Портрет Дракона

В себе я хрупкие стены воздвигаю,

Из голодных мыслей, глупых надежд.

И каждый день по камню разрушаю,

Пока не превращу его в свой рубеж.

Там я сам себе палач.

Ритуал, как плавный, печальный танец, словно мазки кистью. Шёпот вековых традиций – эхо предков. Запах ладана из курильниц, мерцание горящих свечей – всё это сплетается в единый ритуал, соединяя совершенно чужих людей в один организм. Время замедляется, остаётся лишь ощущение причастности к чему-то большему, вечному. Никто слёз не льёт, лишь благовоспитанно сохраняют скорбь на лицах. Чонгук скользит взглядом по присутствующим, машинально изучая окружающих, держась рядом с Хосоком. По другую руку стоит Суро, гематома замазана несколькими слоями, следы прикрыты одеждой. Бледная кожа особенно сильно выделяет пустой взгляд, обрамлённый густыми и сухими ресницами. Кругом одно сплошное чёрное пятно: лица, лица, лица. Скорбь, скорбь, скорбь. Настолько фальшиво, что кислит на языке. Только Хосок настоящий: с гордой, прямой осанкой, но на лице отторжение, будто бы он здесь и не здесь. Верно, единственный, кто познал умершего сполна. Единственный любящий его человек. Земля у их ног, как голодный зверь, раскрыла пасть, ждёт, чтобы принять в себя затхлое, пожираемое годами тело, чтобы потом иссушить и превратить в прах. Блеск лакированного, тяжёлого дерева, накрывающего «траурный паспорт», слегка покачивается. Гроб, словно корабль, медленно опускается в тёмный грот, забирая за собой не только бренное тело под крышкой, но и былой лоск, власть. Воздух застыл в тишине, нарушаемой лишь тихим шелестом осыпающейся земли. Солнце всё ещё прорывает себе путь сквозь тяжёлые, набухающие облака, бросая на землю бледные лучи, словно вместе прощаясь с усопшим, унося за собой в пустоту отблеск его былой жизни. Процесс прощания с мертвецом длится размеренно, в тишине и покое. Чонгук выносит долгие часы в размышлениях. Наблюдает за всеми чинами, их супругами и детьми. Сегодня они выглядят участливыми, завтра всё изменится. Это будет долгий и болезненный процесс, проверка на прочность и вступление в открытую борьбу. Чонгук сидит у стены, рядом с Суро, пока каждый проходит мимо. Взгляд расчётливо находит фигуру Тэхёна, затерявшегося за одним из столов. Ранее новость о предстоящем избраннике Чона была запущена и произвела свой триумфальный эффект, следом – новость о кончине их отца. Их верхушка зашуршала, зашевелилась, как ворох крыс. Ожила, задышала перспективой дальнейших действий притаившейся семьи. Всем любопытно, но сегодня они очень стараются изобразить покой. Чонгук цепляет особенные взгляды мужчин в сторону жениха его брата, украдкой ловит шевеления их губ. Жаль, по губам не умеет читать. Они заинтересованы, удивлены, что избранником стал офицер главенствующего органа. Преступность и праведность… Смешно. Они все считают Хосока продолжением своего отца, остерегаются, уважают, и Чонгуку этого достаточно. Тэхён сидит отстранённо, окутанный чернотой одеяния, украдкой смотрит в сторону Хосока. Чонгук это видит, и его это удовлетворяет. Каково ему теперь, когда он так близок к тому, на кого охотился? Омега поднимается на ноги, делает поклон и почти незаметной тенью подбирается к Киму. Чувствует, что Хосоку этот порыв не нравится. Что это? Попытка защитить? Тэхён медленно, даже заторможенно, реагирует на его присутствие. Чонгук опускается рядом, очень близко. За этим столом они оказываются одни, а все вокруг украдкой поглядывают в их сторону, отворачиваются и обсуждают. — Как ваше самочувствие? — тихо интересуется он и ловит на себе долгий, тяжёлый взгляд омеги. Губы крепко сомкнуты. Идеальное лицо вот-вот исказит гримаса злости, потому что Тэхён ершится, как кот, которого тронули против шерсти. Но он держится очень хорошо. — Вы выглядите болезненно. Я могу проводить Вас, вижу, что тяжело. Ведь все смотрят на Вас. — Чьими усилиями они смотрят, — шепот Тэхёна похож на горячий жар. — Идёмте, — Чонгук аккуратно поддевает широкий рукав Кима и тянет за собой. Тот, чтобы избежать лишних глаз, встаёт следом, и они наконец-то выходят из удушающего поминального зала. На улице оказывается куда приятнее. — Господин… — Просто Чонгук, — перебивает Чон, смотря куда-то перед собой. Тэхён чувствует себя неловко, хмурится, скрещивает руки на груди и весь сжимается от прохлады. — Чонгук, — пробует на вкус произношение имени, — почему именно этот способ Вы выбрали? Ведь могли устранить меня иначе. Чонгук медленно поворачивает голову к Тэхёну, скользит внимательным взглядом по его чертам лица, в который раз убеждаясь, что этот мужчина очень красив. — Мог бы, сделал бы иначе, — кивает Чон. — Но я выбрал будущее брата, который оказался слишком беззащитным, правильным и самоотверженным. Мне очень повезло найти ему истинного. — Эта связь разрушает его, — Тэхён нервно кусает губу с внутренней стороны, не беря в расчёт и себя, мальчишку это точно не волнует. — Он выносливый, справится, я ведь так долго присматривался, — губы Чона трогает скупая улыбка. — Я знал, что он испугается за вашу жизнь, что не бросит истинного, как бы сильно ни любил другого человека. В этом весь он. Жертвенный, как агнец, мягкий, а порой жестокий, и в этом всём он скорее сам навредит, чем позволит кому-то другому это сделать. Тэхёна одолевает дрожь, и это, скорее всего, от подувшего порыва ветра. — Хотите минутку искренности? — Чонгук разворачивается к Киму, смотрит упрямо в глаза и делает короткий шаг к нему, и Тэхён впервые чувствует аромат омеги. — Вы будете его спасением, ведь у Вас не получилось уберечь одну невинную душу. За ошибки нужно платить, заплачу и я, и вы. — Что Вы имеете в виду? — голос Кима предательски стихает. Чонгук так близко, что можно разглядеть родинку на его лице. — Я, может быть, и опоздал с арестом Пака, но сейчас он никуда не денется! Даже если… в этом замешан мой руководитель. Тэхён раскрывается перед младшим омегой, давая понять, что знает об этой странной встрече. А Чонгук опускает взгляд, ведёт вниз по шее, в сторону, где предположительно находится метка, улыбается шире, оставляя старшего без ответа, кидает взгляд вновь на его глаза и ничего не отвечает. Тэхён начинает лишь сильнее нервничать. — По Вашей просьбе… — догадка сама собой формируется в его голове. — Зачем? Он ведь не оставит Чимина в покое… — голос Тэхёна садится и хрипит. — У всего есть последствия. Тэхён делает резкий шаг назад, с ужасом, осознавая, разглядывая юное лицо перед собой.

