфера, где каждый, словно акула, лавирует в стае с хищным отблеском в глазах. Чонгук сворачивает в коридоре налево, в сторону кабинета его брата. Чётко выверенный шаг, тяжёлый костюм и образ, которому он обязан соответствовать. Они все смотрят и не понимают, что здесь делает этот юнец, что вызывает в них лёгкие ухмылки, но, несмотря на этот фактор, реагируют, как должно, сухим и воспитанным кивком или поклоном. Как положено, Чон проглатывает дискомфорт, ощущая, как в ладонях покалывает раздражение. Он заходит в кабинет альфы без стука, оставляя своих людей за порогом. Хосок поднимает голову, отрывая внимание от планов и бумаг, и в его глазах неприкрытое удивление. Он поднимается со своего места, выходит из-за стола, нервно касаясь пуговиц на белоснежной рубашке в районе живота. Чонгук бросает колючий взгляд и останавливается посреди кабинета. Им еще ни разу не удалось остаться наедине после пожара и заявления о наследстве. Одна встреча в их квартире вместе с нотариусом и повисшая тишина в кабинете после прочтения строк из завещания. Чонгук и тогда ничего не сказал, Хосок понял всё и без его слов, Суро выглядел до жадности взволнованным, а Юнги стоял в углу, желая слиться с ним и испариться. Но Чонгуку понравилась та повисшая в воздухе тяжелая тишина. А теперь он сам пришел к Хосоку. Оттягивать больше нельзя. — Не ожидал, что ты придешь, — осторожно начинает альфа, и это вызывает у Чонгука странную судорогу в плече. — А сколько еще нам тянуть, хён? — сухо отзывается омега. — Я не об этом… — Избавь меня от телячьих нежностей, — грубо обрывает младший, и Хосок хмурится. — Ты навестил Кима? — Да, — кивает альфа, впиваясь внимательным взглядом в лицо Чонгука. — Новость будет в конце месяца. — Хорошо, помпезной свадьбы не будет, но устроить вечер придется, — беспрестанный взгляд младшего смотрит в ответ. — Если хочешь, я займусь этим. — Да, Суро я бы не хотел доверять это, — кивает Хосок и сдаётся под этим напряжением. Поза больше не выражает настороженность; если бы у него была возможность, он бы сейчас же устало опустился на первый попавшийся стул. — Почему такая спешка, Чонгук? И это странное разделение наследства… — Мало? — упрек. Чонгук перебивает его и изгибает бровь, обводя взглядом лицо старшего. — Нет, — Хосок хмыкает и качает головой, немного опускает голову, обрывая зрительный контакт. — Более чем достаточно, дело не в этом вовсе. — А в чём тогда? — Ты отдаешь мне право на ту часть бизнеса, которой отец и не управлял по сути. — Отдаю не я, а отец, это его завещание, — сухо отзывается омега. Хосок чувствует уже знакомый холод и отдаление Чонгука от него. Каждый раз одно и то же. — Что ты пытаешься сделать? — голос старшего смягчается. — Ты тешишь себя надеждой, что отец вдруг очнется, но дело в том, — Чонгук вдруг подходит к нему совсем близко, и Хосок резко поднимает на него взгляд, — что этого не будет. Хватит быть таким мягкотелым. Ты дольше меня в этой сфере, а всё еще позволяешь себе слабости. Сколько еще мы будем тянуть? Он не очнется, смирись уже, — последние слова Чонгук выдавливает с нажимом. Хосок игнорирует эту правду, мечется взглядом по лицу брата. — Ты не заставишь меня принять такое решение по отношению к нему. Нет, Чонгук! — голос становится твердым и категоричным. Чонгук хмыкает, уголок губы дергается, а в темных глазах формируется оттенок разочарования. — Я не понимаю, почему твоя доброта такая уродливая. Он овощ, Хосок, и таким останется. Если не ты примешь такое решение, то это сделаю я, — Чонгук резко отступает, собирается уйти, но старший тут же хватает его за кисть и больно сжимает, дергая на себя, заставляя обернуться и замереть в миллиметрах от его лица. — Не смей, — цедит сквозь зубы. Чонгук, как всегда, умело разжигает в нём огонь, заставляя вспыхнуть за секунды. — Тогда сделай это сам, — под стать ему отвечает младший, отзеркаливая интонацию, жаля кожу горячим дыханием. — Почему он так поделил наследство? Что происходит? Какая проблема образовалась? — Хосок слышит легкий хруст затекших суставов, но не выпускает тонкую кисть, буквально загоняя ногти в мягкую кожу, прикладывая усилия, чтобы удержать брата в такой близости. Ему жизненно необходимо увидеть, услышать, понять. Понимает, что, если еще приложит усилия, то точно повредит его правую руку. — Ты же ненавидишь эту часть, неужели надумал продолжить это гиблое дело? — Отпусти, — шипит злобным зверем, даже не морщится, когда его и вторую руку перехватывают в такой же мертвой хватке. — Такой напор и власть у тебя должны проявляться не со мной, хватит видеть во мне врага! Чонгук не вырывается, смотрит чернотой, прожигая в нём дыру. Хосока задевают последние слова. — Я не вижу в тебе врага, я пытаюсь разобраться… — Зачем? — Чонгук медленно выкручивает собственные кисти, ощущая жгучую боль в руках. — Чтобы ты, как обычно, сломя голову мчался на помощь? Я ничего тебе не скажу. Смирись уже. Ты слишком обременительный! Отпусти меня, ты мне руки так сломаешь! — Почему ты так поступаешь? — альфа дергает омегу, и беспристрастная маска на лице Чонгука надламывается, обнажая исказившуюся боль. Руки — это его ценность, это отдушина, с их помощью он проявляет этому миру свои чувства. И Хосок впервые прикасается к сокровенному. — Почему ты не даешь мне понять?! — Господин Чон, — голос Лимана звучит как гром среди ясного неба, цепкие руки касаются его предплечья, и омега болезненно стонет. Хосок выходит из оцепенения, сбрасывает с себя нарастающую ярость. Чонгук отшатывается от него, сжимает кулаки и прячет руки за спину, когда Чон отпускает его. Он уходит сразу же, так стремительно, что Хосок пропускает этот момент. Он поднимает взгляд на напряженного Лимана, всё еще держащего его за предплечье. — И ты ничего не скажешь? — бросает он упрёк мужчине, чувствуя себя странно обессиленным. — Я могу сказать, что вы зря переживаете, господин Чон, — он разжимает пальцы и делает поклон головой, замирая послушной фигурой. — Ваш брат делает всё лишь на ваше благо. — Я хочу знать, что не так! Что-то происходит, но вы все, блять, молчите! — раздражённо бросает альфа, срываясь в ругательстве. — Господин Чон держит всё под контролем, вам не следует так волноваться, — чеканит он уже до скрежета зубов привычную фразу, преданный пёс. — Выйди вон! — приказывает Хосок. Когда дверь за Лиманом закрывается, он сдавленно мычит и опускает голову, упираясь руками в поверхность стола. Его трясёт от переполняющей злости, смешанной со странной слабостью. Его единственной паршивой надеждой остаётся Суро. Хосок поднимает глаза на часы, прикусывает губу и тяжело выдыхает. Он отменяет все следующие встречи через секретаря и едет домой. Пока внутри всё горит, пока нет желания быть осторожным, он обязан действовать. Квартира встречает его привычной рутиной, прислуга маячит редкими силуэтами, с кухни раздаётся привычный шум. Сокджин вздрагивает и отвлекается, когда видит на пороге Чона. Хосок бросает на него беглый взгляд и находит желаемый объект. Суро сидит у окна, подрезая кончики стеблей привезённых цветов, даже не замечает, когда к нему подходит Хосок. Тот выхватывает садовые ножницы, швыряет их на столик, хватает старшего омегу за плечо и ведёт за собой в сторону кабинета. Юнги выходит из спальни ровно в тот момент, когда двери за ними захлопываются. — А теперь рассказывай всё, — сквозь зубы цедит альфа, чуть ли не швыряя Суро в кресло, нависает сверху, вбивая ногти в кожаные подлокотники. Кожа морщится, скрипит. Омега быстро отстраняется к спинке и хаотично скользит по лицу Чона. — Что? — не понимает старший. — Что ты сделал в ту ночь? Что наш дом превратился в щепки?! — Хосок повышает голос, и Суро вздрагивает, сжимает кулаки и кидает беглый взгляд в сторону дверей. — Не-е-ет, даже не думай, я тебя отсюда не выпущу, пока ты мне всё не расскажешь. Говори! Суро дёргается от крика, похожего на рык. — Так спроси Чонгука, — тихо отзывается омега, шея напрягается, а затылок давит глубже в обивку, потому что лицо альфы оказывается в опасной близости, его аромат пробирается вдоль всего тела, обжигая хуже кипятка. — Ирония в том, что он всегда бежал к тебе, говорил с тобой, смотрел лишь на тебя! Несмотря на твоё безразличие, он всегда говорил лишь с тобой откровенно, — шипит Чон. — Потому что знал, что ты ничего ему не дашь, не пожалеешь, не осудишь, потому что тебе просто никак! Говори, твою мать, пока я тебя не придушил собственными руками! — Дети, — начинает Суро спокойным, но тихим голосом, — все они умирали не своей смертью. Я избавлялся от них, и однажды Чонгук имел неосторожность умилиться с только что родившегося младенца. Я избавился от него. При нём, удавил подушкой, как котёнка. Хосока обдает холодным потом. Глаза пораженно расширяются, впиваются в темные зрачки, дыхание утяжеляется, и Суро видит узнавание в глазах. Он продолжает так же тихо: — Я бы и Чонгука убил, но ты оказался не вовремя рядом, утащил его в спальню к отцу и своему папочке, где он так трепетно выхаживал младенца, — уголок губ старшего омеги дергается в едкой ухмылке, его подмывает продолжить и напомнить, какой была благодарность Чонгука в ответ любовнику отца за спасенную жизнь, но он не успевает. Крепкие пальцы сжимаются на тонкой шее, вены вздуваются, кожа краснеет, и Суро задыхается, хватается руками за кисть альфы и рычит с больной улыбкой на губах. — Он становится… похожим… на меня… ты же видишь… — хрипит, царапает руку и цепляется за плотное пальто на плече, сжимает и дергает на себя, упираясь коленом в бедро Чона. Пытается вырваться. — Его не изменить! Это… не лечится, только обучать… развивать понимание чув…ств. Они все… были дефектными… сла… слабыми. — Дефектный здесь ты! — кричит во всю глотку Хосок, его зрачки блестят, сужаются от глухой ярости. Его не беспокоит барабанный стук в дверь и беспокойный голос Юнги. Его в эту секунду ничего не волнует, мир сужается лишь до одной точки и хрипло хохочущего Суро. — Твой отец… — на издыхании, за спиной грохот, а Хосок выпрямляется и тянет за собой омегу, — знал… обо всем… И он ничего… не сделал! Рук Чона касаются еще несколько пар рук, его перекрывает красная пелена, вся выдержка летит к чертям. Он швыряет омегу куда-то в сторону, тот летит в широкий дубовый стол, его сгибает пополам, бок разрывает от боли, что-то разбивается, и висок обжигает чем-то влажным. Ноги подгибаются, с горла срывается вскрик, и он сползает на пол, но альфа тут же оказывается рядом, хватает за тонкую рубашку, царапая кожу на груди, вздергивает словно пушинку и больно, выбивая весь дух из легких, пришпиливает к стене у шкафа. Мутный взгляд цепляется за фигуру у дверей, кажется, здесь собрались все, кто был в квартире, в попытке усмирить альфу, но четкий, безразличный образ сына вырастает перед ним словно монумент к его могиле. Похоже, что Чонгук приехал в квартиру чуточку раньше, был в своей комнате, хотел что-то забрать и уехать, но застал подобную картину. — Ч… Чон…гук, — лепечет Суро, дрожа всем телом и хватаясь за руки Хосока. Но Чонгук стоит на пороге и просто смотрит. Его маленькая копия возвращает ему все воспоминания. Зеркалит и демонстрирует ему свой ответ. — Хосок! Пожалуйста! — кричит Мин, повисая на руках альфы, а сам в ужасе, двое других прислужников держат его позади, пытаясь оторвать от Суро. — Б… ольно, — хрипит Суро, прикрывая веки, из груди выталкивается кашель, висок разрывает от боли и нарастающее давление в боку. — Ему тоже было больно! Больно до сих пор! — рык Хосока плавает где-то совсем отдаленно, и Суро безвольно опускает руки. — Я… ничего… не… могу… сделать, — еле разлепляя губы шепчет старший омега. Резкая пустота и никакого давления, он валится