***

Для спрятанного безумия внутри не осталось места. У Сонтэ мир меркнет перед глазами, и руки трясутся. Стены давят, решетки маячат перед глазами. Слова адвоката эхом раздаются в голове. Всё, что он так ревностно возводил годами, рухнуло, как карточный домик. Все разом отвернулись, отворотив нос и делая вид, что они здесь ни при чем. Теперь там, снаружи, не осталось ничего и никого. Лишь мерзкий, притягивающий сам собой образ надоедливого мальчишки. Всего-то и надо было исполнить в действии свои давние мысли: «случайно избавиться от мальчика». Пока Сонха еще был мягким и податливым, вечно напуганным и загнанным в угол. Несчастный случай помог бы ему избавиться от Чимина, но зачем-то сжалился. Думал, справится. Будто скомканный, придавленный осознанием и бессилием, Сонтэ хранит под веками тот образ. Слюна жадно копится у клыков. Ему бы успокоиться и принять своё поражение, ждать вердикта, но нет. Жадность и безумие скручивают всё нутро. Сколько бы лет ему ни дали, жадность до Чимина куда сильнее.

***

— Ты бы телефон уже прикупил, — Марко забирает свой, тут же зашуршав молнией на сумке, а затем поднимает взгляд на Чимина. Тот зашёл к нему перед отъездом, попросив созвониться с дедушками. — Куплю на днях, — кивает омега. — Уверен, что хочешь остаться? — Угу, — очередной кивок, и Марко поднимается на ноги, внимательно вглядываясь в своего лучшего мальчишку. — Отдохни хорошенько, у вас всё равно пока отпуск. Набирайся сил и возвращайся, ладно? Ты мне обещал показать свою пьесу. Чимин улыбается мягко. — Я даже половины не написал, но покажу обязательно. Тут уж Вы не отвертитесь. Марко облегчённо выдыхает, на мгновение ему показалось, что Чимин не захочет возвращаться, что он задумывается вообще о том, чтобы уехать ещё дальше и бросить всё здесь как есть. Мужчина не понимает, почему вдруг такие мысли посетили его голову, наверное, потому что взгляд у Чимина в последнее время иной: немного потухший, усталый, лишь редкие проблески чего-то живого проскальзывали на карем дне. Марко улыбается в ответ и осторожно сжимает плечо парня, зная, как тот не любит чужие прикосновения, но Чимин реагирует спокойно. И этот факт радует Марко. Чимин медленно, но верно исцеляется.