на пол тряпичной куклой, и гортань расширяется, впуская внутрь спертый, но спасительный воздух. Его сердце забивается сумасшедшим стуком. Хосок обмирает на месте, пока руки Юнги давят ему в торс, а перед глазами появляется Чонгук. Его профиль — будто размытое пятно. Мальчишка стоит перед ним с опущенной головой, он смотрит на папу, распластанного на полу. И в этом профиле Хосок улавливает новую эмоцию. Знакомый, такой позабытый взгляд, наполненный печалью. Его продирает дрожь, и он делает еще шаг назад. Чонгук смотрит на распластанного родителя с грустью и безответной любовью. Тихой, еле уловимой на черном, непроглядном дне. Но не делает ничего. Суро медленно, из последних сил поворачивает голову и смотрит в ответ. В его таких же черных омутах стоят слезы от физической боли, которые он не может контролировать. — Сын… — обезвоженные губы шевелятся. Чонгук медленно моргает, опускается на колени и тянет руку к лицу, подушечки пальцев касаются окровавленного виска. Его вдруг морозит, тело будто бы застревает. Чонгук чувствует привычную уже тяжесть в плечах, руках, ногах и жар где-то в подреберье. Его накрывает слабость, он одергивает руку и поднимает глаза на брата. Затем смотрит в лицо побледневшего и напуганного Юнги. Мин в ответ на этот взгляд медленно холодеет. — Что тебе от этой правды, хён? — черные зрачки дергаются в сторону альфы. — Стало легче? Починишь? Изменишь его или меня? Голос Чонгука спокойный, тихий. — Чонгук… — Хосок опускается на колени, а Юнги отступает, выпуская альфу из рук. — Не говори ничего, — Чонгук качает головой. — Вызовите доктора и перенесите папу в спальню. Прислуга оживает, шевелится. Вся эта возня отдаёт в Чонгуке головной болью. Хосок обнимает его, сгребает в свои большие объятья и прячет уже в привычном коконе из рук и своего тела. Но Чонгук так устал, словно весь мир схлопнулся вокруг него и придавил своей тяжестью. Их семья ненормальная. Скорее всего, как и большинство других семей. Но это не облегчает мысли и физический дискомфорт. Лучше бы он не возвращался в квартиру и послал бы сюда Лимана за вещами. Лучше бы в этот миг он немного задержался в офисе. Знал же, что Хосок так просто не оставит их разговор. Знал же брата и его ужасающую любовь. Странное чувство. Каждый раз такое разное, что нет сил разбираться. Чонгук не хочет здесь быть. Его душит физическая боль, а он в который раз забивает эти прорехи краской. А Юнги испытывает в этот миг столько всего и разом, что нет сил смотреть. Он увидел и услышал слишком много всего. Мин идет следом за всеми, хотя ноги не слушаются, он ловит на себе отчаянный взгляд Хосока, просящий остановиться и остаться, и он, как дурак, застревает посреди кабинета. Не может пошевелиться, хотя чего ему стоит подойти к ним и обнять альфу хотя бы со спины, ему сейчас это необходимо. Они ведь чувствуют в тысячи раз больше и сильнее. Юнги помнит слова Чимина. Чтобы сделал сейчас Чимин? Но Юнги не может успокоить своим ароматом, не может подарить успокоение, лишь сухое физическое прикосновение. Чонгук шевелится, медленно отстраняется и заглядывает в лицо брата. — Я в порядке, хён, — всё так же спокойно отзывается младший, поднимается на ноги, с силой разрывая объятья, и смотрит уже с высоты своего роста. — У нас есть более важные дела. Не вороши прошлое, я не хочу. Это моя просьба. Чонгук проходит мимо Юнги, оставляя их одних. — Я не знаю, что делать… — хрипит Хосок. — Я не могу помочь, что бы ни делал, всё совершенно не то… Мне хочется спалить весь мир, но я понимаю, что это не поможет. Он ведь… Он ведь сломается однажды… Он не должен быть как Суро… Юнги тяжело проглатывает комок в горле, делает неуверенные шаги к альфе, присаживается рядом, и голова альфы опускается ему на плечо. Лоб у него горячий, взгляд опустошённый. Мин аккуратно обнимает его, смотрит в пол за его спиной. — Ты не сможешь помочь тому, кто не принимает помощи, — констатирует он очевидную вещь, не умаляя душевного мучения Чона. — Ты лишь сильнее его оттолкнёшь, с такими людьми нужно иначе себя вести. Юнги аккуратно обхватывает лицо Хосока ладонями, приподнимает, заставляет взглянуть на себя. — Ну же, — шепчет он, с тревогой рассматривая его лицо, оглаживая лоб и щеку. Юнги это знает, потому что был волонтером для сложных детей, он слушал многочасовые лекции. Он слышал и о таких детях. — У него есть четкие потребности, там нет места сомнению. Твой брат не сомневается, он не растрачивается на лишние чувства, у него голова работает иначе. Он ведь и правда просто не до конца понимает твоих метаний и беспокойства. Ты не залечишь то, что уже произошло… Мне жаль, но Чонгук оказался прав, в его прошлом уже ничего не сделать, не починить. Хосок кивает, прикрывает глаза, и янтарь в глазах гаснет, воздух больше не колется. Он понимает это бремя, но каждый раз срывается из-за ненормального беспокойства за младшего брата. Так всегда было, его сердце всегда остро реагировало на Чонгука, с самого первого его крика и протянутых ладошек, когда он только родился. Его никто не принял в этот мир, кроме него. Это словно кусочек его собственной души. Немного ненормально, немного надломлено, немного странно, но это ведь его брат, несмотря ни на что. — Я так его… люблю… — слезы непослушным градом спадают, даже щеки не задевая, грузно разбиваются на колени и впитываются в темную ткань брюк, и у Юнги жгутом сердце скручивает. — Что-то происходит, а я не понимаю… Он не позволяет, а я теряю всякое понимание. Мне страшно за него… — Верю, очень страшно, верю тебе, дорогой, — шепчет Мин и сжимает в объятьях вдруг непривычно ослабевшего альфу. Ни его аромат, ни его прикосновения не облегчают, у него есть только слова, и Хосок старается прислушаться. Он обнимает в ответ, горбится и замолкает. От исповеди легче не становится, от услышанной правды — тем более.

***

Середина белоснежного января, за окном прохлада, на дорогах скользко. Осадки не радуют, только лишь лениво опадающий снег и ветер. Еще немного, и температура наконец-то будет выше, а солнце чаще будет баловать своим теплом. В ярко освещенной палате доктор и медбрат, оба стоят не шелохнувшись. Хосок скользит взглядом по аппаратуре, прислушивается к монотонному писку. У него опущенная голова, болезненное напряжение во всем теле, а перед ним неподвижное тело отца. Трубки, маска, навсегда закрытые глаза, белые простыни и хранимое прошлое. Он и сам понимает: дальше тянуть незачем. Чонгук, как всегда, прав. Хосок ждет, послушно высчитывает дурацкие секунды. Тридцать минут: из них он посчитал двадцать три минуты и пятьдесят четыре секунды. «Пятьдесят пять секунд, двадцать три минуты. Пятьдесят шесть секунд и двадцать три минуты…» — он считает в своей голове, чтобы не свихнуться к чертям. В нём бурлит столько всего, что он вот-вот взорвется. На восьмой секунде и двадцать восьмой минуте двери в палату открываются. Хосок кивает, доктор смотрит на него и вошедшего человека, затем время становится совсем тягучим. Шаги доктора звучат тяжело, Хосок в вакууме, еле различимый аромат дыни под подавителями где-то за спиной. Писк обрывается, а голос доктора озвучивает время: «21:10». Медбрат как-то слишком громко пишет в блокноте, всё вокруг становится очень громким, тяжелым. Он не видит сочувствующих взглядов, смотрит на лицо отца, но не видит его, он концентрируется на одной точке позади себя. Его истинный откликнулся на просьбу. Пришёл, чтобы помочь пережить и не вылезти из собственной шкуры. Чон разворачивается к Тэхёну, а тот с широко открытыми глазами смотрит на уже покойного отца. Цель всей его жизни. Хосок позволил прийти именно сюда, прийти и посмотреть на фантом, за который Ким так жаждал ухватиться. Тэхён медленно переводит взгляд на альфу, на дне карих глаз слез нет, там лишь перекатывающиеся плавно янтарные прожилки, он жаждет, зовет к себе ближе, скрипучим рокотом перемещается под кожей, и омега послушно подходит. Горячие руки касаются груди, раздвигают края куртки, проводят по плотной ткани водолазки, и кончики пальцев ныряют под высокий ворот, тянут вниз. Крепко придерживают сзади шею и заставляют встать совсем близко. Хосок наклоняется, прикрывает глаза и, шумно потянув носом воздух, льнет к пахучей точке за ухом, другой рукой забираясь чуть дальше к ключице и надавливая на то место, где метка. Тэхёна обдает жаром, но он не смеет шевелиться, отдаёт своё тепло чужому для себя человеку и всё еще смотрит на неподвижную фигуру Хонджина в больничной койке. Теперь это просто труп. Коченеющий, остывающий и в будущем сожранный червями под грудой земли, забитый крышкой гроба. Отголосок прошлого, эфемерный образ. Этого человека больше нет. Слишком хорошая смерть для такого человека? Тэхён отводит взгляд, цепляется за кромку пиджака альфы и судорожно выдыхает, когда чувствует, как горячие губы целуют кожу на шее. У Хосока внутри столько всего, что ему с трудом удаётся поймать загнанного альфу, коснуться и приласкать, чтобы подарить каплю облегчения. Он тычется всем своим естеством, и они оба сталкиваются в противоречивом чувстве. Они ведь такие чужие друг другу, и их природа формируется в странном партнерстве. Без симпатий, чувств окрыленной любви. Потому что не любят, но пытаются быть смиренными, чтобы загладить вину перед самой природой. Их ароматы смешиваются между собой, метка под повязкой пульсирует, будто набухает и расцветает. Расцветает измена, формирует свой узор, и Хосок с горечью отмечает, что его альфе это нравится. Он касается губами кожи под скулой Кима, сдерживая то, как омега вздрагивает, дергается от него. Он тут же прижимается к его губам, заставляя разомкнуть их и впустить внутрь. Грудь Тэхёна вздымается быстро и тяжело, а Хосоку спокойно. Он напитывается чужим запахом, ластится к этой власти, вызывая трепетную покорность. Поцелуй вязкий, глубокий, немного ленивый и ужасно вкусный. Янтарь разгорается в его глазах, и Тэхён хочет вырваться, но тело не слушается. Отвечает, чуть задрав голову и позволяя буквально вгрызться в себя. Они целуются напротив трупа. Хочется провалиться сквозь землю. Пальцы путаются в волосах Кима, дыня раскрывается: на губах, на зубах брызжет сладостью, а шоколад плавится и отдает не горечью, а шелковой структурой и мягкостью. Но Хосок не дарит упоительного прикосновения ко лбу, не закрепляет их договоренную связь, он медленно отстраняется и прижимается губами к щеке Кима. — Спасибо, — хрипло отвечает Чон. Его воспаленное тело наконец-то обдает расслабляющей прохладой, и он только сейчас отличает свои чувства от чувств омеги. В Тэхёне нет спокойствия, его омега мечется в тревоге, просит ответа, только Хосок не может ему ничего дать. Тэхён лишь мычит, слабо кивает и хочет отойти, сделать шаг назад. Старается заглушить собственную жадность, напоминает себе о том, кто перед ним. Губы жжет от поцелуя, хочется еще, хочется сейчас же потребовать еще, но нельзя. Хосок обнимает Кима, укладывает его голову себе на плечо и подталкивает дышать, выровнять дыхание. Тэхён дышит, старается успокоиться, усмирить странную дрожь в груди и руках. Еще чуть подышать альфой, и они разойдутся. Тэхён в свою пустую квартиру, Хосок под бок к своей преданности. — Я ненавижу это, — шепчет Тэхён, сжимая кулаки и опуская руки вдоль тела. — Знаю, — пока омега судорожно дышит ему в шею, Хосок немного поворачивает голову и касается губами горячего лба, замирая. Останавливая себя от лишней нежности. Тэхён шевелится в его руках, отстраняется сам, бросает воспаленный взгляд на тело позади Чона и выходит из палаты. — Я тоже ненавижу это всё. Пока Чон напитанный, странно умиротворенный, его омега вылетает тревожной пташкой наружу. Не оборачиваясь, со странной пустотой внутри он тоже покидает палату. Путь домой кажется очень быстрым, смазанным пятном. Мин в их спальне: с очками на носу и ноутбуком на коленях быстро набирает текст, мечется взглядом по экрану, когда Хосок застает его за работой. Он поднимает глаза на Чона, тот только пиджак снимает и бросает на рядом стоящий столик, забирается на постель, убирает ноутбук в ноги и укладывается на ноги беты. Юнги снимает очки, кладет на тумбу и осторожно касается ладонью его головы. В полной тишине, под размеренное тиканье часов и биение сердца. Хосок лежит на его ногах, сжимая бедро с внутренней стороны и ощущает жжение в ладонях. Если с Тэхёном он чувствует жажду, то с Юнги ощущает спокойствие. Это так неправильно и горько. Юнги смотрит на Хосока со странным пониманием, горьким осадком на дне глаз, но с теплотой в руках. Теперь им предстоит учиться жить с тем, что есть.