***

— Я приеду в ближайшие дни, — голос на том конце провода звучит угрожающе. — Зачем? — Тэхён устало сжимает переносицу. — У тебя учеба, работа, театр, ты собираешься всё это бросить? — Мой брат ввязался черт пойми во что, а я должен тут просто отсиживаться? Да, я всё это брошу и приеду! — Кёнсу! — Тэхён настаивает, но, судя по загнанному дыханию брата, понятно, что тот уже собирает вещи и мечется по квартире. — Не вы ли с отцом так усердно топили за то, чтобы я наконец-то женился? — Я, конечно, дурак, но чую, что что-то произошло! Такие семьи браки по любви не предлагают! — Тэхён закрывает глаза, укладывая голову на ладонь. — Это пахнет дерьмом, и если отец так просто дал своё добро и радуется внезапной лотерее, то я… — Что ты?! — Ким вдруг вспыхивает и прикрикивает. — Что ты сделаешь, дурачина?! — Буду рядом, — голос Кёнсу становится еле слышным, — ты же, как обычно, варишься в этом один. Я буду рядом и поддержу тебя, хён. Ну, чего ты? Мягкий тон парня пристыжает Тэхёна, он прикусывает губу и жмурится, натирая ладонью лоб. — Я прилечу ближайшим рейсом и прилипну к тебе банным листом, понял? — Дурачина ты толстолобый, тебе бы карьерой заняться… — Ты в первую очередь, остальное потом. Я слишком хорошо знаю тебя, хён, ты точно не справляешься, а я долго закрывал глаза на твоё состояние, всё понять не мог, что с тобой происходит, когда мы созванивались. А увидел новость и прозрел. Ты дождись меня, ладно? И мы с тобой, как обычно, поговорим обо всём. В последних словах парня звучит его привычная и родная улыбка. Тэхён чувствует, как медленно, но верно, рассыпается. Кёнсу для него всё ещё единственный человек, перед кем он поистине обнажал свои чувства, так всегда было. Не Намджун, а Кёнсу был его спасательной лодкой — именно то место, где он мог сесть и показать слабость. Тэхён выключает свет в своём кабинете, выходит из отдела. В последнее время от чужих взглядов стало тяжелее прятаться. На него теперь постоянно смотрят и примеряют все те новости. В глаза молчат, всё так же несут службу, но за спиной любвеобильно обсуждают его новый статус. А чего ещё он ожидал? На улице, уже ближе к автомобилю, его вдруг слепит мигание фар. Он смотрит в ту сторону и замечает мужчину. Водитель подходит к нему и кланяется. — Добрый вечер, господин Чон желает с Вами поговорить, — указывая раскрытой ладонью на дверь. «Какой из ваших господ…» — Мысли черствеют. Бегать и играть в прятки уже порядком надоело. Каково же его удивление — встретиться с Суро, когда он садится на заднее сиденье. — Добрый вечер, Тэхён, — омега мягко кивает, — я могу к тебе так обращаться? — Добрый вечер, — сухо отзывается Ким. — Можете. Чем обязан вашему визиту? — Хочу пригласить тебя на чашку кофе к себе, — Суро коротким жестом руки приказывает водителю трогаться с места, Тэхён проглатывает свое недовольство, домой он поедет нескоро. — Я много времени у тебя не займу. — Этот брак — всего лишь формальность, зачем Вам столько заморочек? Старший омега в полумраке салона выглядит особенно отстранённым. Смотрит в окно, на своей стороне. Точёный профиль, ровная осанка, нога на ногу и приятно пахнущий дорогой парфюм. Если бы не длинные уложенные волосы и возраст, он был бы копией Чонгука. Поразительное сходство, но если присмотреться немного к деталям, разница в них всё же есть. В глазах Суро нет задумчивости, в его улыбках — фальшь, а жесты настолько машинальны и выстроены, что смотреть тяжело. Он будто бы весь ненастоящий, выдрессированный, держащий себя всегда в строгих рамках, словно боится или не может показать себя настоящего. От него мурашки по коже бегут. От Чонгука всегда веет напряжением, от Суро — непредсказуемостью. Тихой поступью по лезвию ножа. Всё нутро Тэхёна кричит об этом. — Формальность или нет, — тянет слова Чон мягким тоном, — но вы мне приглянулись. Жаль, что при таких обстоятельствах. Тэхёну в эти слова верится с трудом. Дискомфорт сковывает движения, он отворачивается к своему окну и бездумно пялится на огни вечернего города. В квартиру они поднимаются в полной тишине, даже дверь Суро открывает сам. Полумрак рассеивается, когда загорается свет в широкой прихожей. Старший разувается, оглядывается на Кима, пока тот бегло осматривается по сторонам, будто бы ожидает опасность из-за угла. — Прислугу я отпустил, заварю нам кофе, проходи, — шёлковым тоном отзывается Чон, уходя в глубь квартиры. Яркий свет озаряет большое пространство, Суро и правда уходит в сторону кухни, островок кухни загорается мягким свечением у пола, пока омега тянется за чашечками в шкафчик. Тэхён неуверенно делает шаг через порог. Что-то острое скручивается у него под солнечным сплетением, и он внезапно замирает на месте, посреди зала. Суро разворачивается к нему и опирается руками на кухонный стол, смотря на него в упор. — Две минуты и напиток будет готов, — шелестит старший омега. Уголки губ растягиваются в улыбке, и Тэхён думает, что тронулся умом. Даже фальшиво так не улыбаются. Слишком ненормально, отталкивающе. Суро обнажает ровный ряд зубов, и его взгляд резко уходит вправо. Тэхён чуть ли не до щелчка в шее резко разворачивается туда же. Двери в спальню раскрыты, к нему хищной, тяжелой поступью идет Хосок. И он явно не в себе. Как так Ким проебался в своей осторожности? Альфа с расстегнутой рубашкой, одна половина кое-как заправлена в брюки, явно нездоровая испарина на лбу, и абсолютно невменяемый взгляд бурлит воспаленным янтарем, почти перекрывая всю радужку. — Я не мог ждать, когда твоя течка начнется, немного ускорил его гон, — голос Суро звучит где-то не тут. Тэхён шарахается в сторону так стремительно, что чуть не впечатывается в стену. — Пора закрепить вашу связь. — Мой… омега, — жадно хрипит Хосок, вцепляясь в Кима мертвой хваткой. У Тэхёна в глазах собрался весь ужас, сужаясь до крошечной точки. В альфе немерено сил, он дёргает омегу к себе, тащит за собой в сторону комнаты, и Тэхён вкладывает в кулак всю силу, которая у него есть, целясь в живот альфы. — Какое ты ему дерьмо дал?! — кричит омега, понимая, что Хосоку абсолютно плевать на удар и его потуги вырваться, цепкие пальцы впиваются в метку, и он всхлипывает от простреливающей боли. — Нет-нет! Остановись! Стой! Суро выходит из кухни, провожает их взглядом, откровенно рассматривая и чувствуя панику Кима, который так рьяно всё ещё пытается вырваться. — Хороший афродизиак из последних запасов, — Суро доволен собой, отвечает в никуда, потому что дверь захлопывается, а крик Тэхёна теперь звучит еле различимо. — Иначе бы он не смог. Тэхёна швыряют как пушинку, он валится на пол и прикладывается лопатками к низу кровати, её даже слегка дёргает с места тяжёлым скрежетом. Хосок нависает сверху, голодным взглядом, глубоким вздохом тянет воздух и даже прикрывает глаза от наслаждения. — Мой… — урчит Чон, и Тэхён, превозмогая боль, порывается быстро в сторону. Взгляд мечется в поиске хоть чего-то, чем можно хотя бы на мгновение вырубить альфу, но, как назло, ничего из предметов, будто бы здесь всё заранее подготовили. Альфа перехватывает его поперёк за талии и жмётся ненормально горячим телом к нему со спины, ластится лицом к волосам, задышав ещё тяжелее. У Тэхёна мурашки по телу от такой близости, его омега украдкой реагирует, но он не имеет права так потеряться, не сейчас. Он дёргает головой, ударяет Чона затылком, ногтями впивается в его руки, отдирая от себя. Рывком перебирается на кровать, спрыгивая с другой стороны. Взгляд загнанно мечется по сторонам. Сильно иронично будет, если он щучкой сейчас же выпрыгнет в окно? Глупо полагаться, что стёкла здесь хрупкие. За спиной недовольный рык, Тэхён вздрагивает, порывается оббежать кровать, но резко замирает на месте и валится на колени всем своим весом, когда грубый, властный голос перекатывается рокотом по ушам: «Стой!» Приказ отдаётся ему бешеной тахикардией в груди, Тэхён чувствует, как мышцы наливаются свинцом, и с губ срывается болезненный, тихий стон. Ловушка захлопывается. Омега внутри него трепещет, пока здравый рассудок выкручивает от отвращения. Он дёргается на месте в сторону двери, вызывая на разбитой губе Чона едкую ухмылку. — Какой прыткий, — рычит альфа, уже совсем близко. — Не зли меня, Тэхён-а. — Не надо, — шепчет Ким, с ужасом поднимая глаза на расплавленный янтарь, что возвышается над ним, как гильотина. Длинные пальцы сжимаются на горле, но не душат, лишь сдавливают, напоминают о власти и будоража своим прикосновением. — Хосок… Юнги? — взывает последняя надежда, и Тэхён видит, Хосок слегка хмурится, наклоняется к нему и ведёт носом по щеке, будто бы готов прямо сейчас прокусить кожу, пальцы сильнее сжимают горло. Надежда гаснет по щелчку пальцев, Чон совершенно не в себе. Суро выкатывает в гостиную несколько чемоданов, его водитель странно косится в сторону дальней спальни, но забирает багаж без лишних вопросов. На мгновение становится совсем тихо, старший омега встает у окна, пустым взглядом упираясь в темнеющий город. Он стоит долго, очень долго, прислушивается к тишине. Спальня Хосока всегда была изолирована, чтобы переживать гон в одиночестве или в присутствии Юнги. Наконец-то звучит сигнал входной двери. Прошло около сорока минут, Суро медленно разворачивается, не спеша подходит к прихожей, Юнги резко тормозит на пороге, встречаясь с ним взглядом. — Я ждал тебя, — говорит омега. — Хочу попрощаться, я уезжаю из страны. У Юнги неприятно под сердцем, он сильнее сжимает ручку сумки. Взгляд быстро изучает обстановку, за эти дни он понял одно: с Суро нужно быть на стороже. — Неожиданно, — отзывается Мин, возвращая взгляд на омегу. — Мои дела тут закончены. Суро заправляет прядь за ухо, Юнги отходит в сторону, когда тот переобувается, и только сейчас замечает ещё одну пару обуви. Лишнюю. Чон больше ничего не говорит, выходит и оставляет бету одного. Юнги медленно оглядывает квартиру, проходит в гостиную, опускает сумку в кресло и медленно расстёгивает пальто, пока не слышит странный, еле уловимый звук, больше похожий на глухой удар. Взгляд блуждает, становится странно и тревожно. Сердце что-то украдкой подсказывает, но Юнги не совсем понимает. Он неуверенно, шаг за шагом идёт в сторону их с Хосоком спальни. Чон говорил, что будет допоздна в офисе, забежит домой, чтобы переодеться, и чтобы Юнги его не ждал, а ложился спать. Ладонь тянет ручку вниз и аккуратно толкает дверь. Что происходит с внутренностями, когда человек внезапно сжимается от жгучего горя внутри? Может быть, и ничего на самом деле не происходит, и это лишь фантазия? Мозг — забавная штука, и сердце тоже. Рука вяло спадает с ручки, а глаза смотрят. Это получается само собой. Можно было бы замертво упасть, потому что ни стука сердца, ни мыслей, ни чувств в это мгновение. Будто бы что-то глушит. А глаза всё ещё смотрят. Можно ли умереть от горя? Говорят, человек может внезапно умереть от ужаса, но это если сердце слабое. У Юнги жалоб на сердце не было. Никогда. Кроме этого мгновения. Спазм, вплоть до того, что продохнуть никак. Лёгкие скручиваются или выпрямляются, никак не разобрать. Его любовь, его чувства, его бесконечная доброта, его дурачества, его нежность, порой грубость, его тело — всё это было единым в нём, в его Хосоке. Но природа всегда берёт своё. Юнги ожидал, был готов. У Юнги не слабое сердце, но сейчас оно подводит. Будто бы чужие, незнакомые ему люди на их с Хосоком постели. Обнажённые. Тэхён измучен, Юнги знает, видит, слышит вдруг так отчётливо, что мерзко от себя. Кровь сочится, пахнет, багровым пятном расцветает на подушке, его метка кровит. Постель в хаосе, а бледное, измученное тело с лиловыми узорами на мягких бёдрах и руках дрожит. Чон упивается властью, принимающим телом, растворяется в сочном аромате дыни, вбиваясь между ног. Рот зажат покрасневшей рукой от царапин, криков нет, есть лишь тихий скулёж и слабая хватка в руках. Юнги делает неловкий шаг назад. Он бессилен. Ему жаль. Ему искренне жаль и себя, и его, и их. Тэхён ловит помутневшим взглядом движение у двери, хрипит и с трудом разворачивает голову. Между ног жжёт так, будто его проткнули раскалённым колом; он весь горит, в груди пухнет ужас — это всё должно происходить не с ним. Под этой пеленой он видит отдаляющийся силуэт, сдавленно мычит, цепляется рукой за постельное, сжимая его в кулаке. Хочется попросить о помощи… — Ты не посмеешь навредить себе, — хрипит Чон, склоняясь к уху омеги, двигая бёдрами особенно быстро, — и ты не навредишь нашему будущему ребёнку. Тэхён сводит ноги, прижимая колени к бокам Чона, живот сводит в спазмах, когда альфа кончает и внутри разбухает чёртов узел. Боль становится совсем нестерпимой, его будто разрезают изнутри, ему приходится кричать в ладонь и сжаться всем телом, царапая чужие плечи, грудь. Под ногтями запекшаяся кровь. Хосок расслабленно стонет, ведёт языком по метке, оставаясь абсолютно глухим к мучениям омеги под собой. У Тэхёна болит всё, каждый миллиметр тела; ещё немного — и он потеряет сознание. Только образ Суро остаётся самым ненавистным бельмом. Думать больше нет сил, бороться и молить в отчаянии альфу, больше нет сил. Эта ночь покажется ему самой длинной и мучительной, но хуже настанет потом. Потому что всегда становится хуже лишь потом.