***

Чимин оттягивал этот момент, как нечто сокровенное. Пока все ребята из труппы побывали где только можно, Чимин просто обхаживал улицы Пусана, любовался архитектурой, дышал другим воздухом, ел в одиночестве и медленно, будто бы, исцелялся. Он отложил свой поход к морю, решил, что придет сюда уже после выступления, чтобы закрепить эйфорию от него. Гости местного театра встретили их доброжелательно, с восхищенным блеском в глазах и благодарностью. До отъезда оставалось еще пару дней, и он решил для себя, что теперь можно. Волшебная, переливающаяся россыпью бриллиантов водная гладь встречает его необъятной красотой. Чимин восхищенно смотрит на береговую линию и не может надышаться. Здесь небо встречается с горизонтом, порождая симфонию красок и звуков. Игривые, но мягкие волны накатывают на песчаный пляж, окутанный белоснежным песком. У воды гораздо холоднее, но открывшаяся красота пейзажа перекрывает все мелкие неприятности. Сердце Чимина бьется быстрее, и он испытывает восторг, как ребенок. Вдоль береговой линии тянутся многочисленные кафе и рестораны, рыбацкие лодки, покачивающиеся на волнах. Чимин с жадностью поглощает каждую деталь, каждый оттенок, сжимая в руках телефон. Он не удержался, сделал несколько фотографий и отправил их Чонгуку, поделившись впечатлениями. Чон ответил: «Красиво». И Чимин знал, младший по достоинству оценил пейзаж, пусть для него это и не ново, но он поддержал восторг Пака, и этого было достаточно. Он стоит посреди пляжа, страшно мерзнет, но уходить совсем не хочется. Он не спрашивал Чонгука, принял ли он его предложение, приедет ли, незачем, да и угадывать тоже не хотелось, чтобы не тешить себя ожиданиями. Чимин на этот месяц оставил всё позади. Он не думал о том, что его будет ждать в Сеуле, он не думал о призраках из прошлого, он был здесь и сейчас, и в это мгновение ему казалось, что он живет иначе. Хочет напитаться этим, запомнить и сохранить как еще один яркий момент в его жизни, наполнить сердце еще каплей тепла. Он дышал этим мгновением. Телефон в руке завибрировал, и он не сразу реагирует, переворачивает экраном к себе и видит незнакомый номер. Проведя большим пальцем по сенсору, Чимин подносит телефон к уху, диспетчер предупреждает о платном входящем вызове, и у него сердце срывается. — Чимин, — скрипучий, до боли знакомый и зудящий голос, сохранившийся под черепушкой. — Знаю, слышишь. Упиваешься своей маленькой победой? Сонтэ скрипуче смеется, Чимин лишь сильнее сжимает корпус телефона, смотря на красивый горизонт. — В этот раз ты добрался слишком далеко, — альфа тяжело вздыхает, цыкает нервно. — Думаешь, твой дорогой офицерик справится? Ведь есть и другие, кто смог бы вытащить меня отсюда. А я выберусь, и тогда захочу навестить тебя. Ты же встретишь меня, как полагается сыну? — Ты больной ублюдок, — рычит Чимин, сжимая челюсть до боли в висках, от нарастающей злости руки немного подрагивают. Сонтэ вновь смеется, перекатывающимся, ленивым смехом. — Порежешь меня так же, как и своего истинного, а, Чимин-а? — тянет он слова с садистским удовольствием. — Ты же и сейчас дрожишь от страха? Как и тогда на суде, воображал из себя сильного, а ведь самого внутри всего скрючило от ужаса. Чимин на мгновение перестаёт дышать, он не понимает, почему бы ему просто не сбросить вызов. Ему словно необходимо слушать, необходимо в который раз убедиться в своих мыслях, закрепить все чувства и наконец-то вырваться наружу, переломить чувство страха. Он хочет оставить в себе лишь горькую ненависть. Чимин вздрагивает, когда чувствует прикосновение к плечу, и резко оборачивается. — Я знаю, тебе страшно. И от страха ты способен на всё, да-а, хочу снова увидеть тебя, — голос из динамика становится громче, его голос будто бы разрастается в пространстве, когда на экране загорается включившаяся громкая связь. Чимин стоит с протянутой рукой, скованный намешанными эмоциями, пока Чонгук тянет его руку, включает громкую связь и смотрит на телефон в его руке. — Ты всё разрушил, все мои труды насмарку, конечно, я ведь убил твоего драгоценного папочку, интересно… — Сонтэ на мгновение замолкает, — а ты знал, что твоего отца я тоже убил? Он мешал мне. Как тебе такая правда? Злишься? М-м-м? Чимин-а… Хочу, чтобы ты знал об этом, ведь Сонха так тебя оберегал, придумал лживую историю о несчастном случае. Внутри всё сжимается, хочется закричать. Рука дрожит, пока Чонгук не касается её тыльной стороны, поддерживая и с каким-то странным блеском в глазах рассматривает телефон, будто бы на их ладонях сейчас находится сам Сонтэ. — Ты не выйдешь оттуда, — натянуто отзывается Чимин, хмурится и впивается взглядом в лицо Чонгука, как за последний якорь, удерживающий его рассудок. — Кто знает, но мне очень хочется наружу, я в такой ярости, — монотонный, мучительно спокойный голос альфы разрезает густой воздух, будто ножом. — Она не затихает, я тут с ума схожу, как хочу наружу и найти тебя. Чимин дергается, замахивается и со всей силой швыряет телефон об землю. Аппарат разлетается на части, развалившись по асфальту в разные стороны. Он так устал терять самообладание из-за одного и того же человека, устал не справляться с неконтролируемым ужасом, покрывающим кожу липкостью. Он надеялся, что справляется. Чимин дышит тяжело, кажется, что в его лёгком точно дыра и оттуда лезет хрип. Чонгук неожиданно крепко сжимает его в кольце рук, топит в горячем дыхании и воздухе. Чимин шуршит пуховиком и утыкается лбом в расстёгнутый ворот куртки младшего. Так они и стоят какое-то время. Сонтэ — его проклятье, выжженное под коркой, и он ничего не может с этим сделать. — Он не притронется к тебе, обещаю, — тихий голос Чонгука выводит из транса, и Чимин качает головой, неприятно задевая щеку молнией. — Хочу, чтобы он сдох, но еще больше хочу, чтобы он не вышел никогда, чтобы сгнил там… — Пока он жив, он будет напоминать о себе. — Нет. Пусть. Он просто должен остаться там. Пожизненное, ему должны дать пожизненное. Он должен быть там навсегда. Я не знаю. Я хочу побороть свой страх. Я хочу, чтобы мне не было так страшно. Я так долго этого хочу, — Чимин выдыхает и жмурится, забирается ледяными руками под полы куртки и силой сжимает плотную ткань свитера младшего на спине, растягивает, давит. — Это так тяготит. Я не понимаю, что с этим сделать. Смерть слишком просто… или нет… Я не понимаю. Чимин не спрашивает, даже не уточняет, бормочет вслух собственные мысли, пока Чонгук смотрит на горизонт за его спиной. Здесь и правда очень красиво. Чонгук бы дотянулся до этого холста и перечеркнул весь вид, как все те неживые лица на его картинах. Он впервые не может разгадать последовательность своих действий. Перед ним впервые встаёт тупик, и это отзывается в нём раздражением. Он теряет контроль и над собой, и над ситуацией. А это губительно не только для него. Старший шевелится в его руках, медленно отстраняется и заглядывает в лицо. Чонгук реагирует почти сразу, переводит на него непроницаемый чёрный взгляд. — Когда ты прилетел? — Чимин старается выровнять голос, переключиться с непростой темы, а ещё его беспокоит странное чувство в младшем. Какое-то напряжение, он не ощущает внутри него привычной мягкости омеги и даже не слышит аромат, ни первый, ни второй. — Час назад, — отзывается младший, — по фото понял, где ты. — Надолго? — Пак опускает взгляд на расстёгнутую молнию до живота и поддевает её пальцами, чтобы протянуть до шеи. — До утра, — Чонгук опускает взгляд на его руки. — Мы приняли решение отключить отца от аппарата, сейчас у брата будет много дел с принятием бизнеса и завтра похороны. Чимин замирает, не замечает в глазах младшего беспокойства или капли печали, там ровным счётом ничего. Он будто бы просто констатировал факт, и не сказать, что это его обеспокоило. Он уже понял, что Чонгука тяготит его семья. — Если ты хочешь... — неуверенно тянет старший. — Нет, оставайся здесь и отдохни. Ещё лучше, ни о чём не думай, — перебивает Чон, а губы трогает скупая улыбка. — Со мной всё нормально. Всё верно, Чонгук не хочет делиться, он показывает лишь то, что принадлежит исключительно только ему. Его творчество, его хрупкий мир вне стен дома, его мысли обо всём, но не о семье. Он отдаёт всё, кроме того, что спрятано глубоко в душе, Чимин не может соприкоснуться с этим. — Пообедаем? Можем потом прогуляться и пойти ко мне, я снял небольшую, совсем крошечную квартирку, чтобы не сидеть в гостинице со всеми. — Хороший план, так и сделаем, — кивает Чонгук. Во всём этом Чимин — в простоте без изъяна. Чонгук ловит в ответ мягкую улыбку, затем он спешит к разбитому телефону, собирает всё до осколка и выбрасывает в мусор, на мгновение останавливается поблизости, бросая взгляд на водную гладь. Чернота зрачков впитывает в себя всё до мельчайшей детали, застревает на фигуре старшего, и сердце тяжело ударяется о грудную клетку. Нечто похожее он испытал, когда смотрел на измученного Суро, лежащего на полу в кабинете днями ранее. Он знает, что это за чувство. Оно всегда было в нём, просто он не смел прикасаться, потому что знал, что там не будет отклика. Суро не любит его. Чимин, наверняка, тоже. Чонгук делает первые шаги, один за одним, касается непривычно холодных рук Чимина и разворачивает к себе. Ему бы встать на носочки, как в детстве, потянуться ко лбу папы и утешиться, но бездна его всегда отталкивала. Теперь вставать на носочки незачем, он прислоняется своим лбом к чужому, ловит на короткое мгновение невесомое удивление в карих омутах, пальцы сжимаются, а пухлые губы улыбаются, обнажая всепоглощающее тепло. Чимин позволяет прикосновение, никогда не отталкивал, дарит тепло, и Чонгук вдруг мягко выдыхает, прикрывая глаза. Самоуничтожающее чувство любви к Суро. Пустое, ненужное, но вырывающееся из него само собой. Выкручивая и вырывая каждый раз с криком и ненавистью в его глазах. Суро — всё еще желаемый и любимый — с горячей пощечиной и отторжением. Чонгук знает прекрасно это чувство. Хосок всегда напоминает ему. И если бы однажды, предположить лишь на секундочку, Чонгук оказался бы на краю, Суро не сорвется к нему. Не схватит за ускользающую ладонь. Он отпустит и будет смотреть на его падение, как однажды Чонгук смотрел на беременный силуэт несчастного поварёнка. Чонгук не получит своей дозы. Суро услышит хруст костей, посмотрит на расползающееся темное пятно густой крови, но не почувствует ровным счетом ничего. А в Чонгуке есть любовь. Немного приправленная иначе. И это ломает ему кости, выкручивает и мучает каждый сустав в теле. Всё внутри сгорает, а образ боли искажается, портачит в образе Суро, а затем в его теле перекатывается волнами рокот, и образ преображается его же фигурой. Чонгуком. Он сам для себя проблема. Младший прижимается плотнее, не смея открывать глаза. Как не сломать это всё? Чимин мягко покачивает головой, смотрит на прикрытые веки младшего и касается кончиком носа его холодного. Омега Чонгука оживает, мягким прикосновением ложится на его груди и замирает там. — Хочешь молчать? Ничего страшного, — шепчет старший, и слух концентрируется лишь на нём, отсекая окружающие звуки. — Молчи, а я побуду рядом. Как это не сломать? Чонгук впервые не знает.