***

В первые секунды пробуждения он морщится. Болят руки, плечи и губа. Голова раскалывается, как будто он пил всю ночь. Расфокусированный взгляд ловит изгиб чужого плеча перед лицом, ниже — красное пятно, которое чуть позже приобретет более грубый оттенок. Взгляд резко поднимается к опущенной голове, выступающим косточкам позвонков на изгибе, и лишь на мгновение узнавание простреливает болью в голове. Он одергивает руку, приподнимается и видит, что тыльная сторона ладони исцарапана ногтями. Дрожь прокатывается волной по телу. Запах дыни, еле уловимый рецепторами. Запретное тело под их одеялом. Хосок садится в кровати, хрипит от боли в голове и с ужасом расширяет глаза. Постель в кровавых пятнах и разводах, горячее тело рядом лихорадит, изнывает пульсирующей, угасающей болью. — Тэхён… — еле лепечут губы. Резкими и неаккуратными движениями он дергается к омеге и переворачивает его на спину. Тэхён безвольной куклой с легкостью перекатывается на спину, дыхание тихое-тихое, кожа горячая, почти раскаленная. Щеки красные, губы сухие, ресницы слипшиеся, а глаза опухшие. Хосок мечется, касается с омерзением к себе, каждый раз вздрагивая и не понимая, как он до этого довел. Почему он здесь и почему в крови? Боится коснуться, но и просто так бросить не может. — Боже… Тэхён, эй… ну же… — шепчет с горечью, касаясь щеки дрожащей рукой. Но омега безмолвен. Горит и молчит. В дверь раздается стук, и это будто бы Хосока пугает еще больше. — Господин Чон?! Я должен войти! — голос их семейного доктора он узнает даже из-под такой толщи глухоты и немоты. Губы прилипают, голос не слушается. Но мужчина за дверью не ждет, распахивает дверь и чуть ли не влетает в его спальню. — Вы должны были раньше позвонить! Боже... Скользящим взглядом осматривает Чона, проходя вдоль постели. На его лице ни один мускул не дергается при виде того хаоса, что он видит. Он тут же принимается за бессознательного омегу. — Что вчера произошло? — Вчера? — Хосок только сейчас одергивает руку с лица Кима. Растерянный взгляд устремляется в сторону окна, а там светлое небо. — Да, господин, — терпеливо отзывается мужчина, аккуратно отодвинув одеяло и взглянув в сторону паха омеги. — Я… — Чон нервно облизывает губы, — не помню… Я вернулся домой, чтобы переодеться, выпил всего лишь один стакан виски… дальше… Я не помню… Мужчина сводит брови, внимательно смотрит в лицо альфе и поджимает губы. — Мы едем в клинику, за конфиденциальность не переживайте! А вы сдадите кровь, и я осмотрю вас тоже, — чеканит он напряженным тоном. — Тянуть не стоит. Вы слышите меня, господин?! — Д… да… — Юнги, вы сообщили Лиману? — Хосок дергается и переводит взгляд за спину, когда мужчина смотрит в сторону выхода. Юнги тенью стоит на пороге и смотрит на доктора. Медленно и тихо отвечает: «Да…», на что тот кивает. — Будьте добры, помогите. Тэхёна кутают в покрывало, он берет на себя ношу омеги, а Юнги подхватывает его кейс и уходит следом. — Господин Чон! Примите душ и приезжайте следом! Хосок ощущает себя тенью, будто отделился от собственного тела. Пытается встать с постели, ноги ватные. Чувствует, как стягивает кожу на бедрах, опускает взгляд и видит, что перепачкан чужой кровью. Внутри всё сжимается, он падает обратно на постель, стеклянным взглядом впиваясь в пол. Память ничего не даёт вспомнить, кроме выпитого виски и отправленного сообщения Юнги. Кто-то касается его руки. У этого человека ладони холодные. Взгляд медленно поднимается и с трудом фокусируется на лице. Его продирает лишь на мгновение, короткое мгновение, и ему кажется, что это Суро. — Хён! — звонкий голос брата вытягивает из оцепенения. В карих глазах вспыхивает узнавание. Чонгук раздражён. Это чувствуется по его запаху омеги. — Очнись! — Чонгук… Младший поджимает губы, выпрямляется и даёт лёгкую, отрезвляющую пощёчину, а резкий рывок заставляет подняться на ноги. Чонгук не церемонится, ведёт его в ванную, и первые потоки холодной воды смешиваются с тёплой. Младший брат направляет на него душ и смотрит пронизывающе и странно. — Приходи в себя и езжай в клинику, — чеканит омега, передавая ему лейку. — Или мне тебя помыть? Хосок отворачивается, сжимая её крепче в руках, будто это единственный якорь. В голове мысли перемешиваются, он машинально трёт дрожащей рукой собственный живот, опускаясь ниже. Чонгук выходит из ванной, бегло осматривает пространство, подходит медленно к постели. Взгляд цепляется за каждую поверхность, всё убрано до мелочей. Поверхности пустые, никакой возможности для борьбы. — Господин? — Лиман и ещё один из охранников появляются в дверях. — Где мой папа? — каким-то елейным голосом уточняет Чонгук, медленно переводя взгляд на мужчин. — Он вернулся в Оттаву, скорее всего, уже там, — мужчина опускает голову. — Нам вернуть его? — Сдался он нам, и так всё вверх дном. Чонгук выходит из спальни мимо мужчин и направляется на кухню. Чутким и внимательным взглядом цепляется за пустой стакан в раковине, принюхивается, даже заглядывает в мусор и едко ухмыляется. — Всё подчистил, — Чон поднимает тяжёлый взгляд на Лимана. — Стесняюсь спросить, откуда это могло оказаться у папы? — Не могу вам ответить, господин, — рапортует мужчина, плотно поджав губы. Чонгук нервно цокает, опирается на столешницу и прикрывает глаза. Вдох и выдох. Потом ещё раз. Плечи давит, весь воздух давит на него так сильно, что хочется сорваться. Хосок не готов идти в офис, а ему там появляться совершенно не хочется, ему в принципе не нравится это место. — Господин Чон! — в зал вбегает охранник из спальни, отрывая телефон от уха. Он несколько раз неловко тычет по сенсорному экрану. — Районная прокуратура, им якобы дали наводку на нас, они едут в офис… Чонгук открывает глаза и изгибает бровь, встречаясь с широко открытыми глазами Лимана. На его лице — озадаченность. — Лиман, — Чонгук обходит кухонный остров, — останься с Хосоком, отвези его в клинику и убедись, что всё нормально с Кимом. А мы поедем в офис. — Омега выходит из квартиры, и следом за ним выходит охранник, оставляя мужчину одного посреди гостиной. Лиман делает поклон в пустоту и тяжело прикрывает веки.

***

Чонгук ожидал, что на него будут так смотреть. Вопросы отпали сами собой, стоило только секретарю предоставить документы о наследстве и о том, что теперь за это ответственен Чонгук. Когда на этаже офиса стало относительно спокойно и множество коробок с ценными документами были вывезены, Чонгук обернулся к выходу и, как полагается воспитанному человеку, сделал короткий поклон. Ан Хёсоп – руководитель соседнего отдела, мужчина за пятьдесят и бета – вошел в раскрытую дверь кабинета, медленно осмотрелся и цепким взглядом остановился на парне. — Неприятности, господин Чонгук, — нерасторопно проговаривает он, будто бы растягивая слова с каким-то едким удовольствием. — Вы так думаете? — Чонгук изгибает бровь, приподнимает руку и укладывает ладонь на спинку стула, мягко сжимая его края. Мужчина подходит ближе, не отрывая взгляда от фигуры омеги. Его взгляд вяжет, липнет к одежде, и в Чонгуке это вызывает любопытство: для него такие взгляды не в новинку. — Если вам потребуется помощь, — тянет он, огибая справа, ловя на своем лице цепкий взгляд темных глаз. — Помощь не требуется, господин Ан, — Чонгук изгибает уголки губ в кроткой улыбке. — Всё идет своим чередом, не волнуйтесь. — Ваш семейный друг, — Хёсоп разворачивается к омеге, замирая в шаге от него и смотрит на юное лицо, — Пак Сонтэ, встал как кость поперек горла, не так ли? Чонгук медленно моргает, улыбка становится шире, он отводит взгляд в сторону раскрытых дверей. — Этот человек может стать проблемой для вас всех, — Чонгук делает особенный акцент на последних словах, и улыбка медленно спадает с лица. Ан Хёсоп сбоку неожиданно оказывается совсем близко, и омега опускает покорно взгляд, чем вызывает шумный вздох у мужчины эфемерной власти над ситуацией. — Что ты умеешь, мальчик? — тихо и на грани спокойствия отзывается Хёсоп, поджимая губы, впившись взглядом в покорный профиль Чонгука. — Никогда не забывай, кто в этих стенах и что есть гораздо выше тебя. Я удивлен, что Хонджин оставил всё тебе, искренне удивлен. Будь послушным, нам некогда нянчиться с тобой и обучать, как стоит себя вести в этом месте. Будь достойным своего отца. Чонгук размыкает веки и поднимает глаза на мужчину. — Это демонстрация власти, господин Ан? — омега говорит настолько спокойно и ровно, что мужчина невольно хмурится. А взгляд искрит странной эмоцией, мечется по молодому лицу. — Именно, — цедит бета, поднимает руку, поддевает двумя пальцами подбородок омеги, слегка вздергивает вверх. Любуется, упивается мнимой властью, видит, как на дне черноты блестит острота, мог бы мальчишка, точно бы вгрызся в его руку. От этого мужчина улыбается, сально облизывая взглядом гладкую кожу. — Удивительно, как столько времени Хонджин прятал от нас тебя. — А что, — Чонгук выпускает спинку стула и делает короткий шаг навстречу, отчего Ан медленно отступает, мазнув пальцами под подбородком и опускает руку, — как и моего брата посвятили бы в бизнес и обучили тому, как стоит себя вести? Бета неконтролируемо облизывает губы, он весь подбирается, выпрямляется в спине и хищно ухмыляется, не прерывая зрительного контакта. Совершенно не чувствуя, как сильно густеет воздух вокруг, как тяжелеет и мрачной тяжестью оседает на его плечах, потому что Чонгук сдерживается из последних сил, чтобы не схватиться за эти пальцы и не переломать их, пока мужчина путает легкий флирт с опасностью. — Боюсь, что обучение омеги и альфы в таком деле очень сильно разнится, — отвечает Хёсоп. — Эта работа требует определенных усилий и связей, мне ли говорить тебе о таком. Но да, мы бы показали и научили, чтобы не было подобных ситуаций, как сегодня. — Из вашего рта несёт похабщиной, — голос Чонгука звучит будто бы из самой груди. Тяжелый, вязкий тембр. Бета будто бы спускается с небес на землю, ухмылка медленно спадает, а хмурость на лбу становится выразительнее. — Я делаю, что считаю нужным, и пойду навстречу следствию. Ведь мне скрывать нечего, господин Ан. Таковы здесь правила, не так ли? Чонгук даже не дожидается ответа, окидывает брезгливым взглядом мужчину и спокойно обходит его, покидая кабинет.