***

В снятой квартире тесно, мрачно. Много наставленной мебели, но Чимин скользит ловкой тенью, пока Чонгук прислушивается, изучает непривычную для себя атмосферу. Верхняя одежда и обувь оставлена в прихожей, гостиная небольшая, совмещенная с угловой кухней, а у дальней стены узкая лестница на импровизированный второй этаж, где расстелена небольшая постель. Они поели дважды, пока просто ходили по городу, иногда молчали, иногда говорили ни о чём, иногда Чимин делился смешными моментами из театра и выступлений. Кажется, его партнер Гаон умудрился забыть кусочек своей реплики и импровизировал на ходу, отчего у Марко они заметили прибавку к седым прядкам. Это ведь такая распространенная ерунда, но их директор тяжело переносил ошибки, даже если они и не заметны для зрителя. Но труппу это позабавило. Это оказался долгий вечер, и они оба устали. Пока Чонгук первым отправился в душ, Чимин занялся тем, что расправил постель, поделился своей чистой сменной одеждой, затем ушел следом в душ. А Чонгук медленно забрался на второй этаж, во весь рост здесь не выпрямиться, взгляд блуждал по стенам, потолку. И ведь многие, почти каждый, живет в таких условиях. Не то чтобы это в нём вызывало отвращение, это было для него ново и любопытно. Есть в таких квартирах нечто особенное. Уединение. Сокрытое и совсем личное. Вот как сейчас, здесь только он и Чимин. Никакой прислуги, охраны, всё просто, а за стенами другие люди. Матрас проседает под ним из-за слишком мягких пружин, немного неудобно, но Чон ложится на подушки, натягивает одеяло до груди и затихает с разморенной тягой в мышцах. Ему уютно. Подушки пахнут старшим, пальцы сжимают мягкость, а нос с удовольствием вдыхает сандал. Лёгкая дрожь в теле, он будто бы в мягкой колыбели, мягкость одеяла и матраса усыпляет. Чонгук не сразу различает Пака в темноте, только когда рядом чувствуется тяжесть ещё одного тела, запах простого мыла, и лёгкая влага от тёмных прядей. Чимин ложится к нему совсем близко, на бок, еле-еле соприкасается ногами с его ногами под одеялом, и мягко укладывает руку на бок. — Спи, — еле слышно шепчет старший, его дыхание опаляет лоб и губы касаются лба, а Чонгука опутывает дрожь. Тело никогда не врёт, пока внутри просто спокойно, тело выдаёт удовольствие. Он тут же плавно приподнимает голову и задевает нижнюю губу медленным поцелуем, Чимин украдкой улыбается, пододвигает голову ближе, наклоняя её и прижимается к губам в ответ, вытаскивая язык и обжигая своим жаром. Чонгук тянет носом воздух, но глаза открывать не спешит. Вслепую выбирается рукой из-под одеяла и касается лица старшего, забираясь пальцами к задней части шеи, надавливает, легко сминая кожу и чувствуя отклик в неровном дыхании. Они здесь ведь совсем одни, как если бы и правда остались одни на всем белом свете. Чонгук тянется к горячему телу, упирается коленом между его ног и нависает сверху, не разрывая поцелуй. Чимин сопит через нос, глухо мычит и обвивает его шею руками, лишь на мгновение отрываясь от губ, чтобы набрать воздуха в легкие. С Чонгуком каждый раз секс другой. В нём так много всего и в то же время словно ничего. Он говорит действиями, жестами, телом. Каждый раз по-разному, и у Пака пальцы на ногах поджимаются, а бедра слегка толкаются навстречу, когда Чонгук мягко толкается к нему. Хочется немного сгореть. Чонгук разлепляет их губы, приподнимается между разведённых ног, поддевает пальцами футболку старшего омеги и тянет через голову, исследуя в этой темноте изумительный образ наполненного жизнью стройного тела. Хватается за свою и снимает, пока Чимин касается ладонями подтянутого живота, спускаясь к поясу шорт. Они раздеваются в полном молчании, под тяжелое дыхание у лиц друг друга, и Чимин вновь опускается на подушки. Чонгук ведет ладонью от нижней части живота вверх, к пупку и выше, тело горячее, он дышит так тяжело и вязко. — Я пробовал целоваться с другим омегой, — вдруг шепот Чона разрезает хрупкую тишину. Чимин тяжело проглатывает накопившуюся слюну, немного напрягается, но младший тут же перехватывает его кисти рук и сжимает по обе стороны от его головы, утопив их в мягкости подушки. — Тогда, после того как ты показал, каково это — целоваться с омегами. Это ведь не измена? Я хотел понять. Старший всё еще хмурится, дышит тяжело и еле слышно мычит, потому что Чонгук прижимается бёдрами, своим членом к его, такому же твёрдому и влажному. Нависает сверху и ведёт носом по лбу Пака, словно разглаживая недовольную морщинку от такого внезапного признания. — И как? — хрипит Чимин, поджимая губы, но заметно расслабляясь, чувствуя трение в паху. — Было влажно и непонятно, — Чонгук мажет губами по опухшим губам старшего, но не целует, лишь дразнит, продолжая мучительно медленно двигаться, размазывая их выделения по животам. — Горячо, но мне не принесло удовольствия. Тело не среагировало, как в тот вечер, я думал, дело было в твоей течке, но нет. Мне просто не понравилось с тем омегой. — Ещё были? До меня? — уточняет омега, подначивая бёдрами в ответ, раздвигая ноги шире. Между