***

— Что?! — Намджун резко поднимает голову и смотрит на двух товарищей за соседним столом. Те вздрагивают и синхронно оборачиваются в его сторону. Ким клянется, что не ослышался и прекрасно разобрал тихие переговоры двух парней. У них было одно выражение лица — озадаченность, но Намджун ощутил полную растерянность в это мгновение. Он быстро поднимается со своего места, стул противно скрипит ножками о пол. Оставляя расставленные бумаги на столе, он быстро преодолевает расстояние до кабинета Ли и нетерпеливо стучится, прежде чем зайти внутрь и прикрыть за собой дверь. Мужчина разворачивается в своем кресле и слегка изгибает брови в немом вопросе. — Начальник, что за абсурдная новость насчёт Пака? — Намджун очень старается держать себя в руках, хотя его уже слегка потряхивает. Бёнын морщится, будто бы кислого лимона попробовал. Он трёт переносицу пальцами и очень тяжело вздыхает: — Я знаю не больше твоего, Намджун, — качает головой мужчина, и у Кима всё внутри опускается. — Как только Тэхён закончил с его борделями, дело перешло в районную прокуратуру, они его просто забрали. Я даже не знаю, как Тэхёну сказать, ещё и этот его внезапный больничный, о котором я узнаю вообще от лечащего врача семьи Чон. Чёрт знает, что происходит. Ким покрывается холодным, липким потом. Волнение скручивает кишки. — Вы хотя бы знаете, в какую камеру поместят Пака? — Нет. Мне перекрыли на время кислород, похоже, в этом замешан кто-то влиятельный. — Будто бы Вы не догадываетесь! — Намджун подходит к столу, опирается на его поверхность ладонями, и Ли поднимает на него глаза, уже предсказывая волну негодования. — Конечно же, Чоны, кто ещё способен на это?! — Я не думаю, чт… — А кто ещё? Кому сдался этот кусок дерьма, если не им? Бёнын поджимает губы, проглатывая все слова. — Обойти процесс суда и прокурора? Даже Чонам… Намджун в который раз не дослушивает мужчину и пулей выскакивает из кабинета. — Не делай глупостей, Намджун! — только и успевает крикнуть ему вслед. В районной прокуратуре не действует ни его звание, ни место работы. Намджун тяжёлой тенью зависает на первом этаже, под шумный, работающий гул людей вокруг, и в который раз получает категоричный отказ. И он понимает, правда понимает, но негодование пузырится уже в самих венах. Вокруг вдруг становится ещё душнее, тяжелее. Он оборачивается и видит огромную толпу репортёров. Когда стало так громко и шумно вокруг? Откуда столько событий за один лишь месяц? Ким оборачивается, видит давку и слышит возгласы жадных репортёров. А ещё он видит охрану, словно небольшую армию, ограждающую невысокую фигуру молодого парня. Узнавание формируется на дне глаз, первый порыв почему-то — шагнуть вперед, поймать за руку, но это желание Намджун безжалостно подавляет и замирает, словно статуя. Мимо него пробегают офицеры, помогают открыть двери, и наружный шум будто цунами врывается внутрь. Чон Чонгук проходит в холл, даже не думая остановиться на первых ступеньках, как это делают обычно подобные чины, чтобы вякнуть что-то о невинной чести семьи и что он пришёл сюда за справедливостью. Нет, мальчишка буквально игнорирует всё кругом, спуская на репортёров преданную охрану. Ни раздражения, ни заискивающих взглядов, ни кроткой улыбки и поклонов. Ни-че-го. Двери закрываются за его спиной, а шум резко прекращается. Намджун смотрит и не понимает, почему восемнадцатилетний мальчик приходит в такое место, а не его брат, более старший и мудрый представитель. Он слышал что-то вскользь о завещании усопшего Чона, но и представить не мог всего масштаба. Почему всё ещё ребёнок находится в этой клоаке? Намджун нервно облизывает губы и прикусывает нижнюю с внутренней стороны. Он ловит на себе беглый взгляд Чонгука и понимает, что да, ему не стоит даже шевелиться со своего места и требовать каких-то ответов сгоряча. Это как минимум глупо. В этой семье всё ещё находится его любимый человек, и любое неловкое движение может привести к худшему исходу для Сокджина. Да, Намджун прекрасно это осознаёт, когда уже вблизи видит одного из Чонов. Намджун теряется в рассеянных мыслях, покидает прокуратуру через черный ход и едет домой к Тэхёну, наплевав на его больничный и проигнорированные звонки. Но дом оказывается пустым, тихим, будто здесь не было его хозяина уже несколько дней. Намджун мечется в непонимании, острой тревоге и пробует в который раз дозвониться до омеги. Он обзванивает все больницы Сеула, везде один и тот же ответ: такой пациент у нас не числится. Намджун оседает на диван, смотрит на погасший экран телефона и слышит звон в ушах. У него начинают дрожать руки. Ещё одна попытка спустя время — телефон Тэхёна молчит. Он находит контакт Чимина, смотрит на цифры и не понимает, стоит ли это делать… и зачем? Ему не стоит пугать мальчика тем, что его худший кошмар был выпущен наружу, но это могло бы его обезопасить, потому что события нарастают в какой-то нездоровой прогрессии. Палец дёргается, гудок не проходит, его прерывает оператор, уведомляя о недоступном абоненте, и Намджун опускает голову, прикрыв глаза. Телефон в руке вибрирует, и Ким вздрагивает, стряхнув с плеч невидимую тяжесть. Он смотрит на экран и принимает вызов. — Что-то случилось? — мягкий голос омеги раскатывается мягкой волной в этом тихом доме, и это немного облегчает состояние Намджуна, но он не может сразу ответить. Сокджин на той стороне продолжает за него: — Дорогой, что случилось? Ты в порядке? Хоть что-нибудь скажи, у меня сердце не на месте. — Я… не могу найти Тэхёна, — тихо отзывается альфа, прекрасно понимая, что это не то, что хочет слышать его супруг. — Ли сказал, он взял неожиданный больничный, дома его нет, в больницах его нет. А ещё… Чимин тоже недоступен. Сегодня выпустили Пака под надзором, выделили ему квартиру, и я не могу ничего об этом узнать. Со стороны Сокджина в телефоне тоже тяжелая тишина, и только потом слышится его судорожный вздох. — Как выпустили Пака? — звучит на тревожном выдохе. — Я не могу ничего узнать, у нас руки связаны, — тихо проговаривает альфа. — Я хотел сообщить Чимину, чтобы был аккуратнее, но он недоступен. — Месяц назад он улетел на гастроли, но, — слышится шорох, — он уже должен был вернуться с труппой… Намджун, прошу тебя… — Я поеду в театр, — Намджун резко поднимается на ноги. — Набери меня, пожалуйста… — Хорошо. Альфа вылетает из дома омеги. Он смутно помнит адрес театра, и приходится потратить время на поиск по карте. Дорога занимает около часа. Активный ремонт внешнего фасада дает Киму понять, что театр закрыт; на первом этаже его встречает лишь сторож. У Намджуна немного кружится голова от тревоги. — Театр закрыт, — сообщает альфа, перезванивая. — Ты знаешь, где работает его опекун? Но и там его оглушают ответом, что Мин Юнги сегодня нет на рабочем месте. Намджун сжимает руль до скрипа, сцепив зубы. Почему именно в этот день все куда-то внезапно исчезли?

***

Сонтэ даже дышалось тяжело в этой пыльной, затхлой однокомнатной квартирке. Его сажают на продавленный диван. Двое в штатском особо с ним не любезничают, оглашают сухие инструкции и четкие правила поведения, пока техник с равнодушным выражением лица закрепляет на нем электронный браслет. Он неприятно давит на кожу ноги. Это всё еще не свобода, но лучше, чем бетонные стены и решетка. У Пака не было возможности даже понять, с чего вдруг ему так внезапно сделали отсрочку и выпустили наружу. Он мог догадаться, кто в этом был замешан помимо Чонов, но теперь вставал совершенно другой, тревожный вопрос: ему всё еще стоит опасаться? Ведь он так некстати подбросил кость и подпортил жизнь Чонам. Пак остается в полупустой квартире один, грузной фигурой замирая на старом диванчике. Взгляд мечется по стенам, обклеенным старыми обоями, по небольшому окну, занавешенному тоненькой шторкой. Тишина и скрипучий пол под босыми ногами. Он оборачивается, осматривает новое жилище и чувствует странное, покалывающее чувство тревоги.

***

«Это не умаляет того, что вы сделали, но наркотик был сильный, к тому же убойная доза, и я удивлен, как вы еще на ноги встали. Возможно, как раз из-за вашей истинности, так скажем, омега поддерживал ваше состояние в норме. К сожалению, это произошло, и ничего уже не сделать. Ким Тэхён будет в порядке, я выписал ему заживляющие свечи, и он слишком уж настойчиво старается скорее выписаться. Поговорите с ним, хотя бы еще один день он должен быть под присмотром». Слова доктора крутятся в голове, ладонь висит на дверной ручке, а Хосок истуканом стоит на одном месте. Ярость на Суро никуда не делась, но Чонгук настоял, что разберется с ним сам, и это его немного успокоило, потому что, если он еще хотя бы раз встретит этого омегу, не дрогнет и убьет собственными руками. За дверью слышится тихий шорох, Чон вздрагивает и без стука проходит внутрь небольшой палаты, тут же плотно прикрывая за собой дверь. На часах уже глубокий вечер, Тэхён очнулся только пару часов назад. Хосок застаёт его полуобнажённым у койки: в одном белье он наклоняется за пакетом с купленной для него одеждой. Омега замирает, медленно поворачивает голову в сторону Чона и выпрямляется. Не прячется, не сжимается. Смотрит абсолютно никак, с каким-то далёким безразличием. Хосок при ярком освещении палаты смотрит на его тело, не может отвести взгляд от синяков и ран на бедрах, метка залеплена новым пластырем, она всё ещё выделяет сукровицу, но хотя бы не кровит. — Прости… — слово срывается быстрее, чем в голове формируются мысли, и, сделав короткий шаг ближе к омеге, Тэхён замирает на месте и просто смотрит. Чон чувствует, что тело омеги всё еще болит. — Прости меня… Я не хотел, чтобы так вышло… Его внутренний альфа мнется, сжимается от такого взгляда, но Хосок делает еще один шаг ближе. — Зачем ты просишь прощения? — звучит ровно и без особого смысла. — Ты мог это контролировать? — Нет. — Значит, оставь всё как есть, — бросает Тэхён, отворачивается, шуршит пакетом и достает оттуда брюки и теплый свитер. Удивительно, но Чон прекрасно подобрал всё по его размеру. Иронично и даже немного смешно. Всё, что ниже пояса, скручивает в спазмах и рези, но Ким не спеша надевает штаны, пряча следы под плотной тканью, а затем тянется к свитеру, а Чон продолжает стоять позади него и просто смотреть. — Доктор сказал, ты… — Хосок нервно облизывает пересушенные губы, — помог мне. Ведь Cуро явно переборщил с дозой. Тэхён расправляет мягкую ткань свитера и разворачивается к альфе, поднимая на него глаза. — Что ты хочешь услышать? — губы еле шевелятся. — Что мне стало жаль тебя и что ты, как человек, оказался для меня неожиданно приятным? Вне зависимости от истинности. — Хосок размыкает губы, чтобы что-то уточнить, но Тэхён не дает перебить. — Произошла ужасная ошибка, Суро явно всё это спланировал, отчасти я теперь понимаю, почему твой младший брат такой. Как у него получалось все эти годы контролировать абсолютно всё — в такой семье стоит стать умнее и виртуознее. Хах, — Тэхён без улыбки, но едко ухмыляется, — я не думал, что столкнусь со всем этим воочию. И как-то так получилось, что я вижу, как ты отличаешься от них. Ты просто совершенно другой человек. Поэтому я помог поддержать твоё состояние. Я потратил много энергии и сейчас очень сильно хочу домой. Тэхён отворачивается, когда Хосок позволяет себе короткую вольность — прикоснуться к щеке, хотел поделиться своим теплом альфы, немного успокоить. Это должно было произойти привычно, но Ким отказывается. Взгляд цепляется за новый блистер таблеток, который ему оставил доктор, и омега позволяет себе тихую слабость. — Ты… несколько раз за ночь излился в меня и приказал ничего не делать, — Тэхён поднимает взгляд прямо на Чона, когда тот озадаченно хмурится и быстро переводит взгляд на тумбочку, где лежат таблетки. — Отмени приказ. Пожалуйста. Между ними повисает тяжелая тишина — долгая, тягучая. Тэхён отчетливо чувствует внутреннюю борьбу Хосока, неосознанно вдыхает его запах и поджимает губы в тихом негодовании. Отчасти он понимает смятение альфы, но отчасти ему становится еще противнее. Люди эгоистичны по своей натуре. Это простая истина, и это нормально. Тэхён прекрасно это понимает, но горечь застревает в горле. Ему вдруг становится жаль себя — так горько и больно, что он даже не улавливает тот момент, когда щеки мокнут от слез. Он кожей чувствует желание альфы обрести семью, но кругом всё так неразборчиво и неправильно, что становится тошно. Хосок хочет ребенка. И это его слабость. Это его эгоизм, поэтому тот молчит и переводит тяжелый взгляд карих глаз на Тэхёна. — Если получится, что ребенок будет, я не вынесу его один, — хрипло говорит Тэхён. Он осторожно садится на койку, помогает себе рукой, упираясь в край, потому что тело болит. — Я не вынесу… отмени приказ. Просит, несмотря на то, что одобрения он не получит, но эту просьбу очень сильно хотелось озвучить. Хосок подходит к нему совсем близко, встаёт между разведённых ног и касается лица. Сухими, горячими ладонями вытирает слёзы и поднимает его голову за подбородок, заглядывая в глаза. — Ты же заберёшь его у меня, — шепчет Ким, позорно и тихо всхлипнув. — Я знаю, что ты его заберёшь, потому что он мне не нужен, я не хотел никогда детей, но почему-то именно сейчас мне невыносимо думать об этом. Его ещё нет, и, может, даже не будет, но моя голова буквально взрывается от мыслей. Я не могу, — шепчет, — не могу… не хочу, пожалуйста… — Зачем ты врёшь сам себе? — тихо спрашивает альфа, оставляя одну ладонь на влажной щеке, а другой плавно касается лба, убирая чёлку назад и открывая полный обзор на побледневшее лицо. — Что? — на выдохе. У Тэхёна такие большие глаза, уставшие и потухшие. Хосок рассматривает его с тихим трепетом, проводит большим пальцем между бровей и огибает одну, чувствуя жар его кожи. — Я столько всего услышал о тебе, Ким Тэхён, столько всего ты сделал, и неужели ты настолько глух сам к себе? — тихо проговаривает Чон, вкладывая в каждое прикосновение тихую благодарность и тепло. — Наши… странные отношения — не то, что ты желаешь, но мы ведь можем попытаться сгладить углы, быть более терпимыми, это ведь нам под силу? — Тэхён кусает губы до побелевшей кожи, голос Чона вызывает в нём немой протест и в то же время странный трепет. — Я не могу и не хочу отменять своих слов, сказанных в бреду, скажу честно. Может быть, если бы мы встретились при других обстоятельствах, и я был бы одинок, может быть, всё сложилось иначе, но что есть, то есть. Ты не хочешь чувств, но я могу попытаться дать тебе спокойствие, и если ты решишь… Если решишь отдать его, я заберу. Если же твоё мнение изменится, я бы хотел тоже принять участие в его жизни. И да, это бессовестное использование твоего тела, но ты — мой единственный шанс, и я использую его так эгоистично. Я не хочу упускать этой возможности. Моё «прости» будет снова бесполезным, но хотя бы честно. У Тэхёна горят глаза под веками, температура всё ещё не спала. Тихий, перекатывающийся голос альфы убаюкивает, мягкий янтарь в карих прожилках гипнотизирует, и он сдаётся. Его ведёт немного вперед, и он упирается лицом в живот Чона, чувствуя, как тот напрягает мышцы лишь на мгновение, а затем расслабляется и мягко укладывает ладони на его плечи. Все шаблоны в голове разрываются. Странная ненависть рассыпается крошками, непонимание происходящего обрастает чем-то личным и осознанным чувством. Казалось, что им необходим был этот разговор.