ними так влажно, что бок живота щекочет. Чонгук выпускает одну его руку и мажет ладонью по боку, растирая выделения, ведёт ладонью вниз к бедру, сминая кожу до покраснения. Кожа от растертой влаги немного стягивается. — Были, но всё не то, — младший прикусывает его нижнюю губу, слегка оттягивая её. — Только с тобой я почувствовал удовольствие и желание. Был на равных, без постоянного желания обладать. Хотя, не скажу, что мне и это не нравилось. — Ты просто не встречал влюблённого в себя альфу, — Чимин выгибается и наконец-то стонет. — Я не хочу влюблённого альфу, я хочу тебя, — голос Чонгука обретает уже отдалённо знакомые властные нотки. У Чимина во рту сухо, в животе концентрируется приятное напряжение от учащающихся толчков и трения членом, мышцы на животе напрягаются, когда он сгибает одну ногу и чувствует, как кожу мягко царапают ногти. — Это взаимно, — коротко, с придыханием и ухмылкой на губах. Они смотрят друг на друга, пока пожар не разгорается особенно сильно. Чимин обхватывает Чона за шею, прижимает к себе, находит его губы, впивается ногтями в упругую кожу и движется с ним в такт, выстанывая удовольствие в горячий рот. Трутся друг о друга не быстро, но с нажимом, расплавляясь на горячей постели. Трогают кожу друг друга, сжимают до боли, постепенно ускоряясь и теряясь в пространстве. Чонгук особенно сильно сжимает его бока, вдавливая в матрас, ускоряясь, срывая и со своих, и с его губ стоны. Оргазм наступает постепенно, по нарастающей, с жадностью и рывками, с краснотой на коже. Оба вздрагивают в спазмах, кончая толчками, пачкаясь и жадно хватая ртом напитанный сандалом и аглией воздух. Становится душно, лениво и необычайно горячо внутри. — Нужно снова в душ, — Чимин прижимается щекой ко лбу Чонгука, обнимая за плечи. Чон шевелится лениво, поднимается первым и утягивает за собой старшего, потянув того за руки. — Ноги переломать можно, неудачный инженерный ход, — буркнул младший омега, когда они наконец преодолели ступеньки и оказались в узком душе. — Уж какой есть, — улыбается Пак, регулируя воду и первым проходя под струи теплой воды. Чонгук втискивается рядом, подставляя лицо под воду. Чимин разглядывает его, прищурившись одним глазом, трет лицо и затем тянется за мылом. Он сам намыливает тело Чона, исследуя его при свете и в который раз отмечая, каким здоровым его тело выглядит, напитанным и идеальным. — Будешь меня так натирать, не исключаю второй раз, — тихо отзывается Чонгук, смотря на него внимательным черным взглядом, на что Чимин улыбается, чувствуя его ладони на своей талии. — Мы слишком устали, ты утром помирать будешь от того, как мышцы будет тянуть, — на это Чонгук лишь изгибает бровь. И нет, Чимин не сомневается в его физической форме или желании, просто то, что между ними было сейчас, более чем достаточно, и они это прекрасно понимают. — Ладно, — соглашается младший. И Чимин солжет, если не признается хотя бы себе: послушный Чонгук ему чересчур нравится, и надо закругляться как можно быстрее. Они домываются, обтираются буквально одним большим полотенцем и возвращаются в постель. Ни капли стеснения или животного желания, всё происходит как-то само собой. Чимин уже признался себе: ему комфортно в присутствии Чонгука, словно они уже много лет вместе, где между ними сохранен баланс дикого желания и умиротворенного спокойствия. Зарываясь под одеяло, тесно прижавшись друг к другу, оба постепенно проваливаются в сон. И это впервые, когда они засыпают в таких объятьях. Каждый раз секс и сон между ними обретает нечто сакральное. И Чимин не знает, сколько это продлится. Он никогда так надолго в будущее не заглядывал, лишь на немного, в минутном помешательстве и удовольствии. Но теперь становилось всё иначе. Пак расслабляется, слышит дыхание младшего, тот всегда дышит невесомо, чувствует лишь его ровный вздох и выдох. Обвивая руками его теплое тело на груди, прислонившись щекой к макушке, Чимин проваливается в крепкий сон. На утро Пак видит пустую постель. Находит сложенные вещи аккуратной стопкой на тумбочке и перевернутые, гибкие листы сценария, где замечает небольшой текст. Тянется рукой и, прищурившись, вглядывается в идеально ровный почерк:

«Самолет в 4 утра. Спасибо за беззаботный день. Мне понравилось. Не забудь купить себе новый телефон, у меня был порыв доставить тебе новый, но тебе бы не понравилось это. Удачно отдохнуть и добраться домой, хён.

Чонгук».

Чимин опускает сценарий на грудь и валится обратно на подушки. Под закрытыми веками полумрак, на часах девять утра. Чонгук и правда сохранил этот день простым. Чимин улыбается украдкой, переворачивается набок вместе со сценарием, бумага шелестит и мнется сильнее, а он просто лениво моргает и смотрит на узкую полоску света из-за тяжелых штор. — Вещи подложил, даже шторы прикрыл, — бормочет он себе под нос. — Есть в тебе столько всего, что ты делаешь машинально и не расцениваешь должным образом… Чимин закрывает глаза, собираясь поспать еще немного, пока под грудью греет совершенно простой текст, выведенный ровным почерком.