***

Свинцовое, грузное небо заволокло тёмными облаками, и город погрузился в очередной период ночи. Сонтэ устало моргает, глядя в окно, а затем, зашаркав, бредет в крошечную спальню и прикрывает за собой дверь, погружаясь в кромешную тьму. Старая узкая кровать слишком громко скрипит под его весом. Взгляд цепляет блеклый свет фонаря с улицы, и мысли вновь копошатся в его голове. Он не может просто просидеть здесь всё отведённое время: квартира находится в стареньком жилом доме, и, конечно же, за ним следят. Но в последнее время голодное желание в нём вновь забурлило новыми красками. Ему так сильно хотелось увидеть Чимина, что виски давит от боли. Веки тяжелеют и медленно слипаются, сплетённые пальцы на животе слабеют, и Пак медленно погружается в сон, каждый раз перематывая в своей голове один и тот же маниакальный образ. Он ведь всегда выкручивался, выкрутится и сейчас. В нём всё ещё есть силы. Его квартира находилась на первом этаже: пять серых ступенек, и вот она, синяя входная дверь. Мягкая подошва чёрных кроссовок позволяет ночному гостю бесшумно преодолеть короткий лестничный пролёт. Аккуратно вставленный ключ в замочную скважину, тихий поворот дважды, и дверь мягко поддаётся, а затем так же мягко закрывается. Тихий щелчок, и замок вернулся в закрытое положение. Сонтэ медленно поворачивает голову набок и открывает глаза, слегка прищурившись. За дверью слышится странный шорох, больше похожий на шуршание пакетов, но он не оставлял мусора, он даже не успел ничего поесть за этот вечер. Из-под щёлочки прикрытой двери тянется тёплый свет. К чему вдруг к нему в такое время пожаловала проверка? Он буквально отдирает тяжёлое тело ото сна, кровать шумит, и он медленно бредет к двери, только сейчас замечая, что браслет часто мигает жёлтым огоньком, уведомляя о подзарядке. Чертыхнувшись про себя, он дёргает дверь на себя и выходит в гостиную из душной коробки-спальни. — Да здесь я, забыл зарядить эту хрень, — ворчит Пак и замирает на пороге, когда видит странную картину. Пол застелен полиэтиленовой плёнкой, и единственная мебель — диванчик, небрежно покоится под ней. Между ним и стеной немного пространства, но достаточно, чтобы свободно проходить. У крошечной кухни к нему спиной стоит человек. Полностью в чёрном: джинсы, кроссовки, выглядывающий край тёмного свитера с высоким горлом и плотно облегающая кожанка, кепка, а за убранными волосами видны резинки от маски. Нежданный гость медленно оборачивается, плёнка под его ногами шелестит, а пол слегка скрипит. И Сонтэ только сейчас обращает внимание, что у парня в руках серебристая бита. — Какого… — на выдохе рычит Сонтэ, нахмурившись. — Ты что за хрен? Гость молчит, слегка лишь склоняет голову к плечу. Из-за маски и натянутой на глаза кепки лица не разглядеть, прислушаться к аромату не удаётся — он никак не пахнет. Сонтэ решает действовать быстро: судя по комплекции, этот доходяга ему точно ничего не сделает, а если браслет так активно сигналит, значит, и недалеко до спохватившейся охраны, когда они поймут, что что-то не так. Альфа дергается навстречу к незнакомцу, пытаясь спугнуть парня, но тот и с места не сходит. Сонтэ решает взять грубой силой, подбегает к нему, вкладывая усилия в руки и заносит кулак для удара, примеряясь к тому, чтобы выхватить биту и получить преимущество. Как и следовало ожидать, парень виляет в сторону, и Пак грубо сгребает его за плечо, почти дотягиваясь до рукоятки, дергает на себя, но тот словно ждал этого, резко выкручивается и наотмашь ударяет ногой сначала в колено, тут же выдергивает собственное плечо из захвата, и замахивается битой, со всей силой прикладывая её ровно в область левого плеча мужчины. Сонтэ на мгновение глохнет от простреливающей боли, рвется вперед с рыком, сгребая в ладони плотную ткань куртки на груди парня, вкладывая весь удар в свободный кулак и бьет того в бок. Но не слышит и звука, лишь сдавленное дыхание. Получает преимущество, ощущая в руках власть над чужим телом, только сейчас различая легкий, почти неуловимый запах чужого тела. Хватается за ладонь в перчатке, сжимающую рукоятку биты, почти вырывает из рук, когда удар оглушает его между ног, и Пак теряет ориентацию в пространстве. Новый удар оглушает его, и он тяжелым телом валится на пол, задевая головой приоткрытую дверцу шкафчика на кухне. Сознание мутнеет, боль скукоживается в разных частях тела, и он на мгновение отключается. Парень выпрямляется, горячим воздухом выдыхает в маску и поправляет куртку, крепко сжимая в руках биту, не отрывая взгляда от тела у ног. Поддев одну резинку за ухом, он стягивает маску и расплывается в голодной улыбке, обнажая зубы и слабо выделяющиеся клыки. Слюна на корне языка копится в предвкушении. Оставаясь еще какое-то время в прямой осанке с опущенной головой к Паку на полу, он медленно ведет взглядом по телу мужчины с головы до голых пят, замирает на мигающем браслете и возвращает внимательный взгляд на белёсый шрамик на тыльной стороне ладони. — Поиграем с тобой, Сонтэ? — шепчет мягким тоном и медленно присаживается рядом, придерживая биту между ног как опору.